Остин Осман Спеар
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Фил Бейкер проливает свет на художника и человека, одновременно достаточно ярко, чтобы осветить наиболее туманные и закрытые уголки жизни Спейра, и в то же время достаточно мягко, чтобы полностью не рассеять и не отпугнуть рваных фантомов, окружающих Спейра как одежда из эктоплазмы, и являющихся неотъемлемой частью его жизни; его искусства и его мистики. Бейкер дает нам доступ к Спейру как, по крайней мере, частично, к самомифологизирующему фантазеру, не пытаясь принизить реальность феноменальных достижений Спейра как мага, художника или необычного человека. Во всяком случае, этот акцент на незначительной и бытовой человечности Спейра делается только для того, чтобы сделать его славную работу по самоизобретению более героической и более по-настоящему волшебной. Тщательность исследования и осознанная способность Бейкера сопереживать его необычному предмету исследования позволили пролить свет на некоторые аспекты истории и уникальной космологии Спейра, которые удивят даже тех почитателей, которые считали, что они досконально знакомы с художником и его мышлением.
Книга Бейкера разрешает многие противоречивые впечатления, которые мы получили о Спейре как о безудержном сатире или застенчивом интроверте; как устрашающем заклинателе гроз и элементалей или сострадательном любителе животных и гуманисте; как о захудалом закулисном черном маге и порнографе Освелла Блейкстона или непризнанном прародителе поп-арта и сюрреализма. Все эти другие «я», возможно, эти «атавистические личности», мастерски вплетены в последовательный, достоверный и всеобъемлющий портрет настоящего персонажа из плоти и крови, несмотря на то, что этот персонаж настаивает на том, чтобы поместить свою жизнь и искусство на изменчивую переливающуюся грань бессвязности, невероятности и непостижимости.
Пролог: “Boy Hung”
Однажды днем в мае 1904 года недавно вышедший на пенсию полицейский по имени Филип Спейр проезжал на велосипеде по «Квадратной Миле» лондонского Сити и заметил продавца газет с плакатом “Boy Hung”. Это раздражало мистера Спейра. Он был приверженцем того, чтобы все делалось правильно, и он прекрасно знал, что должно было быть написано “Boy Hanged”, поэтому он перешел дорогу, чтобы исправить продавца газет. Его ждал шок, потому что мальчиком, о котором идет речь, оказался его собственный сын Остин Осман Спейр. Семнадцатилетнего Остина на самом деле вообще не повесили; его рисунок был повешен в Королевской академии. Его хвалили как самого молодого экспонента за всю историю, и он внезапно обнаружил, что его подпитывает растущая волна известности. Его хвалили Огастес Джон, Джордж Фредерик Уоттс и Джон Сингер Сарджент, а в газетах его описывали как «несомненно гения». Его считали новым Обри Бёрдсли и лучшим рисовальщиком Англии; журналисты даже заявили, что он нацелен на президентство самой Королевской академии. «В Лондоне мало людей, интересующихся искусством, – пишет “Art Journal”, – которые не знают имени Остина Османа Спейра».
Даже если допустить некоторые преувеличения, блестящая карьера, казалось, была поставлена на карту. Что могло пойти не так?
I: Логово Зверя
«Сие есть Смитфилд, иже есть сказуемо – логово Зверям», – писал Бен Джонсон в Варфоломеевской ярмарке. «И я покидаю его, ибо идолопоклонство выглядывает из всех нор его!» Нечестивой смесью бойни и религии пропитана почва Смитфилда. Когда-то бывшая свалка и кладбище с алтарем римского бога Меркурия неподалеку, Смитфилд был известен поколениям лондонцев как место мяса и бойни. Огромное количество животных паслось вместе, и Диккенс вспоминал, что «вся земля была покрыта грязью и навозной жижей. Ноги утопали в ней по щиколотку. От вонючих тел животных поднимался густой пар… Туда-сюда сновали немытые, небритые, убогие фигуры…» Даже в середине девятнадцатого века дренажные каналы часто забивались отбросами, улицы были залиты кровью, а подгоняемый скот бросался в магазины или сталкивался с прихожанами церкви.
Еще одним предметом торговли Смитфилда была религия: в этом районе находились женский монастырь Святой Марии, картезианский монастырь Чартерхаус, монастырь Святого Иоанна Иерусалимского, а также церковь, монастырь и больница Святого Варфоломея. Религия и скотобойня сошлись воедино в последовательных побоищах между конкурирующими религиями, и в этой области была история мученичества. В 1538 году католический священник Джон Форест был зажарен в клетке в Смитфилде за отказ признать короля лидером церкви, прежде чем более двухсот протестантов были сожжены за ересь перед церковью Святого Варфоломея во время короткого католического правления королевы Мэри. В 1558 году протестантизм вернулся с Елизаветой, а католиков, в свою очередь, вешали, потрошили и четвертовали как предателей.
Еще в 1652 году Джон Эвелин видел, как в Смитфилде сожгли женщину за отравление, а культура старого Лондона в целом была жестокой. Варфоломеевская ярмарка, проходившая в Смитфилде на месте нынешнего мясного рынка, изобиловала такими развлечениями, как травля медведя, петушиные бои и бокс на голых кулаках. Она была основана в XI веке придворным шутом Раэри, который также основал госпиталь Св. Варфоломея. Ярмарка также удовлетворяла не менее важное стремление простых лондонцев к увеселениям. На протяжении многих лет здесь были карлики, пожиратели огня, стеклодув в стеклянном парике, выдувавший чаши, и крокодилы, вылуплявшиеся из яиц с помощью пара. Сэмюэл Пипс восхищался «чудом природы» – шестнадцатилетней девушкой, которая была ростом с фут, пела и свистела.
Любопытство, доверчивость и мошенничество часто шли рука об руку. Кок-Лейн, на южной окраине Смитфилда, был известен благодаря привидению, которого звали Царапающая Фанни. Предвосхищая спиритизм, зародившийся столетием позже в Америке, привидение 1762 года включало светящуюся фигуру девушки и постукивания (один – «да», дважды – «нет»). Вероятное объяснение состоит в том, что домовладелец, мистер Парсонс, пытался запугать и шантажировать бывшего арендатора, мистера Кента, утверждая, что его мертвая жена была отравлена. Призрак общался с помощью маленькой дочери Парсонса Бетти, которая, как позже выяснилось, прятала кусок дерева под своей ночной рубашкой.
Дворяне и джентльмены каждую ночь собирались вокруг спящей Бетти Парсонс, ожидая начала стука. Доктор Джонсон проявил интерес и присоединился к комиссии, назначенной лорд-мэром. Он провел ночь, сидя в церкви Святого Иоанна рядом с гробом, ожидая услышать стук духа по крышке, и пережил определенное количество насмешек после того, как обман был раскрыт.
Джонсон упорствовал: вопрос о призраках был поставлен на карту, включая жизнь после смерти и возможность бестелесного разума. Босуэлл записывает, как он настаивал (с «торжественной страстью»): «Это вопрос, который по прошествии пяти тысяч лет все еще не решен; вопрос, будь то в теологии или философии, один из самых важных, который может встать перед человеческим разумом».
Викторианцам нужно было взять под контроль район Смитфилда, и они сделали это. Забой животных был отменен в 1855 году, в том же году, когда Варфоломеевская ярмарка была окончательно запрещена за разврат и общественные беспорядки, а в 1868 году в Смитфилде открылся впечатляющий новый мясной рынок как «Лондонский центральный мясной рынок».
Одним из многих людей, ответственных за поддержание нового порядка поздней викторианской эпохи, пехотинцем в битве за более цивилизованный и законопослушный Лондон, был Филип Ньютон Спейр. Он родился в Йоркшире в 1857 году, приехал в Лондон, поселился по адресу Грейс-Инн Пассаж 3, Ред Лайон Стрит, Холборн, и поступил в полицию Лондонского Сити в 1878 году. Он работал в полицейском участке Сноу-Хилл на Сноу-Хилл, 5, построенном на месте таверны «Голова Сарацина», древнего криминального центра, сохранившегося до времен Диккенса. Сам Сноу-Хилл прежде был известен тем, что в восемнадцатом веке банды «мохоков» хватали старушек наверху улицы и катили их вниз в бочках.
Филип Спейр встретил Элизу Осман, дочь королевского морского пехотинца из Девоншира, и в декабре 1879 года они поженились в церкви Кристофера Рена Сент-Брайдс на Флит-стрит, известной своим шпилем «свадебный торт». Они поселились вместе с другими полицейскими семьями в теперь уже снесенном многоквартирном доме под названием Блумфилд-Хаус на Блумфилд-плейс, Кинг-стрит (ныне Смитфилд-стрит), в конце рынка Холборн-Виадук, рядом с Кок-Лейн.
Они потеряли своего первого ребенка в 1881 году, но выжили Джон Ньютон Спейр (р. 1882), Уильям Герберт Спейр, «Уилл» (р. 1883), и Сьюзен Энн, «Сисси» (р. 1885), и еще один ребенок был зачат весной 1886 года. Ребенок родился вскоре после четырех часов утра 30 декабря 1886 года – это был Остин Осман Спейр.
Блумфилд-плейс находился напротив входа на рынок Смитфилд, рядом с внушительным зданием в стиле венецианской церкви. В Блумфилд-хаусе было около пятнадцати семей, живших в двух комнатах каждая, среди них были рыночные рабочие, водители, клерки и полицейские. Угольный сарай, туалеты и умывальники были общими и находились в центре двора, но в остальном квартиры были оборудованы газом и краном с холодной водой.
Отец Спейра обладал несколько жестким характером, немногословным и суровым, но спокойный Остин любил и уважал его. Он мало видел своего отца на протяжении долгих периодов своего детства, так как тот часто работал в ночные смены, а по вечерам и выходным он брался за дополнительную работу в качестве охранника на мясном рынке. Мать Спейра на фотографиях тоже выглядит суровой; он восстал против нее, когда стал старше, хотя всегда с удовольствием вспоминал ее густые волосы.
Мальчики Спейры вставали, когда их отец входил в комнату, и все дети Спейра воспитывались очень респектабельно; им не разрешали играть на улице. Другой жилец Блумфилд-хауса вспоминал Спейра как кудрявого ребенка, сидящего на корточках на крыльце дома, где он всегда был занят своими рисунками.
Спейр ходил в маленькую школу при церкви Святого Гроба Господня на вершине Сноу-Хилла. Там, где стоит церковь Святого Гроба, сейчас возвышается эдвардианское здание Олд-Бейли с куполом и фигурой правосудия с весами, но этого не было в детстве Спейра: до 1902 года здесь преобладали покрытые сажей, монолитные, почти без окон, тюрьмы Ньюгейт.
Еще в 1960-х и 70-х годах здесь был старый кокниизм – «черный, как Молоток Нугита» (я слышал это и представлял Нугита, кем бы он ни был, фигурой вроде Скруджа). Ньюгейт был местом легендарного ужаса, и рассказы о жизни здесь в условиях болезней, холода и преследований теперь читаются как рассказы о жизни в ГУЛАГе. Это потрясло лондонцев (Диккенс счел это «ужасным очарованием»), и Спейр часто упоминал об этом в последующие годы.
Гуляя сейчас по этим окрестностям, поражаешься, насколько маленьким был мир детства Спейра. Мясной рынок, Кок-Лейн, церковь Святого Гроба, полицейский участок отца Спейра (мимо которого, должно быть, проходил юный Спейр каждый день, поднимаясь по холму в школу), Ньюгейт наверху и церковная школа – все это в нескольких ярдах друг от друга.
Церковь Святого Гроба Господня – одна из церквей Кокни (в стихе “Oranges and Lemons” она фигурирует как «колокола Олд-Бейли»). Один из первых настоятелей церкви, Джон Роджерс, был сожжен в Смитфилде за то, что помогал перевести Библию на английский язык, и он поддерживал особые отношения с Ньюгейтом; благонамеренный христианин по имени Роберт Доу оставил деньги на колокол, в который нужно было звонить за пределами камеры для приговоренных к смертной казни в полночь перед казнью, чтобы напомнить человеку, который вот-вот будет повешен, о милости Бога.
В названии «Святой Гроб» есть поразительная странность. Оно совсем не похоже на имя святого или вообще человека, и это не сокращение от «Святой Эдмунд и Гроб Господень». Спейр был очарован необычными словами, и в детстве ему вверлили Библию, так что он вполне мог связать это название с Матфея 23:27: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что вы подобны гробницам побеленным, которые снаружи кажутся красивыми, внутри же полны костей мертвых и всякой нечистоты».
Сам мясной рынок, вероятно, оказал на Спейра большее влияние, чем его первая школа. Рынок представлял собой зрелище тысяч туш животных, которые прибывали на рынок по специально построенной железной дороге, а затем выставлялись и утилизировались на уровне земли. В то же время металлические конструкции нового рынка обладают почти церковным величием – Центральную авеню описывают как «подобие кафедрального нефа» с эффектом «нефа и ограждения» – как бы намекая на подавляемое родство между скотобойнями и религиозными бойнями.
В юности Спейр разочаровался в христианской вере, в которой он вырос, и развил собственную религию. Это была религиозная философия, в центре которой стояла мысль о плоти и смерти, а главным символом была голова стервятника.
Спейр ненавидел Смитфилд. Его семья уехала, когда ему было семь лет, и он поклялся никогда не возвращаться сюда. Он любил животных, и его друг Фрэнк Летчфорд считал, что его детство «омрачено более поздними воспоминаниями о звуках, взглядах и запахах животных в страхе». Став взрослым, он рассказал Летчфорду о повторяющемся сне, когда его держали на руках у матери и переносили через широкое пространство, заполненное криками животных. Это звучит почти как воспоминание, но ко времени Спейра домашний скот уже не был частью рынка. Во всяком случае, Спейр, похоже, чувствовал, что у Смитфилда было то, что более позднее поколение могло бы назвать плохими вибрациями.
«Осень ужаса» случилась в 1888 году, когда Джек-потрошитель терроризировал Лондон серией убийств, которые продолжались до 1891 года. Спейру было два года, когда начались убийства, но они, похоже, оказали на него продолжительный эффект (рисунок Спейра под названием “Characters for a Murder Plot” – «Персонажи заговора с целью убийства», изображающий несколько женских голов и большую мужскую голову, как полагают, посвящен убийствам). Случай с Потрошителем беспокоил его, и позже он волновался, если о нем упоминали, и отказывался говорить об этом: в тридцатых годах показал друг ему газету о Потрошителе, полагая, что это заинтересует его, но Спейр схватил газету, сделал жест просьбы молчать и бросил ее в огонь.
Отец Спейра не имел прямого отношения к этому делу, хотя, возможно, он знал людей, которые были вовлечены. Как полицейский на восточной окраине города, граничащей с территорией Потрошителя, он, должно быть, много слышал об этом на работе и, возможно, говорил об этом со своей семьей. Возможно, он использовал Потрошителя как пугало, чтобы пугать своих детей. Что Потрошитель значил для Спейра и почему, остается загадкой. И далеко не единственной.