Тобиас Чёртон
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Глава вторая
Песнь моря
Те, кто наделен этой силой [поэтическим даром], на первый
взгляд, нередко могут быть далеки от того духа добра,
служителями которого они являются. Но, даже отрекаясь от него,
они вынуждены служить тому Властелину, который царит
в их душе.Перси Биши Шелли, В защиту поэзии.
…Верь мне, «Божьему поэту».
Алистер Кроули, 1903[1].
Двухвинтовой пароход «Пенсильвания» немецкой компании “Hamburg-America Line” вышел из Плимута, Англия, во вторник, 26 июня 1900 года. Под командованием капитана Х. Шплидта этот четырехмачтовый однотрубный пароход должен был доставить Кроули в Нью-Йорк за десять дней. Позади оставалась Золотая Заря, пребывающая в состоянии свободного падения, — лондонские члены Ордена окончательно порвали с Мазерсом, отказавшись признать его попытку изгнать их за мятеж. Также Йейтс и его соратники, противники Мазерса, не пожелали признать легитимным посвящение Кроули во Внутренний Орден, которое состоялось 23 января в Париже, в храме Исиды Урании. Затем они помешали Кроули и Элейн Симпсон, его коллеге по Золотой Заре, «вернуть» Мазерсу инициатическую «Сокровищницу» Ордена, посвященную Христиану Розенкрейцу, на Блайт-роуд в Хаммерсмите. В итоге Кроули обратился за помощью адвоката, а одна из соратниц Йейтса, Флоренс Фарр Эмери — в дорогостоящую юридическую фирму.
Когда же Мазерс заявил о том, что учредительные документы Ордена были подделаны, Кроули взвесил все за и против и отказался от судебного иска. Он переключился на Америку: сначала на Нью-Йорк, а потом на Мексику.
Отголоски всего этого хаоса видны в работе, которую Кроули писал в открытом море. “Carmen Saeculare” была завершена 4 июля 1900 года, когда «Пенсильвания» приближалась к побережью Северной Америки. Проявив некоторую психологическую вольность интерпретации, можно рассматривать эту поэму как эмоциональный и духовный ответ на враждебность лондонских братьев по Ордену — как гейзер подавленного гнева, выплеснувшийся в апокалиптическое отвращение и яростную, практически космическую, реакцию. Но есть в ней, возможно, и более важные аспекты.
Находясь под впечатлением от неизбежности первого физического контакта с Америкой, мы можем задаться вопросом: не вспоминал ли Кроули о своем квакерском происхождении и о том, как более известные отцы-пилигримы, нонконформисты, думали о своем первом выходе из Плимута, двести восемьдесят лет назад. Возможно, главное отличие в том, что хотя и они, и Кроули осмысляли свой опыт через апокалиптические образы, религиозные деятели прошлого обращались к своему Богу, как к Иегове. «Богом» Кроули же в “Carmen Saeculare” становится верховный бог той эпохи, Гор, красное восходящее солнце, мстивший за убитого отца, «голосом предков возвещающий войну».
Нельзя не отметить, что в поздней греко-египетской версии мифа об Осирисе, бог солнца Осирис был убит своим братом, злым богом Сетом, после чего Исида, Мать Жизни, собрала разбросанные части его тела, заронила в себя очищенное семя Осириса и родила бога солнца Гора или Гарпократа (в греческой версии). Гор отомстил за отца, убив Сета.
Кроули считал, что его отца «убили» Плимутские братья, которые в своем религиозном фанатизме избегали традиционной хирургии и пытались вылечить рак полости рта у Эдварда Кроули спекулятивным электрическим методом. Что бы ни толкнуло Братьев на их «преступление», Кроули сделал делом своей жизни попытку это «что-то» разрушить. По его мнению, это было христианство.
Название “Carmen Saeculare” похоже на название гимна, написанного когда-то Горацием (по сути, это «гимн мира») или «песнь веков». Опубликована работа была в 1901 году издательством “Kegan Paul, Trench, Trübner & Co. Ltd” за счет самого Кроули с заголовком, заимствованным из од Горация, в сапфическом размере. Небольшой тираж, обложка из клееного холста, напечатана на велене для привилегированных заказчиков, шестьдесят две страницы, четыре раздела: «Пролог: Изгнание», “Carmen Saeculare”, «В час перед восстанием», «Эпилог: американскому народу в годовщину его независимости». Не очень понятно, ждал ли Кроули своего первого знакомства с настоящей, а не идеальной поэтизированной Америкой. В любом случае, это песнь о добровольном изгнании.
“Carmen Saeculare” дает нам представление о том, какие переживания преобладали у Кроули в тот момент. Они могут показаться нам странными, даже противоречивыми, но что с того — противоречивость часто встречается у поэтов. Как воскликнул Уолт Уитмен: «Противоречу ли я сам себе? Противоречу. Я велик; я вмещаю в себя многие противоположности!» Содержание поэмы, безусловно, затрагивает вопрос о легитимизме и о том, кому Кроули был верен на самом деле, хотя провал предприятия с “Firefl y” Эшбернхэма случился уже почти год назад.
Кроули писал в своих “Confessions”, более двух десятилетий спустя:
“Carmen Saeculare” была, на самом деле, более или менее пророческим видением. Что-то чудесным образом сбылось, хотя новый век все еще молод; что-то еще только ждет воплощения. Но я не собираюсь сидеть и наблюдать только для того, чтобы сказать с мрачным удовлетворением «я говорил!»[2]
Кажется, нет никаких сомнений в том, что Кроули все еще с почтением относился к Мазерсу и его жене Мойне, поскольку издание 1901 года было посвящено жене Мазерса, как «графине Гленстра»:
Я посвящаю
Поэму свою на земле
Графине Гленстра
На небесах же посвящаю видение свое
Верховной Жрице Нашей Госпожи Исиды.
Называя Мойну верховной жрицей Исиды, Кроули отсылает читателя на проект, который она и ее муж запустили в Париже, чтобы привлечь новых людей в Золотую Зарю. Они попробовали полупублично возродить культ египетской богини Исиды: творческая, с отличной интуицией, Мойна выступала, как верховная жрица Анари, а Мазерс — как верховный жрец Рамсес. То, что начиналось на улице пригорода в Пасси стало настолько популярным, что с помощью журналиста, писателя и оккультиста Жюля Буа (1868—1943) перебралось со временем в небольшой театр на холме Монмартр — “Th éâtre de la Bodinière”.
Зачем было этим заниматься? — спросил Фредерик Лиз в интервью у «графа и графини Макгрегор из Гленстра» для журнала “Humanitarian” (в феврале 1900). Граф ответил, что не затем, зачем можно было бы предположить: ради декаданса! Нет! Напротив, это была борьба с декадансом той эпохи[3]. Кроули явно разделял их энтузиазм, поскольку Исида присутствует в “Carmen Saeculare”, как вдохновляющий принцип открывающейся свободы.
В 1905 году, в “Collected Works” Кроули, где его произведения вышли с примечаниями его друга, хирурга и выпускника Тринити-холла, Айвора Бэка (1879—1951), посвящение Мойне исчезло. Это было предсказуемо после магического нападения Мазерса на Кроули осенью 1904 — Мазерс мстил ему за отступничество от Золотой Зари. А отступил от Ордена Кроули, потому что был искренне убежден, что Мазерс утратил доверие и протекцию «Тайных Вождей» — и что все привилегии перешли к нему самому с “The Book of the Law” в Каире, в апреле 1904.
Есть еще одна деталь, которую пропускали читатели версии в “Collected Works” — контурный рисунок трилистника, украшавший оригинальную зеленую обложку. Это было указание на главную тему пророчества, очень актуальную в контексте того, что Кроули принял «прикрытие» (если принял) ирландского революционного адвоката в Америке времен Первой Мировой.
Символ Ирландии олицетворяет предсказанное возрождение кельтской расы, тему, которая обсуждается, например, в рецензии на “Carmen Saeculare” от 1901 года, в английской газете “Daily News”: «Поэт предвидит наступление эры любви, справедливости и мира, когда кельтская раса, наконец, найдет себя. В его работе много сильных, нервных строк и возвышенных мыслей»[4].
К тому времени, как в 1905 году Айвор Бэк взялся за “Collected Works”, отношение Кроули к «кельтскому движению», пропагандируемому Мазерсом, Данкомб-Джуэллом и Дженнером изменилось. Первое же, что мы видим, это звездочку рядом с названием, которая ведет на сноску: «Кроули, ирландец, был [выделение курсивом мое] страстным сторонником кельтского движения и оставил его только тогда, когда обнаружил, что оно было не больше, чем маской, скрывающей под собой римский католицизм»[5]. Можно предположить, что Кроули действительно был увлечен кельтским движением, но ирландцем он не был — пусть его предки по отцовской линии и приехали в Англию из Ирландии до начала восемнадцатого века. Семья Кроули из Олтона, графства Хэмпшир, где они обосновались когда-то, была чистокровными англичанами, пусть и квакерами, пусть и нонконформистами. Отец Кроули, Эдвард, был по меркам семьи отщепенцем — сначала перешел в англиканство, а затем присоединился к Плимутским Братьям, движению, основанному в Дублине в начале 1830-х годов Джоном Нельсоном Дарби (1800—1882).
Тем не менее, кельтская идентичность продолжала привлекать Кроули в романтическом смысле. В 1940-х годах он рассказывал сыну, Рэндаллу Гейру, что фамилия Кроули происходит от “de Querouaille” бретонской аристократии. Романтики кельтского движения считали французскую северную провинцию Бретань древним кельтским королевством — как и сегодняшние кельтские сепаратисты. Ирландская часть фамилии Кроули, как утверждал Алистер, происходила от ирландских бардов и недвусмысленно намекала на магическое мастерство. При этом он шутил, что основывать искренний интерес к ирландскому республиканству на подобных идеях не стоит. Системы правления едва ли имеют значение; главное — дух, их наполняющий. Если дух способен дышать, система будет расти. Человек, какой он есть сейчас, это не венец эволюции. Так взгляды Кроули постепенно развивались.
В 1900 на “Carmen Saeculare” вышли очень плохие отзывы, а Кроули хотел донести, что его Англия, его Британия — это древняя связь духа и земли, увенчанная зеленым клевером, любимая кельтами и эксплуатируемая саксонскими переселенцами с самого падения Римской империи в пятом и шестом веке. Однако, есть что-то странное в том, что он провозгласил себя ирландцем, отказавшись при этом от кельтского движения в 1905 году. Причем это была не мимолетная причуда, как мы еще убедимся. Даже в репортаже английской провинциальной газеты о смелой, но неудачной попытке Кроули покорить гималайскую гору Канченджангу в 1905 году говорится «господин А. Кроули, ирландский инженер»[6].
Кроули, похоже, нравилось идентифицировать себя именно так, закрепляя собственное поэтическое представление об Англии, прорастающей извне внутрь и изнутри наружу. Он считал себя английским пророком, во многом сходным с Уильямом Блейком, и был знаком с ошибочным убеждением Йейтса, что семья Блейка произошла от некоего О’Нила из Дублина. Он просто не мог представить себе кроваво-красное пламя вдохновленной пророческой поэзии исходящим от англосакса, представителя расы, которую Наполеон Бонапарт, как известно, пренебрежительно называл «нацией лавочников»; материалистов, духовных предателей, провинциальных спекулянтов. Под Ватерлоо командующим был англо-ирландец, отомстивший ему за эти слова.
Кроули также, похоже, находился под влиянием не менее решительной позиции Мазерса, который представлялся человеком из некогда осужденного, трагического клана Макгрегоров. Мазерс любил, чтобы его обозначали аббревиатурой SRMD от гэльского “S rioghal mo dhream”, что переводится как «моя раса королевская», поскольку Макгрегоры вели свой род от древних кельтских королей Ирландии. Хотя со временем Кроули, похоже, вырос из подобной романтики, что-то от нее с ним все-таки осталось навсегда: идея духовной власти — «короля-посвященного» — оставалась важной, равно как и связь с древней расой, способной похвастаться подлинными духовными и магическими достижениями. Кроули был знаком с легендами, в которые верил Блейк: что древние библейские патриархи были друидами, связанными с древней Британией и домом Стюартов; что именно под Скунским камнем спал Иаков, когда ему приснилась лестница на небеса (Бытие 28:10—17).
В 1901 году Кроули указал свое имя на обложке “Carmen Saeculare”, как «Ст. Э. А. от С. и П.». «Ст. Э. А.» значило, очевидно, «святой Эдвард Алистер», а «от С. и П.» — «из дискуссионного общества “Сорока и Пень” в Кембридже». Нельзя не заметить, что заглавные буквы на английском (“S-E-A-M-S”) дают гэльское имя “Seamus”, «Шеймус», эквивалентное имени «Иаков» (на иврите: «тот, кто хватает за пятку») и «Джеймс». Это заставляет вспомнить о короле Якове IV Шотландском, который занимался алхимией и которого Мазерс считал своим предыдущем воплощением. А также, конечно, о злополучном Джеймсе, «законном» короле первого якобитского восстания (1715). Но, конечно, Кроули мог просто развлекаться, отсылая к какому-нибудь аспекту “Carmen Saeculare”, в его работе могла быть и забавная сторона.
Следует также признать, что Кроули, действуя в соответствии со своими вкусами, редко проявлял что-то большее, чем общий интерес к современной ему ирландской политики и его взгляд на состояние Ирландии на протяжении многих лет был в некотором роде типичным для англичанина: он считал, что со страной явно обращались очень плохо из-за ошибочной, бессердечной и поверхностной политики, и что историческое бурление привело к такому хаосу, который невозможно разрешить ко всеобщему удовлетворению. Хотя пророческий порыв Кроули в 1900 году и предполагал восстание, сам он ни разу в жизни в Ирландии не бывал и не выражал желания туда ехать, как и многие люди ирландского происхождения по всему миру, которые, тем не менее, с теплотой относятся ко Дню Святого Патрика и считают себя, будучи подданными других стран, все-таки ирландцами. «Ирландскость» Кроули была связана, по сути, больше с духовным идеалом, поэтической, романтической, замшелой кельтской идентичностью, мало имеющей общего с реальной страной, но по-своему полезной. Она указывала на его отношение к английским взглядам и правительству больше, чем на отношение к настоящей Ирландии. Как минимум, из нее очевидно, что он не хотел, чтобы его считали типичным англичанином — как и многие другие великие и нетипичные англичане, которых сама Англия редко признает великими, особенно при жизни. Со временем мы, возможно, еще зададимся вопросом, действительно ли “Carmen Saeculare” отражает истинное положение дел в его душе, а не представляет собой, например, психологическую подготовку к роли, которую ему предстояло играть. В любом случае, она дает нам ключ к настроению Кроули, каким оно было, когда пароход «Пенсильвания» проходил мимо острова Нантакет и приближался к Нью-Йорку, обдуваемый прохладным атлантическим бризом и согреваемый ласковым летним солнцем.
Образы Кроули, во многом апокалиптические по тональности, напоминают о пророке Исайе и хорошо сочетаются с бегущими волнами, бескрайними океанами, звездами, потрясающими закатами и рассветами. Это «песнь Моря»: Матери, свободы, смерти. Ее тема — судьба, воплощение которой уже маячит на горизонте — и, конечно, это судьба самого поэта.
Оправившись от двуличности и интриг в Золотой Заре, кельт Кроули оказывается втянутым в «бурю лжи и выброшенным на чужой брег», но его противники должны знать, что, будучи духовным изгнанником, он не трус, бегущий от них. «Бойцом я рожден, и можешь ли думать, что цели отца, восходящего солнца людей, достигнул уже?» Он занят делами своего небесного Отца. Поэт недвусмысленно заявляет о своей неизменной поддержке Дона Карлоса как искупителя Испании. Он видит, как Бог судит его родную землю, и сравнивает Англию с «древней блудницей». Потоки слов и синтаксис напоминают одну из наименее удачных пророческих поэм Блейка “Th e French Revolution” (1791, не закончено). Как и в случае с суждением Иисуса о Храме, от Лондона не останется «камня на камне». Саксонская раса падет, ибо страна прогнила и потому бесплодна, и будет она отдана тем, кто долго страдал в изгнании: «Да, они будут жить! Кельтская раса!» Затем возникает двусмысленность относительно его истинного положения: «Возношу хвалу, и закрываю глаза, и скрываю лицо, и смеюсь — и я мертв». Поэт видит в происходящем и другую сторону, смешную, и сам смеется; свое истинное лицо он скрывает.
Во второй части поэмы Кроули находится во власти внутренней силы, как в 1904 году, когда писал “Th e Book of the Law” и услышал таинственный голос: «Я вижу, ненавидишь руку и перо; но я сильнее» (AL II:11)[7]. Муза “Carmen Saeculare” приказывает: «Возьми перо и пиши! Я должен подчиниться. Не отступить, не скрыться!.. Огонь ведет дрожащею рукой. День мщения разрушит вскоре мир/И проклята земля родная станет вечно[8]». Как пророк, он должен говорить, хочет он того или нет. Исайе тоже пришлось проклясть свой родной Израиль, но проклясть из любви, из желания, чтобы он обратился к Богу. Истинный патриот, поэт не обманывает страну лживыми похвалами, потому что сами корни ее в опасности из-за того, что она глуха к суровой, неприятной правде. «Как я любил тебя [Англию] в твоем неверии!/Под властью тех невыразимых!»[9]. Сноска к «невыразимым» указывает на Ганноверов. Здесь снова выходит на сцену «фанатичный легитимист» 1899 года. В душе Кроули остается якобитом, тоскующим по потерянной Англии, где можно было найти галантных кавалеров, краснеющую непристойность, пышногрудых крестьянок, прелести сельской жизни и духовный идеализм. В его рассказах “Simon Iff ”, написанных в Новом Орлеане, Тайтусвилле и Нью-Йорке в 1916—1917 годах, герой находит приют в клубе «Хемлок», где обычаи забавно основываются на якобитской истории. Например, галстук из кротовой кожи, отсылающий на кротовую нору, о которую споткнулась лошадь «Короля Билли» (Вильгельм III), приведя протестантское движение якобитских повстанцев, родившееся в Голландии, к окончательному разгрому в 1702.
Следующий стих предсказывает конец империи и обретение ею независимости. «О Англия! Англия, могучая Англия, падет!» и отсылает к бирмингемской речи Чемберлена 1898 года: «Не осталось друзей у нее![10]» Это перекликается с предупреждениями о том, что Англия не может больше существовать, не заключая союзов, желательно, с Германией и Соединенными Штатами.
Прорицательская муза обращает внимание Кроули на последствия для Англии англо-бурской войны, которая требовала огромных людских и финансовых затрат с тех пор, как две бурские республики начали военные действия 11 октября 1899 года: «Дни ее богатства и величия прошли: топчут ее, словно грязь!»[11] Кроули предсказывает упадок капиталистической мощи Британии: «Маммоны храм, их бога, пал!»[12] Похвальбы Британии о том, что она властвует над морями, тоже окажутся пустым звуком. В июне 1900 года германский Бундесрат голосовал об огромной сумме, затребованной кайзером для дальнейшего расширения флота. Поддержание морского превосходства обходилось Великобритании дорого; социальные реформы и благотворительность отошли на второй план перед имперскими амбициями.
Кроули обращается к Германской империи: «Пусть твои сыновья стерегутся/И в грязных городах не ищут золота себе… Не все они должны надеть железа сбрую/И будь покойна: наблюдай, молись/И не наглей». Если бы, подумать только, Германия прислушалась к этому совету! Что касается Австрии: «Пади, Австрия!» «Рушится сила, как падает в оттепель снег/Качнулась кровавая башня». Это было в точку. Австро-Венгерской империи оставалось жить всего восемнадцать лет, и поэт нисколько об этом не жалеет. «Стой, Россия! Дай свободе расти в мире!» Поэт верит, что Россию спасет от вторжения ее климат: «И Мороз, твой железный покой/Смеется над тряской войны». Обращаясь к Константинополю, столице Турции: «О Врата восхитительного Востока!/ Крепко держись своей веры!/Корону твою не отнять никому!» «Безумные христиане видят в тебе Второго Зверя, но не повергнут тебя»[13].
Пророческий пыл затем обрушивается на Соединенные Штаты, и в выражениях Кроули тоже не стесняется: «грязная олигархия Запада/ Запятнанная взятками, очерненная предательствами/Сердце из монеты в медной груди/Гнилая республика, проститутка доходов!». Он вспоминает бойню Гражданской войны (1861—1865), опустошившую Юг Конфедерации, истребившую его молодежь: «Ты, убийца храбрейших и лучших/Рожденных на собственном южном твоем рубеже!»[14]. Кроули здесь не подсвистывает Дикси и тон его совершенно отличается от «Обращения к Американской Республике» прошлого года, написанного, как он утверждал в своих “Confessions”, под впечатлением от встречи с двумя очаровательными американцами в поезде между Женевой и Парижем. Трудно объяснить точно, чем была вызвана такая перемена, кроме как его собственным состоянием. Что могло переменить его мнение о Соединенных Штатах — от земли обетованной к канаве, полной нечистот? Гражданская война ведь случилась не вчера.
Если обратиться к американским газетам того времени, появляется некоторая последовательность. В 1898 году губернатор Нью-Йорка Теодор Рузвельт снискал лавры благодаря героическим подвигам своей кавалерии “Rough Riders” на Кубе. В июне 1900 года первый тур голосования на съезде Республиканской партии в Филадельфии обеспечил выдвижение Рузвельта на пост вице-президента, что позволяло ему баллотироваться вместе с президентом Уильямом Мак-Кинли на грядущих выборах. Пятнадцать месяцев спустя Мак-Кинли был убит в Буффало анархистом, вдохновленным подстрекательской риторикой Эммы Голдман; с ней мы еще встретимся позже.
Тон ведущих американских газет, пишущих об англо-бурской войне в целом, хотя и не исключительно, был сочувственным к британской стороне, и серьезные, аналитические новости из Англии почти каждый день появлялись на первых полосах в Нью-Йорке. Когда британские генералы Метьюэн, сэр Редверс Буллер и лорд Робертс терпели тяжелые стратегические удары и несли кровавые потери перед резкой тактикой буров в Трансваале и Оранжевом Свободном Государстве, тон “New York Tribune” мало отличался от того, который использовался для описания сложностей американских генералов Гранта и Макартура с повстанцами в Маниле и окрестностях в том же месяце.
При этом “New York Tribune” с большим скептицизмом отнеслась к британской идее о том, что успех в борьбе с дикостью тогдашнего Боксерского восстания против иностранцев в Китае может быть достигнут наилучшим образом, если одна страна (Америка), а не группа заинтересованных стран (Россия, Великобритания, Германия и Франция) возьмет на себя главную роль в восстановлении статуса-кво. Американские политики были категорически против любого союза с британскими — и вообще европейскими — силами. В июне Великобритания уже направила своих морских пехотинцев на защиту европейцев и американцев в Китае (в основном это были миссионеры), а президент Мак-Кинли отправил в Пекин пять тысяч своих солдат в ответ на ужасающие истории о гражданских, погубленных «боксерами» в ходе потрясшего весь мир хаоса восстания.
Кроули же, похоже, пророчески переходит к сути дальше в поэме. Перст правосудия указывает на «политиков и миллионеров», которые ради «навоза» денег поработили американских рабочих. При этом: «твои рабы заманили тебя в твою собственную грязную ловушку». Он, несомненно, имеет в виду профсоюзные забастовки, вспыхнувшие в то время в американской сталелитейной и угольной промышленности.
Америка, восклицает он, должна вернуться к истинным принципам свободы, человечности и освобождения для всех — и это в то время, когда на первых полосах газет регулярно появлялись сообщения о линчевании негров на Юге — свободы для всех мужчин и женщин, просвещенных духовным видением, чтобы одержимые властью доллара «не навлекли на тебя гнев собственных твоих детей». Когда Америка вернется к своим основным принципам, «только тогда восстанет свобода твоя/орел твой раскроет крылья/и воспарит в небесах/и взглянет беспечно на судьбу королей/и ангелы истины вечность увидят»[15]. Кроули считал положение Америки налагающим на нее величайшую ответственность; она не должна уклоняться от нее, замыкаясь в себе и своей сиюминутной выгоде.
Таков суд. И это не конец. «Господству Тьмы пришел конец. Узрите!» Молодой Кроули указывает на восемь планет, собравшихся вместе в огненном знаке Стрельца в конце 1899 года: «Век Золотой рожден/И золото фальши померкнет пред златом богов/В звездное лоно зовет Христос/ Восстаньте, о Души, и воссияйте!»[16]. Кроули говорит, что его собственное «лицо сияет огнем небес. Я хожу среди собратьев своих, как невидимка». Кроули чужак, «ирландец». «Только я вижу век, как дитя… Бурно его рождение; дика и яростна его юность! Конец будет славен!»[17] Эон «Дитя!»
Предпоследняя часть поэмы «В час перед восстанием» ясно дает понять, что перед славным концом будет война, и будет ее много[18]. Марс или Гор, мститель, бог, предвещающий перемены. Поэт взывает к нему: «Слава! Слава тебе/Господь наш, Гор! [египетский бог солнца и войны]/Слава воинам!/Колесницы твои обратят врагов в бегство!/Меч твой пламенем изгонит их!» Свои собственные сокровенные желания Кроули представляет как инструмент перемен: «Плач мой пробудит тебя… шаги твои в Неизвестном/взгляни на землю и узри нас/немногих, кто свободе присягу принес». Поэт взывает к «отчаявшимся сынам Африки» и «нам, ирландцам», которые «смотрят вперед и вдаль» и ждут, когда «Тиран содрогнется и падет/И Ирландия освободится!/Освободится Зеленый Эрин!». Резкий, полный сила и огня тон Кроули четко указывает на то, что он симпатизирует или по крайней мере понимает анархистов, которые верят, что во имя свободы нужно низвергнуть всех правителей и любой порядок.
Что же касается того, как он отстаивает интересы голландских поселенцев в южноафриканских бурских (буквально — «фермерских») республиках, которые были в меньшинстве, пусть и имели поддержку в виде немецкого оружия и боеприпасов, то ему, возможно, стоило бы ознакомиться с рецензией в июньской “New York Tribune” на последнюю книгу двадцатипятилетнего Уинстона Черчилля, “London to Ladysmith via Pretoria”. Американский рецензент писал, что жители Нью-Йорка, возможно, и так страдают от обилия новых книг, привлекающих внимание к англо-бурской войне, но на эту тему достаточно было бы прочитать одну эту книгу, написанную лондонским корреспондентом “Morning Post”, лейтенантом (в отставке), Черчиллем, потому что лучше нее не найти. В ней Черчилль описывает свой побег из бурского лагеря для военнопленных (экранизирован в фильме Ричарда Аттенборо 1971 года, “Young Winston”). Разговаривая с бурами о том, почему они не готовы жить под британским правлением, Черчилль, копнув глубже, обнаружил, что основное — страх перед тем, что британцы предоставят «кафирам» (черному коренному населению Южной Африки) равные права. Равенство с давними врагами для буров было неприемлемо с религиозной точки зрения. Исследователи пророчества Кроули могут счесть его музу несколько предвзятой в суждениях.
Эпилог поэмы обращен к «американскому народу в годовщину его независимости»[19]. Независимость, восклицает поэт, обязывает, потому что, если человек называет себя «сыном свободы», он не может больше думать только о себе. «Свобода» — это общее дело, которое следует разделить со всеми, кто уже является или еще только хочет стать «сыном свободы», потому что «свобода — это состояние, а не государство». Поэт подозревает, что «день твоей клятвы миру» забыт или принят, как должное, не вызывает больше слов, не имеет больше смысла. «Разве пламя угасло уже до углей/Флаг свободы поник?» Свобода имеет цену, освобожденный раб обязан «искуплением» другим, тем, кого еще нужно освободить. «Долг за вашу свободу — требую его возвращения!/Требую вашей платы освобожденьем других!/Ваша сила — говорю, что позор ей несете!/Ваш мир — говорю, что его обесчестили!/Восстаньте и провозгласите его/От моря до моря!» Эта идея подразумевает, что Америка должна бросить вызов Англии, защищая Ирландию, должна уберечь Индию, «потрясенную голодом и холерой» и бурские республики в Южной Африке, которые отдают жизнь, но не отказываются от свободы ради финансовых интересов Британии (золота и алмазов под землей). Если Америка будет подобна Англии и будет считать, что во главе угла должна стоять прибыль, а вовсе не свобода и справедливость для всех, то «Колумбия» разделит «позор и запятнает себя», а затем «Ваши полосы станут полосами бесчестия/ Ваши звезды окажутся низвергнуты с неба/Пока земля страдает под этим бременем/Ваш орел не сможет взлететь!/Освободите, расправьте широкие крылья!/За вашу честь! Пусть умрет тирания!/Требую от вас/Свободы человека! Восстаньте и провозгласите ее, песнь моря!»
В Соединенных Штатах, несомненно, нашлись бы радикалы всех мастей, способные проникнуться пророческими чувствами Кроули, но можно представить себе, что бы сказал ему американец, который собственными руками, вопреки всем трудностям, нажил себе и своей семье богатство, выделившись среди конкурентов и оппонентов упорством, индивидуализмом и готовностью идти по головам. Можно вспомнить, например, крутого, пусть и вымышленного, персонажа Дэниела Плейнвью, блестяще сыгранного Дэниелом Дэй-Льюисом в фильме Пола Томаса Андерсона “Th ere Will be Blood” (2007), который вольно основан на романе социалиста Эптона Синклера от 1927 года, “Oil!”. Плейнвью вдохновлен нефтяным миллионером Синклера «Джеймсом Арнольдом Россом», который вместе с жадным коллегой-бизнесменом «Верноном Роско» оказался вовлечен в весьма реалистичный скандал с чиновниками. Надо думать, он холодно взглянул бы на высокопарно пророчествующего Кроули, а затем просто плюнул бы ему под ноги. Для такого человека независимость означала, что ни на кого нельзя не полагаться. Человек волен делать все возможное в рамках закона, чтобы обрести богатство и статус. А неудачники и проигравшие пусть позаботятся о себе сами. Но, на самом деле, индивидуалистические, анархические наклонности самого Кроули приближали его к этой же позиции, с одним только отличием: Кроули подвергал сомнению основополагающие ценности подобной независимости. Для него богатство и статус были не целью, а лишь средством. Смерть все превращает в прах; не будет никакого рая, чтобы вознаградить богатых за труды. Интересно, что, как мы вскоре убедимся, «Росс» Синклера, в свою очередь, был основан на реальном калифорнийском нефтяном магнате Эдварде Л. Доэни (1856—1935), соучредителе “Pan American Petroleum & Transport Company”. В то время Доэни был занят поиском людей на разведку мексиканской нефти и именно в Мексике Кроули и должен был вскоре оказаться: среди настоящих американских спекулянтов и бизнесменов. Утром 6 июля 1900 года, когда скорбное солнце только поднималось над горизонтом, «Пенсильвания» медленно прошла мимо статуи Свободы на острове Бедлоу и пришвартовалась у пирса в Хобокене, на западной стороне реки Гудзон, напротив центра Манхэттена. Поэтические волны воображения столкнулись с американской реальностью, она окатила Кроули, как порыв горячего воздуха. И воздух этот был очень горяч, ибо ужас, ожидавший его прибытия, может показаться сверхъестественным исполнением его собственного только что написанного пророческого призыва: «Час Восстания горит все ближе/И пламя выше к небесам/Взираем на Тебя, Господь, на Твой Огонь». Огонь был роковым элементом наступающих времен.
Сноски
[1] «Если мы с Р[оуз] доберемся до Каира этой зимой, я впишу свое имя рядом с именами Брюса и Харриса. А тебе отомщу, не вписав тебя в Папирус… Не позволяй Р[оуз] уехать из Англии, возможно, несколько месяцев, пока она не увидится с матерью… Верь мне, “Божьему поэту”. [Подпись] А.К. [P.S.:] Великолепно! Помни, я всегда толкал тебя вперед, подыгрывал, когда ты плясал, и отказывался плакать, когда ты скорбел обо мне. Твой успех — моя награда. Я только что закончил — вчера — великий “Dialogue between an Indian Mystic and a British Sceptic” [“Collected Works”, том 2, эссе под названием “Time”]. Утомительнейшая работа! В смысле, писать. Никто это не осилит прочитать» (YC, OSD6, Кроули к Келли, из Болескина, Фойерс, Инвернесс, март 29, 1903). Упоминания Брюса и Харриса относятся к шотландскому аристократу и исследователю Джеймсу Брюсу (1730—1794), который около 1769 года обнаружил папирусы «Кодекс Брюса», египетские гностические рукописи, и Энтони Чарльзу Харрису (1790-1869), открывшему «Папирус Харриса», самый длинный из древнегреческих папирусов, относящийся к эпохе правления Рамсеса III. Безусловно, интересно, учитывая, что годом позже Кроули принял “Th e Book of the Law” (апрель 1904) — а уже в 1903 думал о том, чтобы найти исторический папирус, связанный с древним Египтом — пусть даже и в шутку, как здесь.
[2] Кроули, “Confessions”, 189.
[3] См. Чёртон, “Occult Paris”, глава 16.
[4] Квакер Джордж Кэдбери купил реформистскую газету “Daily News” в 1901 году. Он выступал против англо-бурской войны, а в “Carmen Saeculare” Кроули также резко отрицательно высказывается о британской кампании против буров в Южной Африки, считая это злоупотреблением имперской властью, недостойным превосходящих сил Британии. В поэме это описывается как яд неправедного угнетения.
[5] Кроули, “Th e Works of Aleister Crowley”, 1:214.
[6] “Perils of Mountaineering,” “Lichfi eld Mercury”, сентябрь 15, 1905.
[7] “Th e Book of the Law” называется также “Liber AL vel Legis” и сокращается иногда, соответственно, как AL.
[8] Кроули, “Th e Works of Aleister Crowley” (S.P.R.T., Foyers, 1905), том 1, “Carmen Saeculare” (часть 2), 4, 215.
[9] Там же, 5.
[10] Там же, 6.
[11] Там же, 7.
[12] Там же, 8, 216.
[13] Там же, 17.
[14] Там же, 21, 217.
[15] Там же, 23.
[16] Там же, 27.
[17] Там же, 33, 218.
[18] Там же, часть 3, “In the Hour Before Revolt,” 4, 218—19.
[19] Там же, часть 4, “Epilogue: To the American People on the Anniversary of their Independence,” 1—2, 220.