02.06.2024
0

Поделиться

Орфей в свете архетипа и культуры

Сборник под редакцией Джеймса Хиллмана

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ

*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально


В греческой культуре и за её пределами, знаменитый и популярный, но игнорируемый и внушающий страх религиозному истеблишменту, отражающий противоречивое межкультурное наследие древних средиземноморских образов, Орфей на протяжении 3500 лет символизировал как «неуместную», так и магическую реальность, идею о том, что музыка обладает огромной силой, что есть не обязательно лишь божественный дар, но также и огромный человеческий ресурс, несущий очарование, гармонию и мир.


Оборачиваясь к Орфею

Кристин Даунинг

Там по простору они то рядом гуляют друг с другом,
То он за нею идет, иногда впереди выступает,
И не страшась, за собой созерцает Орфей Эвридику.

Эти строки из повествования Овидия о воссоединении Орфея с Эвридикой в Аиде после его смерти предполагают своего рода созидательный взгляд назад, который исходит из пережитого, оставленного позади страдания и полностью отличается от взгляда назад, сформированного нежеланием признать реальность утраты и смерти. Тело Орфея было растерзано, но тень, его душа, спускаясь в подземный мир, помнит все места, где он побывал прежде. И мы помним, что Орфей – внук титаниды Мнемозины, богини Памяти, и что, как и в случае со всеми божествами, ее дары могут принести и горе, и исцеление.

Кристин Даунинг, в течение почти 20 лет заведующая кафедрой религиоведения в Государственном университете Сан-Диего, сейчас является профессором исследований мифологии в институте Пасифика в Санта-Барбаре. Среди ее десяти книг присутствуют такие работы как «Богиня», «Боги среди нас», «Женские мистерии» и «Роскошь будущего».

Я давно очарована Орфеем и тем, как поэты древней Греции и наши современники вспоминали, переосмысливали и воссоздавали его образ. Возвращаясь к мифам об Орфее впервые за почти пятнадцать лет, я поражаюсь тому, как много нового можно открыть для себя в этой истории, гораздо больше, чем я раньше осознавала.

Пятнадцать лет назад меня сильнее всего впечатлило изложение этого мифа Овидия (и развитие этого повествования Рильке). Взглянув на эту историю с позиции женщины, я увидела Орфея, который, казалось, просто не мог признать, что его Эвридика – да, именно так – теперь принадлежала подземному миру. Теперь я ловлю себя на том, что хочу отдать должное Орфею Вергилия, Орфею, который крепко любит ее и действительно не знает, как без нее жить. Я хочу отметить, что верно и то, и другое, а также стремлюсь выйти за пределы идентификации с Эвридикой, настолько однозначной, что она ослепляет меня в моем собственном отношении к Орфею.

В мифе меня восхищает отчасти именно то, что один и тот же миф можно понимать по-разному, в зависимости от того, на какой аспект, какой эпизод, какую фигуру, какую версию мы направляем наше внимание. Чем внимательнее мы смотрим, тем больше мы начинаем оценивать, насколько каждая деталь, каждый вариант описания вписывается в общую картину, углубляет, усложняет ее.

Я также все больше и больше осознаю, каким образом мифы складываются в мифологию, как каждый из греческих мифов проникает во все остальные, включает в себя и подразумевает их, так что для того, чтобы полностью изложить какой-либо один миф, мы должны рассказать их все. (Это напоминает мне замечание Фрейда о том, что если двигаться по дорогам ассоциаций, содержащихся лишь в одном фрагменте сновидения, можно разобраться в жизни целиком.) Конечно, на самом деле мы не способны на это; но я надеюсь, вы оцените мою сдержанность в том, что я предпочту не рассказывать все истории, ведущие к мифу об Орфее и исходящие из него.

Мне также интересно то, как мифы переосмысливаются на протяжении веков и как именно такое переосмысление позволяет им жить дальше. Хотя у нас, конечно, нет прямого доступа к чисто устному слою в истории любого из греческих мифов, мы можем прочувствовать устную традицию бардов, лежащую сразу за Гомером, и получить некоторое представление о том, как эта традиция трансформируется в литературных эпосах, составленных Гомером и Гесиодом в конце восьмого века до н. э., и тогда мы действительно сможем увидеть, как эпический подход к мифам переосмысляется сначала поэтами-лириками поздней архаики, затем драматургами Афин пятого века и еще раз поэтами Рима времен Августа примерно четыреста лет спустя.

Действительно, одной из отличительных черт истории греческой мифологии является то, что в Греции, в отличие, например, от Египта или Израиля, истории рассказывали поэты, а не жрецы. Верховенство Зевса, количество богов олимпийского пантеона, четкое различие между различными богами и богинями были в действительности скорее делом рук Гомера и предшествующих ему бардов, нежели культом. Как заметил Геродот, именно Гесиод и Гомер принесли грекам теогонию, дали богам их имена, определили их атрибуты и функции и описали их формы.

Именно поэты изображали богов и богинь как членов патриархальной семьи, которой управлял Зевс. Именно поэты рассматривали их почти исключительно в антропоморфном виде и наделяли каждого настолько высоко индивидуализированной личностью, что ни одну богиню или бога невозможно спутать ни с кем другим. (Мне достаточно вставить несколько предложений из мифа о каком-либо греческом божестве, прежде чем слушатель, знакомый с греческой мифологией, сразу поймет, о какой именно богине или о каком боге идет речь.)

Учитывая, что мифы принадлежат поэтам, совсем не удивительно, что среди них есть миф о поэте – миф об Орфее. Конечно, Орфей нечто большее, чем только поэт, но миф начинается именно с этого. Это ядро, из которого все вырастает и вокруг которого собирается все остальное. Таким образом, чтобы понять историю Орфея, необходимо разобрать миф, а затем собрать его заново.

Миф продолжает дополняться, но, конечно, не из-за рациональных причин, не сознательно и преднамеренно, но благодаря действию воображения. Точно так же психологический комплекс раскрывается, вовлекает в своё поле другие объекты в сложном процессе ассоциации и присоединения более поздних переживаний (возможно, особенно переживаний страдания), которые добавляют ему многомерность и глубину.

В ранней Греции поэты считались обладателями ниспосланных богами шаманских способностей, магами. Их напевы, песни под аккомпанемент лиры, были заклинанием, чарами. В этой, все еще преимущественно устной культуре, основным способом передачи традиционных знаний была поэтическая речь. Голос поэта почитался как вдохновленный богами, как абсолютно надежный и авторитетный источник.

Орфей, по-видимому, был особенно интригующей фигурой для поэтов, поскольку, пересматривая его образ, они могли прояснить свой собственный поэтический опыт. Почти неизбежно то, что поэты связывают Орфея с основными темами, к которым они постоянно обращаются – с любовью и смертью. Это верно в отношении как поэтов древнего мира, так и многих поэтов современности, для которых, как и для Рильке, Орфей – сама поэзия:

Да, он – Орфей. Его метаморфоза
Жива в природе. И не надо знать
Иных имен. Восславим постоянство.
Певца зовут Орфеем.

(перевод Г. Ратгауза)

Хотя Орфей – столь важная мифическая фигура, в греческой литературе присутствует множество аллюзий на его миф, но нет полных описаний. Поскольку у Гомера нет даже упоминаний о нем, мы не знаем, сколько лет этому мифу, хотя орфики V века утверждали, что он восходит к далекой древности. Возможно, отсутствие Орфея в эпической литературе связано с тем, что эпические поэты сами считали себя вдохновленными музами бардами. Например, Гомер, для которого музы божественны, говорит нам, что его слова не вытекают из его собственного гения или личного опыта, но вдохновлены божеством и, тем не менее, также являются его собственным достижением:

Пению сам я себя научил; вдохновением боги Душу согрели мою.

(перевод В. А. Жуковского)

Музы, дочери Памяти (очевидно, естественная ассоциация в устной культуре, где поэт должен практически полностью полагаться на память), расширяют воспоминания поэта, чтобы он мог петь так, словно он сам присутствовал при описываемом им событии или слышал об этом от очевидца. То, что мы могли бы приписать воображению, Гомер возводит к действительному опыту, который разделяли с ним музы, которые находятся повсюду и посему все знают:

Вы, божества, – вездесущи и знаете все в поднебесной;
Мы ничего не знаем, молву мы единую слышим.

(перевод Н. И. Гнедича)

Гомер не упоминает об Орфее. Но в «Илиаде» Ахиллес изображен играющим на лире, в «Одиссее» и Нестор, и Одиссей представлены как одаренные сказители, и в обоих эпосах фигурирует профессиональный бард. В «Илиаде» рассказывается о Фамирисе, который хвастался, что может петь прекраснее Муз, и в наказание они отняли у него зрение, голос и память. В «Одиссее» Гомер изображает Демодока, слепого барда при дворе феаков, что часто рассматривается как своего рода автопортрет.

Другой великий эпический поэт, Гесиод, также говорит о музах, которые учат его прекрасно петь, вдыхают в него свой божественный голос и предупреждают:

Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.
Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем!

(перевод В. В. Вересаева)

Не упоминают об Орфее даже архаические лирики шестого века. Сапфо вдохновляла Афродита – не музы. Ее тема – любовь («Но я говорю, что самое прекрасное на этой темной земле – это тот, кого любишь»), и во многих ее стихах любовь видится через боль, которой она подвергает нас. Любовь отмечена своей быстротечностью, темы утраты и разлуки постоянно появляются вновь и вновь. Поэзия Сапфо показывает, каково это – ощущать действие богини любви в своей душе. Поэзия – это воспоминание, диалектика отсутствия и присутствия, посредством которой отсутствующий возлюбленный может быть представлен в настоящем через пробуждающее воспоминание поэта, посредством чего двое влюбленных, разделенных огромным расстоянием, могут соединиться через их общие воспоминания.

Возможно, только в несколько более поздний период, когда с распространением грамотности заявления поэтов о сверхъестественном происхождении их слов могли быть восприняты с подозрением, Орфей становится необходимым. Что мы знаем точно, так это то, что Орфей впервые появляется в литературе в конце шестого века. В этих самых ранних упоминаниях Орфей изображается выходцем из Фракии, традиционного места зарождения дионисийского культа. Доддс считает, что именно во Фракии греки впервые соприкоснулись с шаманизмом, и видит четкие связи между аспектами мифа об Орфее и шаманскими верованиями о птицах и зверях, призываемых песней мага, и о путешествиях в подземный мир с целью вернуть украденные души.

Таким образом, с самого начала существует связь между Орфеем и Дионисом, по крайней мере неявная. Но Орфей также считается сыном Аполлона. Действительно, У.К.Ч. Гатри в своем обширном исследовании мифа заключает, что невозможно узнать, был ли Орфей изначально даймоном подземного мира (который появляется только если его призвать), хтоническим божеством, подобным Дионису, или последователем Аполлона. Это говорит о том, что серьезное отношение к связи с обоими богами важно для понимания образа Орфея. Похоже, этот миф, по крайней мере отчасти, посвящен теме противоречий между творящей силой искусства, связанной с Аполлоном, и разрушительной смертоносной силой страсти, связанной с Дионисом. Мы увидим, что миф можно прочесть – и читали, – двояко: как миф о торжестве искусства – или о смерти.

Внимательное прочтение мифа может также заставить нас отказаться от слишком простого антитетического понимания отношений между Аполлоном и Дионисом, порожденного неверным прочтением Ницше. Дельфийский Аполлон вполне дионисийский; орфический Дионис вполне аполлоничный! И Аполлон, и Дионис связаны с музыкой: Аполлон – с лирой, сладкая мелодия которой идеально подходит для сопровождения песни; Дионис – с авлосом, двойной тростью, волнующие звуки которого заглушают человеческий голос.

Как гласит легенда, Аполлон подарил Орфею лиру, которую в свою очередь давным-давно подарил ему Гермес. Согласно «Гомеровскому гимну Гермесу», бог-младенец, рожденный утром, к полудню уже играет на лире. Выбравшись из колыбели, он замечает черепаху и сразу же решает сделать себе из ее панциря музыкальный инструмент. Через несколько минут он ловко выкрадывает коров Аполлона, а затем ему удается успокоить оправданный гнев старшего брата по поводу кражи, играя на лире. «О скоторез, – обращается к нему Аполлон, – мирно отныне с тобою, я думаю, мы разойдемся. Никогда ни к чему еще сердце мое не лежало больше, чем к этим деяньям искусным, явленным тобою». «Пой и играй на кифаре и праздник устраивай пышный, в дар ее взяв от меня – отвечает Гермес, – Ты же, друг, дай мне славу за это». Возможно, нам следует с самого начала запомнить эту ассоциацию лиры с хитростью, со словами лжи.

Как считается, Афина изобрела авлос, но затем быстро выбросила его, когда обнаружила, каким уродливым становится ее лицо во время игры на нем. Марсий (сатир и, таким образом, фигура, явно связанная с Дионисом) нашел выброшенный инструмент. Более того, он научился играть на нем так искусно, что вызвал Аполлона на состязание, которое должны были судить Музы и которое бог обманным путем выиграл.

Мать Орфея была одной из этих муз, и не просто музой, а Каллиопой, чье имя означает «прекрасноголосая», той, которую Гесиод назвал верховенствующей. Именно Каллиопа помешала Афродите, наградив Персефону Адонисом на треть каждого года, и именно она (у Овидия) рассказывает историю Деметры и Персефоны – и рассказывает ее так, чтобы вся вина легла на Афродиту. (Поэтому, возможно, мы не должны удивляться, обнаружив, что автор второго века н.э. Гигин обвиняет в смерти Орфея Афродиту, которая заставила фракийских женщин так страстно влюбиться в овдовевшего Орфея, что они разорвали его на части в стремлении обладать им).

Но мы забегаем вперед. Начнем с того, что Орфей был родом из Фракии и играл на лире. В самых ранних литературных источниках упоминается, что он участвовал в походе аргонавтов. Таким образом, в своих мифах греки представляли Орфея современником Геракла и других героев эпохи, предшествовавшей Троянской войне, хотя несколько скептически настроенный Геродот отмечал, что ни одна из поэм, где фигурирует Орфей, не может быть датирована ранее чем шестым веком. Согласно легенде Орфея взяли на борт «Арго» по предложению Хирона (старого мудрого кентавра, который был учителем Ясона, Асклепия, Актеона и Ахилла). Его главной задачей было выполнять роль певца, который бы помогал гребцам работать слаженно, задавая ритм, но его прекрасное пение принесло гораздо больше пользы. Сначала он уговорил сопротивляющийся корабль спуститься на воду, а затем, в самом начале путешествия, помог подавить драку матросов. Позже корабль смог благополучно проплыть мимо Сирен, поскольку песня Орфея заглушила их голоса. Он также зачаровал Симплегады и даже усыпил дракона в Колхиде, чтобы Ясон мог безопасно выкрасть золотое руно, которое грозный зверь должен был охранять. Кое-что из этого, конечно, является более поздним развитием истории, но уже в архаической лирике Симонида мы слышим, как пение Орфея обладало силой зачаровывать диких зверей: «в гармонии с его прекрасной песней над его головой кружит бесчисленное множество птиц, а из синего моря выпрыгивают рыбы».

Есть намёки в раннем периоде на превосходство поэта над героем – ибо именно песни поэтов даруют героям их славу, их бессмертие. И сама тесная связь музыканта и мага, поэта и притворщика уже означает, что на Орфея будут смотреть с уважением – и с подозрением.

Таков Орфей самого раннего изобразительного искусства – Орфей со своей лирой и зачарованными зверями. Ни путешествия в подземный мир, ни Эвридики, ни расчленения.

Затем, в пятом веке до нашей эры, возникают истории о катабазисе, путешествии в подземный мир, словно единственная задача, стоящая перед поэтом-заклинателем зверей – зачаровать силы, правящие подземным миром. Новые легенды гласят, что Орфей отправился в подземный мир с целью спасти душу, хотя цель этого спасения на данный момент не определена, не названа. Это путешествие напоминает путешествие в подземный мир Диониса с целью спасти свою мать Семелу и привести ее на Олимп, где она, как мать бога, по его мнению, и должна жить. Дионис преуспевает в своем замысле, как, по нашему предположению, и Орфей в самых ранних версиях мифа. Благодаря своему успеху Орфей становится тем, кто, как полагают, познал тайны смерти и возрождения и может поведать их другим.

На эту версию нисхождения Орфея явно повлияла орфическая традиция, в которой Орфей фигурирует как пророк, возможно, даже как основатель эсхатологического мистицизма, ориентированного на Диониса. (Аполлодор утверждал, что Орфей изобрел дионисийские мистерии; Диодор добавил, что он внес множество новых форм в оргиастические обряды, ранее связанные с богом экстаза.) Вероятно, именно орфики первыми ввели в миф об Орфее тему расчленения, тему, которая так явно перекликается с мифом о Дионисе, где его разорвали на части титаны. В орфическом контексте расчленение Орфея, как и Диониса, понимается как ритуальный акт, связанный с обновлением и возрождением, ассоциирующийся как с растительным плодородием, так и с инициацией. В этом контексте смерть Орфея не представляет неудачу или наказание: посредством этого акта Орфей исполняет свое предназначение и уподобляется богу.

В утраченной пьесе Эсхила об убийстве Орфея упоминается, что он отправился в Аид «из-за своей жены» (первое известное упоминание об этой фигуре, хотя больше о ней ничего не сказано). Эсхил говорит об Орфее, который отвернулся от Диониса и обратился к Аполлону, находясь в подземном мире (возможно, потому, что тьма Аида заставила его стремиться к свету), и погибшем от рук дионисийских менад, разгневанных тем, что он отверг их бога. Как и убийство Пенфея, на которое ссылается пьеса, эта смерть была представлена как подчеркивающая цену сопротивления Дионису. Джейн Харрисон предполагает, что Эсхил, возможно, сочувствовал убийству менадами слишком орфического Орфея, который предал «настоящего» Диониса, «безумного, сводящего с ума бога вина», превратившись в аскета.

Но это истории об проваленном испытании; первое упомянутое литературное упоминание о нисхождении в подземный мир в качестве спасательной миссии, появляется в ранней пьесе Еврипида «Алкеста». В этой ранней пьесе после добровольной смерти своей жены Адмет восклицает:

О, если б
Орфея мне слова и голос нежный,
Чтоб умолить я Персефону мог
И, гимнами Аида услаждая,
Тебя вернуть. Клянусь, ни Кербер адский,
Ни на весло налегший там Харон
Желаний бы во мне не охладили,
Пока б тебя я солнцу не вернул…

Намек на Персефону, которая действительно вернулась в верхний мир, и весь тон этой жалобы наводят на мысль об Орфее, который преуспел в своей миссии. Но в последней песне хор говорит, что нигде не нашел свидетельств тому, что есть сила страшнее судьбы – над ней не властны ни песни Орфея, ни целебные снадобья Асклепия. Оба этих сына Аполлона пытались победить смерть – Асклепий в начале своей карьеры бога-целителя, когда попытался использовать мощное целебное зелье, данное ему Афиной, чтобы вернуть к жизни героев, которых, по его мнению, несправедливо обрекли на преждевременную кончину мстительные боги, – и оба потерпели неудачу. Таким образом, хор поет о безнадежности, о невозможности победы над смертью как раз перед тем, как Гераклу с помощью грубой силы удается вернуть Алкесту в верхний мир. Таким образом, Еврипид сохраняет двойственность мифа: мог ли Орфей преуспеть или он должен был потерпеть неудачу? В его последней (по другим сведениям предпоследней) пьесе «Ифигения в Авлиде» его героиня вторит словам Адмета: «Волшебных уст Орфея не дано, родной мой, дочери твоей», – взывает Ифигения к Агамемнону. Но она знает, что живет в суровом реальном мире, где даже слезы дочери не имеют силы. Хватит мифов, как бы говорит она. 

Первоначально миф об Орфее, кажется, прославляет силу искусства, способную победить смерть – это понимание кажется не более чем развитием представления о поэзии как о силе. Но для того, чтобы была настоящая история об Орфее, ему, возможно, нужно потерпеть настоящее поражение, точно так же, как в истории о Деметре и Персефоне им нужно пережить разлуку. Постоянный успех, любовь без препятствий не делают историю. Вполне возможно, что в «Пире» Платона Орфей впервые представлен как потерпевший неудачу в своей попытке. Как говорит нам Федр, это произошло потому что он любил недостаточно. Недостаточно, чтобы умереть вместе с женщиной, которую он потерял:

Зато Орфея, сына Эагра, они спровадили из Аида
ни с чем и показали ему лишь призрак жены, за которой
тот явился, но не выдали ее самой, сочтя, что он,
как кифаред, слишком изнежен, если не отважился, как
Алкеста, из-за любви умереть, а умудрился пробраться
в Аид живым. Поэтому боги наказали его, сделав так,
что он погиб от рук женщин.

В некоторых из более ранних диалогов Платон, кажется, отзывается об Орфее одобрительно. Например, в «Апологии» Сократ говорит о том, что с нетерпением ждет встречи с Орфеем, Мусеем, Гесиодом и Гомером в другом мире. Но все же чаще он критикует искусство Орфея, которое, как и риторика софистов, опирается на эмоции и на гипнотическое убеждение. В мифе об Эре в конце «Государства», в котором Сократ воображает души умерших, выбирающих свою следующую жизнь, он говорит нам, что Орфей выбрал стать лебедем «из-за ненависти к женскому роду, так как от них он претерпел смерть, его душа не пожелала родиться от женщины». Таким образом, критика, высказанная Федром в «Пире», не противоречит некоторым из этих более ранних отсылок. Но здесь она более резкая. Ибо раньше философ, подозрительно относящийся к поэзии, критиковал Орфея в основном за то, что он был успешным поэтом. Но здесь его критикуют за неудачи как любящего, за то, что он любит недостаточно, за то, что довольствуется фантомом, образом своей возлюбленной, и даже не признает, что это на самом деле не она. (Очевидно, здесь прослеживается ссылка на фантазию Стесихора, подхваченную в «Елене» Еврипида, на то, что настоящая Елена никогда не была в Трое, что и греки, и троянцы были обмануты фантомной Еленой.) Так, для Платона Орфей потерпел неудачу в своей миссии – не из-за нарушенного табу, не потому, что ему было запрещено оборачиваться к своей невесте, возвращая ее в верхний мир, как в версиях Вергилия или Овидия, – а из-за несостоятельности характера.

Также в «Пире» Платона впервые представлен Орфей, идущий спасать конкретную любимую женщину, хотя там она до сих пор остается безымянной. Позже, в четвертом веке, возлюбленная дева получает имя – Ариопа, что означает «дикоголосая», подходящее имя для фракийской нимфы или наяды. По словам Гатри, имя Эвридика не фигурировало в мифе до первого века до нашей эры.

Также в эллинистический период Орфей начинает ассоциироваться с мужской гомосексуальностью, этот мотив, вероятно, введен, чтобы помочь объяснить его смерть от рук женщин. Согласно раннему эллинистическому повествованию музы собрали вместе части тела Орфея и похоронили их – Джейн Харрисон предполагает, что эти музы – это менады, оправившиеся от своего безумия, и сравнивает связь между обезумевшими менадами и нежными музами со связью между Дионисом вакханок и Дионисом орфиков, а также со связью между эриниями и эвменидами в «Орестее» Эсхила.