Альфред Риби
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
В этой книге Альфред Риби возвращается на два тысячелетия назад, в начало нашей эры, в эпоху ключевого поворота сознания человека. Именно тогда люди западного мира свернули с проторенной тропы поступательного движения истории, казавшейся предначертанной на тысячелетия вперёд, и решили отыскивать свой путь, через тернии и дебри тёмных веков. Подобное решение, казалось бы, противоречило всему накопленному опыту человечества: и всё же, тогда оно выглядело неизбежным и желанным. В чём же была причина? Мало того, процессы в коллективном бессознательном, происходившие два тысячелетия назад, снова проявляются в современности, предвещая новый разворот – и крушение старого мира.
Риби мудро и умело сводит воедино древние тексты эллинизма, гностицизма, герметизма и алхимии, показывая, как они подпитывали визионерскую работу К. Г. Юнга, предсказавшего смену духовной парадигмы человечества. В это полотно автор вплетает личные озарения, полученные за полвека работы аналитическим психологом, и мы видим, как сновидения и видения современных людей переплетаются с традицией, которую Юнг называл духовной предшественницей его психологии.
ГЛАВА 1
ЭЛЛИНИЗМ:
ПЛАВИЛЬНЫЙ КОТЁЛ ДУХОВНОСТИ
В возрасте двадцати лет Александр Великий унаследовал от своего отца престол Македонии. Когда через тридцать лет он умер, под его властью был весь известный тогда мир: его громадная империя простиралась от реки Инд до Эгейского моря, от Дуная и черноморского побережья до Нубии и Сахары. Его поведение как властелина мира хорошо описывает легенда о Гордиевом узле, который никто не мог развязать, и Александр, ученик Аристотеля, разрубил его пополам ударом меча. Его империя, разросшаяся так быстро, рухнула почти немедленно, потому что была слишком обширной и слишком разнородной, чтобы ею можно было управлять в рамках одной политической системы. Так началась эллинистическая эпоха, протянувшаяся от смерти Александра в 323 г. до н. э. и до 30 г. до н. э., когда Египет Птолемеев, последнее эллинистическое государство, соединился с зарождавшейся Римской империей.
Несмотря на такой поворот событий, мир эллинистической мысли, в сущности, сохранился до конца четвёртого столетия и окончательной победы христианства. В 313 году, после знаменитой битвы у Мульвийского моста, император Константин принял христианство и сделал его государственной религией Римской империи. Победа христианства закрепилась в 380 году, когда Феодосий I издал имперский указ, а потом, в 391 году, язычество было запрещено, а храмы закрыты. Какие поразительные политические перемены произошли между культурой классической античности и подъёмом христианства!
Когда завоеватель занимал новую территорию, существовал риск, что завоевание будет подорвано доминирующей духовной и религиозной культурой этой земли. Античность стремилась противодействовать этому процессу, устраняя бога-покровителя города, или бога главного храма, и возводя на его место бога завоевателей. Конечно, такие усилия сталкивались с тем психологическим фактом, что религия народа — это глубоко укоренившееся бессознательное выражение жизни и земли. Например, в европейском мире христианство переняло много языческих элементов германских народов. Империю Александра Великого ждала похожая судьба: вместо классической греческой культуры, распространившейся по древнему миру, чуждые её классической сущности восточные религиозные культы заразили империю. Средиземноморье стало духовным плавильным котлом, в котором разрозненные идеи греческой философии смешивались с ближневосточными культами, образуя новое духовное движение, называемое эллинизмом.
Современные учёные, исследующие эллинистические религии, часто слишком страстно пытаются распутать эти различные элементы и их истоки; следовательно, они часто пренебрегают творческими новшествами, которые порождали эти смешивающиеся течения. Я полагаю, что каждое эллинистическое движение позаимствовало из плавильного котла то, что было ему близко. Происхождению позаимствованных чуждых элементов уделялось мало внимания, лишь бы был налёт античности и подлинности.
Чуждое приносит с собой магию новизны и непостижимости. Древний мир свидетельствовал о своей истинности своим возрастом. Далёкая Индия была особенно притягательна своей древней и чуждой цивилизацией, что проявляется, например, в искусстве Гандхары. Хотя Египет был не таким далёким, его непостижимые иероглифы будто скрывали древнюю тайную мудрость, свидетельства неисчислимой древности, уходящие к ускользающей точке доисторических времён. В целом отличительной чертой новых культов стала тайна; казалось, жить в мире, лишённом тайны, уже невозможно.
Классическая философия пыталась расшифровать загадки мира и сделать их доступными для различающего, объясняющего рассуждения — хотя это не привело к рациональной науке в современном смысле слова. Тем не менее, миросозидающий божественный разум (nous), пребывающий в людях, как считалось, позволял им решать загадки, втайне спрятанные в них с самого творения. Вера во врождённую человеческую способность, которую сегодня скорее назвали бы интуицией, а не разумом, заставляла людей античности полагать, что они могут превзойти земные ограничения. Такая уверенность помогает нам понять многие иррациональные рассуждения древней философии. Люди никогда не принимали пределы своего знания, потому что за этими ограничениями скрывается притягательная нуминозность.
Потому иррациональное получило не только религиозное, но и философское выражение. Такое иррациональное не вполне походило на наше современное понятие, но скорее, на современном языке, означало путь к самореализации или, в древних выражениях, приближение к Богу. Только принимая такой взгляд на вещи, мы сможем по-настоящему понять некоторые неопифагорейские утверждения, которые теперь кажутся нам умозрительными. Далее я рассмотрю этот аспект подробнее. В эллинистической культуре философия была формой понимания жизни, наставления для хорошей жизни. Потому философ становился «бессмертным». «Бессмертие» было совсем не инфляционным преувеличением, как можно полагать — оно было личным опытом, как corpus glorificationis в алхимии. Столкновение с вечным, свободным от изменений, придаёт людям уверенность и чувство спасения.
Как отмечал в своих мемуарах Юнг: «Если мы понимаем, что здесь, в этой жизни у нас есть связь с бесконечным, желания и подходы меняются. В конечном счёте, мы что-то значим только из-за того важнейшего, что собой воплощаем, а если мы этого не воплощаем, то жизнь прожита зря» (MDR, p. 325).
Рассуждения о божественном, встречающиеся в эллинистической философии, исходят из того убеждения, что, ведя соответствующую жизнь, философ может достичь высших уровней бытия, на которых постигает миры, скрытые от обычного человека. Вот как нужно понимать рассказ Евнапия о Ямвлихе, согласно которому последний якобы парил в трёх метрах над землёй, а его одежды приняли прекрасный золотой оттенок. В своей работе «Прокл, или о счастье» Марин Неаполитанский заверяет нас, что глаза философа ярко сияли, а его лицо было освещено лучами божественного просветления. Прокл считал смерть воссоединением огня души с божественным огнём звёзд; и когда он умирал, солнце якобы померкло. Такие космические синхронистичности снова и снова повторяются при смерти «великих личностей». Правдивы эти рассказы или нет, но они показывают либо то, как люди видели себя, либо то, какими их видели после смерти: они отправлялись в измерения, недостижимые для обычных смертных, и там обретали знание.
Однако такая привилегия принадлежала не только философам. Потому во Втором послании Коринфянам, написанном около 57 г. н. э., Павел заявляет:
Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю — в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать. (12:2-4)
Обет молчания — запрет разглашать что-либо об услышанном — характерен для эллинистического mysterium. Это правило постоянно повторяется и изображается снова в средневековых алхимических сочинениях. Важнейшим аспектом этого указания было arrheton (невыразимое), что нельзя раскрыть непосвящённому. Потому в Элевсинских мистериях требовались долгие приготовления перед тем, как можно будет увидеть dromenon (сделанное, показанное); это было необходимо, чтобы конкретный объект не смешался с его нуминозным смыслом. Ведь тайна скрывается внутри души, а не вовне. Несозревшие для такого внутреннего знания будут цепляться за внешний мир.
Небесные путешествия, как у Павла, встречаются в литературе совсем не редко. В апокалиптической Второй книге Еноха он проходит через семь небес, откуда может увидеть Бога, а затем к десятым небесам, где обитает Бог. «Учение о вознесении душ на седьмые небеса — либо через инициацию, либо post mortem — было крайне популярно в последние столетия античности, — пишет Мирча Элиаде. — Его восточное происхождение несомненно, но орфизм и пифагорейство сильно поспособствовали его распространению по греко-римскому миру».
Одно из ярких небесных путешествий, записанных в писаниях Наг-Хаммади — это путешествие Зостриана (NHS VIII, 1). Зостриан записал своё путешествие по небесам и свои мифические переживания как «гнозис» (знание) для будущих поколений. Его восхождение в другой мир означает обретённое знание об этом мире и избавление от земного мира. Похожие гностические повествования о восхождении можно найти в «Парафразе Сима» (NHC VII, 1) и в «Апокалипсисе Павла» (NHC V, 2). Епифаний упоминает гностические рассказы о небесном путешествии Павла, включая рассказ о состоянии восхищения (2 Кор. 12:2-4), в котором ему было дозволено увидеть части того, что иначе было невыразимой тайной («Панарион» 38, 2, 5).
Кроме спасительной природы знания трансцендентного порядка, эти примеры (и есть много других) показывают огромную значимость экстаза как средства достижения знания. С точки зрения глубинной психологии мы говорим уже не о сверхъестественном вдохновении, а о постижении коллективного бессознательного. Юнг определяет коллективное бессознательное как:
…часть психе, которая отличается от личного бессознательного тем фактом, что, в отличие от последнего, обязанного своим существованием личному опыту и, следовательно, состоящего из содержаний, которые некогда были сознательными, но исчезли из сознания, как забытые или подавленные, содержания коллективного бессознательного никогда не были в сознании и потому никогда не были обретены индивидуально, а своим существованием обязаны исключительно наследственности. Тогда как личное бессознательное по большей части состоит из комплексов, коллективное бессознательное составлено из архетипов. Понятие архетипа, неотъемлемое от идеи коллективного бессознательного, указывает на существование конкретных форм психе, присутствующих всегда и повсюду…
Итак, я утверждаю следующее: вдобавок к нашему непосредственному сознанию, которое имеет глубоко личную природу и которое мы считаем лишь эмпирической психе (даже вместе с личным бессознательным), существует вторая психическая система коллективной, универсальной и безличной природы, одинаковая у всех индивидуумов. Это коллективное бессознательное не развилось независимо, а было унаследовано. Оно состоит из уже существующих форм, архетипов, которые могут быть осознаны только вторично и придают конкретную форму некоторым психическим содержаниям. (CW 9/I pars. 88-90)
Многим читателям работ Юнга трудно разобраться с таким описанием архетипа, когда оно применяется на практике, особенно если сравнивают символы из совершенно разных периодов и культур. Мы гораздо лучше справляемся с линейной временной причинностью, потому что наша историография во многом представляет собой линейное выведение настоящего из прошлого. Такие мыслительные шаблоны оказываются непригодными в мире коллективного бессознательного.
Склонные к естественным наукам люди легко поймут сравнение символов на примере сравнительной анатомии или зоологии. Сравнение человеческих рук с руками человекообразной обезьяны или даже с передними лапами собаки имеет очевидный смысл. Анатомически и эмбриологически наше родство с четвероногими легко подтвердить, хотя у людей передние конечности стали выполнять другие функции. Однако сравнение грудных плавников рыбы с человеческими руками для неспециалиста может показаться бессмысленным. Хоть они и кажутся такими непохожими, но, тем не менее, имеют общее эволюционное происхождение. Чтобы различить общность, сначала нужно проигнорировать внешнюю видимость и установить те критерии, что подтверждают общее происхождение.
Нечто похожее происходит с идеями и символами. Они всегда существуют в контексте нынешней стадии культуры, формирующей идеи и символы в соответствии со своими нуждами. Внешне они могут выполнять очень разные функции и находиться в разных контекстах. И тем не менее их порождает один и тот же архетип. Архетип — это матрица, отпечатывающаяся на представлениях, понятиях, идеях и символах, которые впоследствии появляются в сознании. Юнг отмечает, когда пишет об архетипах:
Архетипы, когда они появляются, обладают отчётливо нуминозным характером, который можно описать только как «духовный», если «магический» кажется слишком сильным словом. Следовательно, этот феномен имеет важнейшее значение для психологии религии. По своему воздействию он оказывается крайне двусмысленным. Он может быть целительным или разрушительным, но никогда не безразличным, если, конечно, он достиг известной степени ясности. Этот аспект прежде всего заслуживает эпитета «духовный». Нередко бывает так, что архетип появляется в форме духа в сновидениях или фантазиях, или даже ведёт себя как призрак. В его нуминозности есть мистическая аура, и он оказывает соответствующее воздействие на эмоции. Он мобилизует философские и религиозные убеждения у тех самых людей, что считали себя неподверженными подобным слабостям. Часто он с несравненной страстью и безжалостной логикой толкает к цели и накладывает на субъекта такие чары, от которых он не может и даже не хочет освобождаться, потому что переживание приносит с собой ранее непредставимые глубину и полноту смысла. Я хорошо понимаю сопротивление, которое укоренившиеся убеждения оказывают подобным психологическим открытиям. Большинство людей скорее с предчувствием, чем с настоящим знанием, боятся грозной силы, скованной в нас и ожидающей только магического слова, чтобы вырваться на волю. (CW 8, par. 405).
Бессознательное выражается символическим языком, с которым мы сталкиваемся в сновидениях. Поскольку этот язык так сильно отличается от языка сознания и повседневной жизни, сознание и бессознательное кажутся резкими противоположностями. Сознание передаёт нам знакомый образ повседневного мира, тогда как бессознательное — образ чуждой, таинственной, непостижимой реальности.
Потому наш опыт целиком состоит из двух противоположных или взаимодополняющих половин. Для многих людей бессознательная половина всегда реальнее внешнего мира. Таких людей нельзя назвать больными или неприспособленными, возможно, это особенно творческие индивидуумы, черпающие своё вдохновение из внутренних источников. Внутренние духовные течения следует рассматривать на фоне мирского сознания, для которого они предоставляют компенсирующую альтернативу.
Сознание не может отвергать свою противоположность ради недвусмысленности и ясности. Акт отвержения может «пробудить» бессознательное, и эта активация вызовет появление спасительного или объединяющего символа. Поначалу этот символ вовсе не выглядит посредником, но может даже принять форму антиномии. Это объясняет утверждения о Христе как камне, отвергнутом строителями — который в итоге стал не только краеугольным, но и «камнем преткновения и скалою соблазна» (Ис. 8:14). Тем не менее, он символ спасения, исправляющий ложную односторонность сознательной установки и ведущий других к оптимальной жизни. Чтобы избежать непонимания, я должен подчеркнуть, что это не теологические утверждения, а психологические, и они основаны на опыте.
В бессознательном, особенно его коллективной части, нет ничего отжившего, оно существовало с незапамятных времён. Архетипы, изначальные душевные образы, можно рассматривать как следы ситуаций, повторяющихся в жизни наших предшественников. Потому эти образы представляют наиболее частые и самые интенсивные функции психе. Как образы психе, они отчасти отождествляются, а отчасти лишь напоминают мифологические мотивы, встречающиеся у всех народов и культур. Их наличие легко подтвердить у современных людей. Эти архетипы — наши настоящие корни, земля, на которой мы живём. Если отвергнуть связь с ними, они уже не смогут стимулировать и подкреплять нашу нынешнюю жизнь, и следовательно, мы рискуем стать жертвами современных причуд, поверхностной псевдодуховности или наркотических веществ (включая алкоголь). В таком состоянии мы подвержены политическому и социальному убеждению, которое рано или поздно заводит нас в бездну катастрофы.
Только прочно укоренившееся в своей истории сознание способно верно выбирать среди идей, представленных в современной культуре. Многие нынешние идеи могут казаться вполне разумными, но верны ли они — это другой вопрос. Для таких суждений нам нужна древняя мудрость коллективного бессознательного; индивидуальная жизнь зависит от этой древней ризомы. Как объяснял Юнг,
В той мере, в какой установка — это не просто интуитивный (т. е. бессознательный и спонтанный) феномен, но и сознательная функция, она, в целом, представляет собой взгляд на жизнь. На наше представление обо всех проблемных вещах в значительной степени — порой осознанно, гораздо чаще бессознательно — влияют некоторые коллективные идеи, обуславливающие нашу ментальность. Эти коллективные идеи, в конечном счёте, связаны со взглядом на жизнь и мир прошлых столетий и эпох. Совершенно не важно, осознаём мы эту зависимость или нет — мы во власти этих идей, так как они сам воздух, которым мы дышим. Коллективные идеи всегда имеют религиозный характер, и философская идея может стать коллективной, только когда выражает изначальный образ. Такой религиозный характер следует из того факта, что они выражают реальности коллективного бессознательного и потому способны высвободить его скрытые энергии […] Эти образы — уравновешивающие или компенсирующие факторы, соответствующие проблемам, которые ставит перед нами жизнь. Тут нечему удивляться, ведь эти образы — хранилища тысяч лет опыта борьбы за существование и приспособление. Всякий великий жизненный опыт, всякий глубокий конфликт пробуждает накопившееся сокровище этих образов и производит их внутреннюю констелляцию. Но они становятся доступными сознанию, только когда индивидуум обладает таким самоосознанием и способностью к пониманию, которые позволяют ему размышлять над переживаемым опытом, вместо того чтобы просто слепо его проживать. В последнем случае он действительно живёт мифом и символом, сам того не зная. (CW 6, par. 373)
Духовные течения эллинистической эпохи изобиловали религиозными символами. Потому стоит рассмотреть духовный климат того времени целиком. Гностицизм изобилует богато развитой, почти извращённо необузданной бессознательной психологией. Как отмечал Юнг, это свойство присуще не только ему:
Хотя и в грубой форме, в гностицизме мы находим то, чего недоставало последующим столетиям: веру в действенность индивидуального откровения и индивидуальное знание. Эта вера укоренена в гордом чувстве родства человека с богами, не подвластного никакому человеческому закону и всё покоряющему до такой степени, что оно может подчинить даже самих богов чистой силой гнозиса. (CW 6, par. 409)
Как и гностицизм, другие древние духовные течения эллинизма опирались на силу собственного познания и раскрывали изобилие бессознательной психологии, которое может помочь понять наши коллективные корни.