Альфред Риби
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
ГЛАВА 2
ЭСКАПИЗМ
И ВРАЖДЕБНОСТЬ
К ПРИРОДЕ
Поздний эллинизм и ранняя классическая культура Греции совершенно по-разному относились к природе. В классический период люди полностью проживали жизнь в этом мире; они наслаждались её многочисленными красотами и приятными аспектами. Природа полнилась нуминозным. Нимфы, сатиры, дриады, наяды, паны и другие большие и малые демоны населяли каждый источник воды, каждый тростник, стадо и дерево. Реки были богами, которым приносили жертвы; у каждого города было свой источник. Почитали даже ветры и устраивали в их честь культы, так что дожди приходили, принося плодородие растительности. Сенека так выражает это классическое отношение к природе в письме к Луцилию:
Если тебе встретится роща, где то и дело попадаются старые деревья выше обычного, где не видно неба из-за гущины нависающих друг над другом ветвей, то и высота стволов, и уединенность места, и удивительная под открытым небом тень, густая и без просветов, — все внушит тебе веру в присутствие божества. Или если пещера в глубоко изъеденных скалах несет на своих сводах гору, если выкопана она не руками, а стала столь просторной от естественных причин, то душа у тебя всколыхнется предчувствием святыни. Мы чтим истоки больших рек, ставим алтари там, где из-под земли вдруг выбиваются обильные потоки, поклоняемся горячим источникам, многие озера для нас священны из-за их темных вод или безмерной глубины.
Такое позитивное отношение к природе изменилось во времена эллинизма; природа всё больше казалась угрозой. «Халдейские оракулы», сохранившиеся со второго столетия, предупреждают:
В Природу не всматривайся: имя её вершит Судьбу. (49,12)
Синезий Киренский (ок. 400 г. н. э.), благородный философ-неоплатоник и автор гимнов, занял промежуточное положение между голосом «Халдейских оракулов» и Библией. Он утверждал, что его гимны написаны под божественным вдохновением. Он заявляет:
Сокройся под землю длинный след змей, и [ты], крылатый змей, сокройся под землю, [ты -] демон материи, облако душ, призраколюбец, науськивающий [на нас] своих псов во время наших молитв.
Как и все символы, змея глубоко амбивалентна — она обладает и позитивным, и негативным значением. В гимне Синезия она изображена в гнетущем аспекте как «демон материи». Напротив, в поздней алхимии змея воплощает материю как амбивалентная меркуриальная змея или как уроборос. Последний не только негативный, он служит образом вечного, постоянного обновления и вечного возвращения. Как пожирающая себя змея или дракон, поедающий свой хвост, уроборос оплодотворяет себя, убивает себя и снова восстаёт из самого себя. Это внешний океан, текущий вокруг мира и становящийся тьмой внешней.
В христианстве фигура крылатой змеи или дракона обычно связана с дьяволом, но парадоксальным образом появляется в образе Христа как медного змея, поднятого на шесте (Ин. 3:14). Что это за змея?
У Исаии левиафан — это призрачная свернувшаяся змея, обитающая в море, которую Господь сразит своим мечом (Ис. 27:1). В христианских евангелиях писцов и фарисеев обличают как лицемеров, змей и гадюк, которым уготованы адские муки. В Откровении Иоанна даже начинается война на небесах: «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним» (Откр. 12:9). Так что теперь, когда небеса очищены от зла, жителям земли приходится иметь дело с этим изгнанным зверем.
Изгнание змея умиротворяет парадоксальную природу божества, то есть изначальное сосуществование добра и зла в божественной реальности. Это сдвигает дуальность из внутрибожественной сферы в дуальные области небес и земли или Бога и его Творения. Признание такого раскола изначального единства очевидно в гностицизме, где светлая и совершенная Плерома противостоит неудачному творению. Земля, в которую Бог отправил изгнанного тёмного Змея, становится долиной плача (Пс. 83:7), и люди жаждут избавления от земного существования. Такое анти-материальное чувство глубоко укоренилось в эллинистических религиях спасения.
Гностики размышляли, как совершенный Бог мог создать такой несовершенный мир; они сделали вывод, что несовершенство можно объяснить только подчинённым демиургом. Из этого представления порой возникала несколько аскетическая и эскапистская тенденция; эта установка широко распространилась в первые столетия нашей эры. Но принятие негативного или пессимистического мировоззрения не означает, как часто думают, что гностики были просто пессимистами. Признающий тьму и слабость этого мира, не считающий этот мир наилучшим из миров и тоскующий об утраченном доме не просто слепой пессимист. Такие признания и томления, по всей видимости, составляют часть всеобщего человеческого опыта.
Дракон и змея — это типичные символы трансформации, потому что они сбрасывают кожу и так возрождаются. Изгнание змеи с небес на землю повышает значимость последней — змея, ныне обретающаяся в материи, изначально была частью божества. Материя оживает от полярности божественных качеств — тёмного/светлого разрыва скрытого духа (небес) и материи (земли). Именно такое витальное отношение к материи породило алхимию.
Отношения между людьми и природой значительно изменились в эллинистический период. В классическую эпоху греки жили в participation mystique с природой. Они были встроены в природу, которая была их Великой Матерью (например, Деметрой). Это уроборическое единство в эллинистический период нарушилось, и люди начали относиться к природе как к чему-то отличающемуся от них самих. Они утратили чувство равновесия и были вынуждены искать новый источник безопасности. Этим новым источником стал богочеловек. Часть божества, сошедшая с небес, оживила божественную сущность людей и расширила их земное существование.
Миф об Антропосе существует в большинстве эллинистических систем спасения: божество отказывается от своей трансцендентности в некоем акте kenosis (само-опустошения) и спускается на землю в (почти) человеческой форме, под неведомым прежде обличьем. До тех пор божество сообщалось с человеческим миром через пророчества и оракулы, видения или сновидения. Оно никогда не отказывалось от своего величия. Однако теперь оно частично отбрасывает свою возвышенность и, «приняв образ раба» (Фил. 2:7), входит в тёмный материальный мир.
В сочинениях Синезия змея, порождённая злой physis, наслаждается бездной, повсюду ставит ловушки для заблудших душ, обманывает их, творит зло и мешает восхождению души в небесную сферу (Гимн, V, 52-54). Потому душа скорбит:
Я спустилась от Тебя, чтобы послужить Тебе на земле; но вместо того чтобы стать служительницей, стала рабой: своим магическим искусством меня сковала материя. (Гимн I, 617-618)
Для Синезия physis (природа) представляет собой всякое зло, как и персонифицированная hyle (материя). Синезий называет материю безличной силой, океаном, или рекой: «волнующейся бездной материи» (Гимн VIII, 66), «огромной прибойной волной» (Гимн I, 582), «останови гибельные удары волн материи» (Гимн IV, 27). Этот образ говорит об изменчивости материи, отличающей её от неизменной божественной вечности. Эту полярность первым заметил не Синезий. Платон и впоследствии Ксенократ говорят о «вечно текучей материи».
Вслед за Аристотелем мир развития и элементов описывали во всё более негативных выражениях (Метафизика, 4, 1014b 26-35; 1025a 7). Из этого негативного отношения сложилось представление о том, что после спуска на землю бестелесная душа, зародившаяся в божественном мире, облачается в тройные одежды: в эфирное тело (thespésion soma), образованное из небесных сфер; в элементарное тело, состоящее из высших элементов (огня и воздуха); и в тяжёлое тело земли (земной покров). При восхождении после земной смерти эти тела выходят за пределы предназначенных им областей и поглощаются первичной сферой. По Синезию, это и есть воскрешение.
В неоплатонической философии сущность Бога исключает возможность спуска на землю: Единый существует превыше всех отношений и достигает низших сфер, только став многим, как сущность, лишённая истинного единства. В следующей главе я рассмотрю эти вопросы подробнее.
Когда «Халдейские оракулы» говорят, что природа «вершит Судьбу» (49, 12), это указывает на её одушевлённость. Тогда как классическая Греция с радостью посвящала себя этому daimonion, эллинистический мир сознательно противостоял чувственному очарованию природы. Классические греки полагали, что боги обитают в природе, и нуминозные силы могут накладывать чары на человеческие мысли и устремления. Потому людьми управляет сила таких внешних материальных впечатлений. Эллинизм стремился сбросить эти узы.
«Магические искусства природы» — это нуминозность, перед лицом которой люди оказываются бессильными. Их искушение заключается не просто в том впечатлении, которое они оказывают на душу, но прежде всего в захватывающей близости, и эта особенность оживляла языческую духовность. Чтобы избежать власти этих сил, эллинистический мир отстранился от них. Такое бегство частью принимало категорические формы, промежуточные мотивы, характерные для того периода, когда предыдущая стадия развития ещё не была полностью преодолена. Это была эпоха, когда аскетизм был путём и к философской, и к мистической инициации, и из него в результате появилось монашество. Этот эскапизм должен был позволить людям возвести внутри духовный мир, который выдержал бы натиск чувственных впечатлений.
В начале пятого столетия святой Августин (354-430) отмечает:
И люди идут дивиться горным высотам, морским валам, речным просторам, океану, объемлющему землю, круговращению звезд, — а себя самих оставляют в стороне!
Только всматриваясь внутрь, люди достигают независимых идей, способных выдержать эстетические впечатления, так что мысль уже не скована эмоциональным воздействием внешних впечатлений на чувства. Прежде всего, человеческое мышление выдержало это воздействие и позже даже превратилось в рассудительное наблюдение. Освобождение от чар вещественного мира в позднем эллинизме позволило установить новые и независимые отношения с природой. Это, в свою очередь, позволило эллинизму дальше строить на фундаменте, заложенном духом античности, и в конечном счёте, возродить отношения с природой, заброшенные из-за аскетического бегства от мира.
Исходом этого развития была не только средневековая алхимия, но и современные естественные науки. Тем не менее, пишет Юнг,
Вернуться к началу: Разворот эпохи: духовные корни юнгианской психологии в герметизме, гностицизме и алхимии…внимание, расточаемое природным объектам, пронизано чем-то близким к старой религиозной набожности, и что-то от старой религиозной этики проникло в научную строгость и честность. (CW 5, par. 113)