Лафкадио Хирн
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
СВОЕОБРАЗИЕ И ОЧАРОВАНИЕ
Большая часть первых впечатлений о Японии, записанных путешественниками, — это приятные впечатления. И правда, характер человека, у которого Япония не вызывает эмоционального отклика, чрезмерно суровый — или же в нём недостаёт восприимчивости. Эмоциональный отклик сам по себе и есть подсказка к решению проблемы; а проблема эта заключается в характере нации и её цивилизации.
Моё собственное первое впечатление о Японии — о той Японии, которую заливают яркие солнечные лучи прекрасным весенним днём, — несомненно, весьма схоже с большинством подобных впечатлений. Я особенно хорошо помню ощущение чуда и восторга при виде этого зрелища. Чудо и восторг никуда не делись; они до сих пор часто посещают меня время от времени, даже после четырнадцати лет пребывания здесь. Однако причину этих чувств было сложно понять или хотя бы угадать, ведь я до сих пор не могу утверждать, что знаю о Японии многое…
Давным-давно мой лучший друг-японец сказал мне незадолго до своей смерти: «Когда через четыре-пять лет ты осознаешь, что совсем не можешь понять этих японцев, то только тогда ты начнёшь кое-что понимать о них». Когда я обнаружил, что предсказание моего друга сбылось, и что я совершенно не могу понять японцев, то почувствовал, что, наконец, способен предпринять попытку написать этот очерк.
На первый взгляд, внешнее своеобразие всего в Японии вызывает (по крайней мере, в некоторых умах) странное волнение, которое невозможно описать, — ощущение инаковости, которое мы испытываем только когда сталкиваемся с чем-то совершенно незнакомым. Вы обнаруживаете, что идёте по странным маленьким улочкам, заполненным странными маленькими людьми, одетыми в платья и сандалии странного вида; и по виду этих людей вы едва ли можете определить даже их пол. Дома построены и обставлены таким образом, который чужд вашему опыту; и вас поражает то, что вы не можете угадать назначение и смысл бесчисленных предметов, лежащих на прилавках магазинов. Посуда невообразимого назначения; кухонные приборы загадочных форм; символы таинственных верований, недоступные для понимания; странные маски и игрушки, наводящие на воспоминания о богах и демонах; такие же странные фигурки самих богов с чудовищными ушами и улыбающимися лицами — всё это вы видите, проходя мимо; но ко всему прочему вы можете обнаружить телеграфные столбы и печатные машинки, электрические лампочки и швейные машины.
Повсюду, на знаках и вывесках, на спинах прохожих вы увидите удивительные китайские иероглифы, и волшебный вид этих начертаний задаёт главенствующий тон всему зрелищу. Дальнейшее знакомство с этим фантастическим миром нисколько не приглушит ощущение своеобразия, возникшего при первом знакомстве. Вскоре вы обнаружите, что даже физические действия людей вам незнакомы, что они делают свою работу способами, противоположными западным способам. Инструменты имеют удивительные формы и используются удивительными способами: кузнец сидит перед наковальней на корточках и использует молот так, как западный кузнец сумел бы использовать только после длительной практики; плотник не толкает, а тянет на себя свои удивительные рубанок и пилу. Левая сторона всегда правильная, а правая — всегда неправильная; ключ в замке нужно поворачивать в противоположную привычной нам сторону.
Г-н Персиваль Лоуэлл справедливо заметил, что японцы говорят задом наперёд, читают задом наперёд, пишут задом наперёд, и что это — «всего лишь А, Б и В букваря наших различий». Ведь манера писать задом наперёд имеет очевидно эволюционные причины; а требования японской каллиграфии в достаточной степени объясняют, почему художники ведут кисть от себя, а не по направлению к себе. Но почему же вместо того, чтобы вдевать нитку в игольное ушко, японские швеи надевают игольное ушко на кончик нитки?
Возможно, самым примечательным из всех возможных примеров действий-антиподов можно назвать японское искусство фехтования. Мечник, наносящий удар двумя руками, не тянет меч на себя в момент удара, но толкает его от себя. Он делает это, как остальные азиаты, не по принципу клина, но по принципу пилы; но там, где мы действительно обнаруживаем движение к себе, мы ожидаем движение от себя…
Такие и другие подобные непривычные действия могут вызвать предположение о существовании людей мало схожих с нами анатомически, как население другой планеты — предположение об анатомических различиях. Однако никаких таких различий не существует; и все эти различия, вероятно, подразумевают не столько человеческий опыт, полностью независимый от опыта ариев, сколько опыт эволюционно более поздний, чем наш собственный.
Тем не менее, этот опыт должен был быть весьма неординарным. Его проявления не просто поражают, но и восхищают. Идеальна точность исполнения, лёгкая прочность и изящество предметов, способность получать наилучший результат с помощью наименьших затрат материала, достижение механических целей наиболее простыми из возможных способов, понимание эстетической ценности неправильности, утончённость и изящество во всём, чувства, передаваемые с помощью цветов и оттенков — всё это должно без промедления убедить нас в том, что нашему Западу стоит кое-чему поучиться у этой отдалённой цивилизации, и не только в вопросах искусства и вкуса, но и в таких вопросах, как экономия и практичность.
Эти удивительные предметы из фарфора, эти поразительные вышивки, эти чудеса из лака, слоновой кости и бронзы, развивающие воображение непривычными способами, привлекают нас не варварской вычурностью. Нет: это продукты цивилизации, которая стала, пребывая в своих собственных рамках, настолько утончённой, что лишь художник способен судить о её предметах, — цивилизация, которую может назвать неполноценной только человек, считающий неполноценной греческую цивилизацию, существовавшую три тысячи лет назад.
Однако глубинное своеобразие этого мира — психологическое своеобразие — поражает гораздо больше, чем видимое и поверхностное. Вы понимаете всю его глубину после того, как обнаруживаете, что ни один взрослый человек Запада не может в совершенстве овладеть японским языком. На Востоке и на Западе фундаментальная часть человеческой натуры — его эмоциональная основа — во многом одинаковы: психологические различия между японским и европейским ребёнком трудно уловить. Однако по мере взросления разница менталитета быстро разрастается и расширяется, пока не становится не поддающейся описанию во взрослом возрасте. Ментальная надстройка японцев обретает такую форму, которая не имеет ничего общего с западным психологическим развитием: выражение мыслей подчиняется правилам, а проявление эмоций подавляется настолько, что это ошеломляет и поражает. Идеи этого народа не такие как наши идеи; их проявления чувств не такие, как у нас; их нравственная жизнь открывает перед нами либо ещё не изведанные, либо давно забытые области мыслей и эмоций.
Любое японское предложение, переведённое на европейский язык, представляет собой безнадёжную бессмыслицу, а буквальный перевод на японский простейшего английского предложения вряд ли будет понятен японцу, который никогда не изучал какой-нибудь из европейских языков. Если даже вы выучите все слова из японского словаря, то это не поможет вам быть понятым, если вы заговорите, только если вы не научились ещё и думать, как японец — то есть, думать задом наперёд, вверх ногами и шиворот-навыворот, думать так, как это незнакомо ариям. Опыт изучения европейских языков поможет вам выучить японский настолько же, насколько это помогло бы вам выучить язык обитателей Марса. Чтобы пользоваться японским языком так же, как японцы, вам пришлось бы родиться заново и полностью перестроить свой разум, начиная с самого его основания.
Возможно, что человек европейского происхождения, рождённый в Японии и привыкший с детства говорить на местном языке, сможет сохранить впоследствии «инстинктивное» знание языка, и только это поможет ему адаптировать его ментальные реакции к любой японской реальности. Есть один человек по фамилии Блэк, чьё знание японского языка подтверждается тем, что он способен хорошо зарабатывать как профессиональный рассказчик (ханасика). Однако это случай из ряда вон выходящий… Что касается литературного языка, должен лишь отметить, что для его изучения нужно гораздо больше, чем знание нескольких тысяч китайских иероглифов. Можно утверждать, что ни один житель Запада не сможет перевести литературный текст — на самом деле, даже среди японских учёных мало людей, способных на это — и, хотя попытки со стороны многих европейцев заслуживают нашего восхищения, ни одну из их работ нельзя представлять публике без помощи японцев.
В той мере, в которой внешняя самобытность Японии наполнена красотой, внутренняя её самобытность обладает своим очарованием — внутренним очарованием, отражающимся в повседневной жизни людей. Привлекательные стороны этой жизни, связанные с различиями, измеряемыми десятками столетий, не видны обычному наблюдателю; только такой учёный ум, как г-н Персиваль Лоуэлл, способен моментально распознать проблему. Менее искушённый иностранец, если он достаточно восприимчив, всего лишь испытывает удовольствие и озадаченность, и пытается объяснить те социальные явления, которые очаровали его, с помощью своего опыта счастливой жизни на этом краю земли.
Давайте предположим, что у него достаточно средств, чтобы прожить полгода или год в каком-либо старомодном городке в глубинке. С самого начала своего пребывания здесь он непрестанно находится под впечатлением от постоянной доброты и радушия окружающих его людей. В отношении людей друг к другу, как и в их отношении к нему самому, он будет обнаруживать непрестанное дружелюбие, такт и добродушие, которые до этого он встречал только в узком кругу друзей. Каждый приветствует каждого с приветливым видом и любезными словами; улыбки на лицах неизменны; самые обыденные случаи повседневной жизни преображаются под влиянием любезности настолько безыскусной и безупречной, что она, кажется, идёт от самого сердца, а не выработана в результате обучения. При любых обстоятельствах определённая внешняя доброжелательность всегда на месте: неважно, что происходит — буря или пожар — дружеские приветствия, лучезарная улыбка и изящный поклон, вежливый вопрос о делах и стремление угодить делают существование прекрасным.
Религия не омрачает этого сияния: во время молитв Буддам и божествам люди улыбаются; дворики храмов — это площадки для детских игр; а на территориях больших святилищ, которые являют собой места для празднований, а не уединения, возводят танцевальные платформы. Семьи повсеместно демонстрируют кротость: никто не ругается на людях, не выкрикивает грубости, не плачет и не сетует. Кажется, что этим людям незнакома жестокость, даже по отношению к животным: можно видеть, как в город направляются крестьяне, смиренно бредущие рядом со своими лошадьми и быками, помогающие своим бессловесным спутникам нести ношу, и не использующие при этом хлыстов или прутьев. Извозчики скорее свернут со своего пути, даже при весьма искушающих обстоятельствах, чем наедут на нерасторопную собаку или глупую курицу.
Можно очень долго прожить посреди такого окружения и не обнаружить ничего, что могло бы омрачить удовольствие от подобного опыта. Конечно же, то, о чём я говорю, уже отживает; но такое поведение всё ещё можно встретить в отдалённых районах. Я жил в местности, где за сотни лет не было ни одного случая воровства — где тюрьмы, построенные в эпоху Мэйдзи, стоят пустыми и ненужными — где люди не запирают дома ни днём, ни ночью. Это знакомо каждому японцу. В таких местностях вы можете предположить, что доброжелательность, которую к вам проявляют как к иностранцу, — результат официального распоряжения властей; но как тогда объяснить благожелательность местных жителей друг к другу?
Когда вы не видите ни грубости, ни жестокости, ни нарушений законов, и понимаете, что такой социальный уклад существует веками, вас посещает искушение поверить, что вы попали в царство людей высокой морали. Вся эта мягкая урбанистичность, безукоризненная честность, безыскусная добросердечность в словах и поступках; вы можете принять всё это за непосредственную доброту сердец. А простота, которая восхищает вас, — это не варварская простота. Здесь каждый образован; каждый умеет писать и красиво говорить, умеет сложить стих и ведёт себя вежливо. Здесь повсюду чистота и хороший вкус, в домах светло и чисто. Ежедневное принятие ванны — повсеместная традиция. Как можно не попасть под очарование цивилизации, в которой каждые отношения, по всей видимости, строятся на альтруизме, каждое действие вызвано долгом, и каждый предмет — это предмет искусства?
Вы не можете устоять и радуетесь такому укладу, и вас возмущает, когда его называют «языческим». И, соразмерно альтруизму внутри вас самих, эти люди способны без видимого усилия сделать вас счастливыми. Сама простота такой среды — это безмятежное счастье: ощущение похоже на сон, в котором люди приветствуют вас именно так, как вы хотели бы, говорят то, что вы хотели бы услышать, и делают для вас то, что вы хотели бы, — люди, что бесшумно движутся в пространстве совершенного покоя, окутанные туманным сиянием. Да, эти волшебные создания могут долго дарить вам мягкое блаженство сна.
Но рано или поздно, если вы проживёте среди них достаточно долго, окажется, что у вашего удовольствия много общего со счастьем сновидений. Вы никогда не забудете этот сон — никогда; но, в конце концов, он развеется, как та весенняя дымка, которая придаёт японским пейзажам его сверхъестественное очарование в утренние часы солнечного дня. На самом деле, вы во плоти попали в волшебную страну, в мир, который никогда не будет вашим. Вы переместились из вашего столетия, через огромные пространства исчезнувшего времени, в забытую эпоху, в исчезающий век, назад к чему-то столь древнему, как Египет или Ниневия.
Вот в чём заключается секрет своеобразия и красоты окружающих вещей, секрет волнения, которое они вызывают, — секрет волшебного очарования этих людей и их жизненного уклада. Fortunate mortal! Течение времени повернулось для тебя вспять! Но помни, что всё здесь — наваждение, что ты попал под чары мёртвых, что свет и цвета, и голоса, в конце концов, растворятся в пустоте и тишине…
Некоторые из нас часто мечтают о том, чтобы ненадолго попасть в прекрасный исчезнувший мир греческой культуры. Вызванное первым впечатлением от очарования греческого искусства и философии, это желание посещает нас задолго до того, как мы осознаём истинный уклад античной цивилизации. Если бы наше желание исполнилось, мы определённо обнаружили бы, что не в состоянии приспособиться к таким условиям жизни — не столько потому, что нам было бы трудно привыкнуть к окружающей среде, сколько из-за гораздо большего затруднения: научиться чувствовать так, как чувствовали люди примерно три тысячи лет назад. Несмотря на все исследования античной Греции, что проводились ещё со времён Возрождения, мы всё ещё не в состоянии понять многие аспекты жизни в Древней Греции: например, ни один современный человек не способен ощутить те эмоции и чувства, к которым взывает великая трагедия «Эдип».
Тем не менее, мы значительно превзошли своих предшественников восемнадцатого века в понимании греческой цивилизации. Во времена Французской революции считалось, что можно возродить во Франции уклад Греческой республики и обучать детей по системе Спарты. Сегодня мы понимаем, что ни один человек, сформировавшийся в современной цивилизации, не найдёт для себя счастья в условиях такого социалистического деспотизма, который существовал во всех городах античного мира до римского завоевания. Мы не смогли бы влиться в древнегреческую жизнь, даже если бы она возродилась для нас, и не смогли бы стать её частью, как не можем изменить свою ментальную идентичность. Но как много мы готовы отдать за то, чтобы просто посмотреть на эту жизнь, испытать радость от посещения праздника в Коринфе или поприсутствовать на Панэллинских играх!..
Тем не менее, увидеть возрождение исчезнувшей греческой цивилизации, пройтись по Кротону Пифагора или по Сиракузам Феокрита — это не большая привилегия, чем доступная сейчас возможность исследовать жизнь в Японии. Поистине, с эволюционной точки зрения, это была бы меньшая привилегия, поскольку Япония предоставляет нам живые сцены более древних и психологически более отдалённых от нас обычаев, чем в любой греческий период, с которыми нас близко познакомили искусство и литература.
Вряд ли мне стоит напоминать, что цивилизацию, менее развитую, чем наша, и интеллектуально отдалённую от нас, нельзя считать низшей во всех отношениях. Эллинистическая цивилизация в лучшем случае представляет собой раннюю стадию социологической эволюции; но её искусство всё ещё являет собой высший и недостижимый для нас идеал красоты. Так и в значительной степени архаичная цивилизация древней Японии достигла такого уровня эстетической и нравственной культуры, безусловно заслуживающего нашего восхищения и похвал. Только человек неглубокого ума — очень неглубокого ума — станет называть лучшее в этой культуре низшим.
Однако японская цивилизация интересна в той мере, которой, возможно, нет аналогов на Западе, поскольку она представляет нашему вниманию множество последовательных слоёв чуждой нам культуры, наложенных на простую коренную основу, и составляющих нечто поразительное по своей сложности. Большая часть этой чуждой нам культуры — китайская, но она косвенно связана с истинным предметом настоящих исследований. Интересный и удивительный факт заключается в том, что, несмотря на все наслоения, изначальный характер этого народа остаётся всё ещё узнаваемым.
Настоящее чудо Японии следует искать не во многочисленных заимствованиях, в которые она облачилась, подобно принцессе древних времён, которую наряжали в церемониальное платье, состоящее из двенадцати слоёв разных цветов и текстур, наслаиваемых друг на друга так, чтобы они были видны друг над другом у горловины, на рукавах и у подола — нет; настоящее чудо — тот, кто носит всё это. Ведь интерес к костюму заключается не столько в красоте его формы и расцветки, сколько в его значимости как идеи, как в том, что отражает нечто в сознании того, кто придумал или перенял его.
А главная примечательность древней японской цивилизации заключается в том, как она выражает характер народа — характер, который остался по большей части неизменным, несмотря на все перемены периода Мэйдзи. Пожалуй, «намекает» будет более точным словом, чем «выражает», поскольку этот характер народа скорее угадывается, чем проявляется. Пониманию этого характера могли бы помочь определённые знания о его истоках, однако такими знаниями мы пока что не располагаем. Этнологи соглашаются в том, что японский народ образовался в результате смешения других народов, и что преобладающая составляющая здесь — монголы; однако эта преобладающая составляющая представлена двумя очень разными типами — один тип утончённый и почти что женственный, а другой — коренастый и сильный. Известно, что китайские и корейские составляющие проживают среди населения определённых регионов; также есть значительная примесь айнов. Есть ли составляющие малайцев или полинезийцев, выяснить не удалось. Таким образом, с уверенностью можно сказать, что эта раса возникла в результате смешения многих, и что народы, которые изначально объединялись, смешались настолько, что сформировали в результате длительного социального взаимодействия достаточно единый характер. Хотя этот характер легко различим в отношении некоторых его аспектов, он всё же содержит множество загадок, которые очень трудно объяснить.
Тем не менее, более глубокое его понимание стало довольно важным. Япония включилась в мировую конкурентную борьбу, а чего будет стоить народ в этой борьбе, зависит от его характера, как и от его силы. Мы можем узнать кое-что о японском характере, если разберёмся в природе условий, которые его сформировали — великие общие факты морального опыта нации. И эти факты выражаются или предполагаются в истории народных верований и в истории таких социальных институтов, которые произошли от религии и развились из неё.