Остин Осман Спеар

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3

III: Юный гений

Первое романтическое разочарование Спейра произошло в подростковом возрасте, когда он влюбился в дочь местного священнослужителя; похоже, ее звали Бесси Митчелл. Как он рассказывал позже, ее отец закрыл перед ним дверь, потому что он был недостаточно хорош для дочери; много лет спустя Спейр с удовлетворением узнал ее на рынке Брикстона, теперь уже растолстевшую и обремененную кричащими детьми.

Уравновешивая боль безответной любви, Спейр все еще испытывал удовольствие и одержимость своей работой. С двенадцати лет он посещал вечерние классы в Ламбетской школе искусств, где учился у художника Филипа Коннарда. Глин Филпот – впоследствии очень успешный художник – был однокурсником и другом Спейра. Он чувствовал, что своим ранним успехом обязан Школе, и вспоминал своих учителей – Коннарда, мистера Шелли, учителя рисования, и мистера Макади, директора – с любовью; он сказал журналисту, что всегда «с удовольствием и удовлетворением оглядывается назад на счастливые вечера, которые провел с ними».

В 1900 году, в возрасте тринадцати лет, Спейр бросил школу Святой Агнессы и поступил в ученики в известную местную фирму сэра Джозефа Каустона и его сыновей, полиграфистов и дизайнеров плакатов в промышленном здании с плоской крышей из железа и стекла на Клэпхэм-роуд; они изготовляли литографии для таких художников, как Джеймс Прайд, один из «Братьев Беггерстаф» с Уильямом Николсоном. Спейр зарабатывал в Каустоне пять шиллингов в неделю (сегодня около двадцати фунтов). Сопротивляясь договору, который привязал бы его к фирме на семь лет, он ушел оттуда через девять месяцев и отправился на стекольный завод Пауэлла на Уайтфрайарс-стрит, возможно, благодаря масонским связям своего отца; с тех пор семья переехала к югу от реки, но дом Пауэлла находился недалеко от дома, где прошло детство Спейра, и старого полицейского участка его отца.

Спейру повезло с «Пауэллс», которая была связана с движением декоративно-прикладного искусства и Уильямом Моррисом, и пользовалась большим уважением как производитель Whitefriars Glass^[4]. Дизайн витражей наложил отпечаток на ранние работы Спейра, и какое-то время он создавал изысканные цветные рисунки с сильным линейным пером и чернильными контурами, заполненными яркой прозрачной акварелью, что давало эффект почти как драгоценный камень или эмаль. Спейр начал с того, что просто чертил рисунки на стекле, но вскоре его перевели в комнату рисовальщика. Его таланты заметили в фирме, и старший сотрудник Томас Коуэлл попросил его спроектировать пять витражей для его дома; они отличаются вдохновляющим дизайном в виде солнечного света и птиц и сильно отличаются от более характерных работ Спейра.

[4] Британский производитель стекла ручной работы

Некоторые дизайнерские работы, которые Спейр делал во время обеденного перерыва, были замечены двумя посетителями фирмы, сэром Уильямом Блейком Ричмондом и Ф.Г. Джексоном, членом Королевского общества британских художников, и они порекомендовали его на стипендию в Королевском колледже искусств в Южном Кенсингтоне. В этот период награды приходили быстро: у него были рисунки в Британской художественной секции выставки Сент-Луиса и один на Парижской международной выставке, а в 1902 году он получил Национальную математическую премию за трактат по геометрии пространства.

В 1903 году Спейр был представлен Ламбетом на Национальном конкурсе художественных школ, выиграв серебряную медаль. В состав жюри входили Уолтер Крейн и Байем Шоу, которые отметили его «замечательное чувство цвета и большую силу концепции». Художественный журнал “The Studio” счел, что «его проекты цветных композиций практически относятся к области цветной печати и поэтому являются лучшими в своем роде». Рассмотрев отчет о конкурсе, можно получить обзор людей, которые еще не встречались друг с другом, и работали отдельно по всей стране. Наряду со Спейром и Филпотом в отчете упоминаются Мэгги Ричардсон из Нью-Кросс с ее металлоконструкциями и Герберт Бадд, проектировавший плитку для каминов в Хэнли; Спейр познакомился с ними обоими в Королевском колледже искусств вместе с суфражисткой Сильвией Панкхерст.

Живя в ту эпоху, Спейр едва ли мог избежать влияния Обри Бёрдсли, даже если оно было в значительной степени косвенным. Более близкое влияние оказали Чарльз Рикеттс, который сам находился под сильным влиянием Уильяма Морриса и прерафаэлитов, и Эдмунд Салливан, викторианский иллюстратор в стиле гротеска. Наибольшее влияние из всех, вероятно, оказал художник-символист Джордж Фредерик Уоттс, «английский Микеланджело».

Уоттс был нацелен на рисование идей, а не предметов, и его возвышенные, хотя иногда тяжеловесные аллегорические работы громоздились над викторианским искусством. Его широко воспроизводимая картина «Надежда» (1885) изображает женскую фигуру с завязанными глазами, сидящую на глобусе и играющую на арфе, у которой осталась только одна струна: «Однажды увиденная, эта знаменитая картина никогда не забывается, что помогает объяснить, почему ее так долго считали воплощением всего самого прискорбного в викторианской живописи».

Спейр работал над рисунками до глубокой ночи, а затем читал в постели. Он был заядлым читателем, особенно Гомера и экзотического востоковеда Эдварда Фицджеральда – «Рубайят Омара Хайяма». Более того, он открыл для себя теософию в форме «Разоблаченной Изиды» Блаватской (1877 г.) и «Тайной доктрины» (1888 г.). Составленная из многочисленных источников – один критик нашел более двух тысяч отрывков из других книг без каких-либо ссылок – «Разоблаченная Изида» была огромным фолиантом, написанным с огромной скоростью и предположительно с помощью духовных наставников и тайных мастеров. Любой, кто ее прочитает, узнает о египетском оккультизме, культе Великой Матери и кратком изложении восточной философии.

Как заметил историк теософии Питер Вашингтон: книга Блаватской ответила на глубокие нужды в то время, когда религиозные сомнения подпитывались первым великим веком массового образования. Конец девятнадцатого века произвел на свет большое количество полуобразованных читателей с аппетитом, стремлениями и отсутствием интеллектуальной изощренности, необходимых для чтения таких текстов. Это была среда, которую так ярко изображали в Англии Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Джордж Гиссинг и Хейл Уайт: мир самоучек, копеечных газет, еженедельных энциклопедий, вечерних классов, публичных лекций, рабочих учебных заведений, дискуссионных союзов, библиотек популярных классиков, социалистических обществ и арт-клубов – этот шумный, серьезный мир, в котором читатели Раскина и Эдварда Карпентера могут улучшить себя, где идеалисты среднего класса могут помочь им в этом, и где нудизм и реформа питания соединяют руки с всеобщим братством и оккультной мудростью.

Большая часть произведений Блаватской сейчас кажется смешной, как и тогда для многих читателей, но, должно быть, они очаровали молодого Спейра в его постели, иначе он бы никогда не упорствовал с ними. В ее книгах раскрывался другой мир, богатый утешениями сомнительной философии.

Философ по имени Карл Бриттон однажды сказал своему другу Витгенштейну, что он только что просмотрел книгу по философии некогда известной интеллектуальной знаменитости – профессора Джоада. Они согласились, что это плохая книга, но Бриттон упомянул, что одолжил ее своему другу, полицейскому, который прочитал ее своей жене от корки до корки, и они оба были полностью очарованы ею: «Она открыла новый мир», – сказал мужчина Бриттону.

Это очень заинтересовало Витгенштейна, и через мгновение он сказал: «Да, я понимаю, как это бывает. Вы когда-нибудь видели, как ребенок строит грот из листьев, камней и свечей – а затем вползает в него и вылетает через него в мир, который он сам создал для себя? Это грот, в который любил забираться ваш друг-полицейский?»

Скоро Спейр будет углубляться в грот, читая такие книги, как «Оккультная философия» Корнелиуса Агриппы, работы французского оккультиста Элифаса Леви, а также другие книги Блаватской.

Гроты очаровательны, но в теософии есть несколько действительно вдохновляющих идей, и ее привлекательность не запрещена для полуобразованных людей. Йейтс одно время был теософом, и говорят, что книга Блаватской «Голос безмолвия» лежала на прикроватном столике Теннисона, когда он умер.

Теософия предлагала синтез мировых религий, предполагая, что Христос, Будда, Лао-цзы и остальные были в равной степени «Учителями», и способствовала увлечению незападными культурами, особенно Египта, Индии и Тибета. Наряду с более сомнительными идеями – например, что группа гималайских адептов управляет миром из-за кулис и что с ними можно связаться, – теософия дала базовое введение в индуистские и буддийские идеи, включая реинкарнацию и карму, а также популярные оккультные идеи, такие как астральное тело и астральный план, где астральное тело может летать во время сна. Изучающий теософию узнавал о духовной основе обычного мира и о том, что мир явлений не был реальным или конечным миром; идея, найденная не только в восточной философии, но также в платонизме, гностицизме, каббале, кантианской философии, немецком идеализме и символистском искусстве.

Королевский колледж искусств в Южном Кенсингтоне стал большим разочарованием для Спейра, как и для многих его студентов. Когда молодой Обри Бёрдсли обратился к Уоттсу, тот специально посоветовал ему избегать «Южного Кенсингтона». Спейр уже привык рисовать с натуры на вечерних уроках в Ламбете, но в колледже искусств он обнаружил, что рисует руки и ноги по гипсовым слепкам. Живое рисование там преподавалось на лекциях, и более двухсот студентов запихивались в непроветриваемую комнату. Сильной стороной Спейра на протяжении всей жизни была линия (высоко ценившаяся в художественной школе Слейда, где он мог бы быть более счастливым), но в Королевском колледже упор делался на затенение. Также не было обучения рисованию черно-белых рисунков ручкой (которое высоко ценилось еще в Ламбете), несмотря на то, что многим студентам позже пришлось зарабатывать этим на жизнь. В целом, как сказала Сильвия Панкхерст: «В колледже царит уныние. Я никогда не была в месте, где это бы так остро ощущалось. Студенты очень досадуют о своем будущем…»

По большей части эта досада была вопросом финансовым и практическим. «Очень многие студенты не едят достаточно», – сообщает Панкхерст; «Нелегко жить на те небольшие деньги, которые они получают, и во многих случаях они не выглядят должным образом». Студенты часто приходили в отчаяние по поводу своей карьеры, зная, что основная перспектива будет заключаться в преподавании или создании коммерческих иллюстраций за небольшие деньги, и Панкхерст сказала, что она может насчитать пять случаев безумия у студентов, которые учились в колледже или недавно ушли.

Было бы интересно узнать, считала ли она Спейра одним из них. Он все еще жил дома со своими родителями в Кеннингтоне, но проявлял некоторую «артистичность» своей белой рубашкой с цветным поясом. Герберт Бадд (1881-1950), который впоследствии стал учителем рисования, вспоминал его четыре десятилетия спустя, с некоторой романтизацией, как «прекрасное существо, похожее на греческого бога, кудрявое, гордое, своенравное, практикующее черное искусство и употребляющее наркотики».

Спейр в колледже был чем-то вроде enfant terrible. Он был высоким, с поразительной внешностью и имел репутацию довольно опасного человека, хотя на самом деле это было не так, и его отстраненность была в значительной степени проявлением застенчивости. Он был моложе большинства других студентов, и, по словам Сильвии Панкхерст, «странность его работ в те дни заставляла студентов первого курса рассматривать его как довольно опасного человека». Когда он объявил о плане опубликовать свою первую книгу рисунков, Earth: Inferno, и начал принимать предварительные заказы, несколько более сдержанных или осторожных женщин попросили Панкхерст заказать для них копии от ее имени.

Хотя студенты-мужчины часто считали ее довольно надменной, Панкхерст и Спейр стали большими друзьями – один из ее биографов описывает его как «возможно, ее лучшего друга» в то время – и они поддерживали отношения и позже; она пыталась помочь ему, когда ее звезда разгоралась, а его угасала.

Младшая сестра Спейра, Эллен, стала феминисткой, соратницей Панкхерст, и помогала в ее кампании против итальянского вторжения в Абиссинию (Эфиопия) в 30-х годах. Сам Спейр поддержал это начинание и отдал ей часть своих работ на продажу. Когда Панкхерст уехала (чтобы жить в Аддис-Абебе, она взяла с собой три его картины, и ее сын Ричард Панкхерст вспоминал, что «она всегда говорила о нем как об одном из лучших рисовальщиков, которых она когда-либо знала»).

Последнее слово Спейра о среде суфражисток в пятидесятые годы было менее возвышенным, но типичным для определенной части его более поздних высказываний: «Феминистское движение было основано на сексуальных неудачах или сексуальных ненормальностях – мало кто из них были достойны, чтобы переспать с ними – я знаю».

Между тем 1904 год стал для Спейра annus mirabilis^[5]. В мае 1904 года у него был первый публичный показ в фойе Ньюингтонской публичной библиотеки на Уолворт-роуд. Распространение публичных библиотек и галерей было относительно недавним явлением – частью попытки девятнадцатого века донести культуру до людей. Одним из первых, кто привез искусство в Южный Лондон, был Уильям Росситер, основатель Художественной галереи Южного Лондона, чье терпение испытывала «ругань молодых обезьян», которые кидали капусту в картины и вели себя как дикари: «Четыре джентльмена пригласили меня выйти на улицу, чтобы там ударить меня по голове».

[5] Annus mirabilis – латинское выражение, применяемое к нескольким календарным годам, отмеченным необычными важными и позитивными событиями. Термин изначально использовался в английской культуре для обозначения 1666 года, однако позднее получил более широкое применение.

Теперь людей угощал представлениями кто-то из их среды: молодой Остин Спейр. «Это жизненная сила, которая исходит с улицы», – сообщает “Daily Mail”. В некотором отношении это было странным событием для публичной библиотеки, учитывая зачастую нездоровый вид работ Спейра. Говорят, что одним из представленных рисунков был «Портрет его 17-летнего». Под этим явно неграмотно написанным названием изображен небритый Спейр, с одной рукой в кармане, а на его рубашке красуется стервятник. На нем свободный пояс, такой же, как тот, который помнила Панкхерст, и он стоит или, возможно, поднимается над обнаженной женщиной, сидящей спиной к нему на чем-то вроде мягкой банкетки. Ни один из них не выглядит очень счастливым.

Брюки Спейра заканчиваются у колена, и его босая ступня наступает на тюбик с краской, из-за чего краска вырывается из тюбика. Между его именем и датой – 1904 год – находится череп животного, а вокруг банкетки – несколько загадочно мистических слов – что-то о «Киа», и далее на неизвестном языке, заканчивающееся словами «сон лучше молитвы».

Библиотека Ньюингтона – красивое здание и внушительное место для семнадцатилетнего подростка. Спейр, должно быть, нашел это захватывающим; возможно, неприятно возбуждающим, повышающим его самосознание так же, как и его самооценку. Неизвестно, что из этого сделали местные жители, но впечатлил один человек, популярный журналист Ханнен Сваффер.

Сваффер ехал домой на Денмарк-Хилл на трамвае, когда тот проезжал мимо библиотеки и увидел на плакате вызывающее внимание имя Остина Османа Спейра. Он прервал свое путешествие и вошел в библиотеку. «Все, что я помню об этой коллекции рисунков, – это необыкновенный ритм линий и поразительная оригинальность. Но этот опыт и имя художника я никогда не забывал». Человек, выходящий из трамвая, вряд ли мог знать, что двадцать лет спустя он встретит Спейра, а через пятьдесят лет оплатит счет за его похороны.

Представление в публичной библиотеке было не более чем репетицией волны внимания, которая вот-вот захлестет Спейра после того, как его отец представил два рисунка Королевской академии. Один из них, дизайн экслибриса, был принят, и Спейр внезапно стал известен как самый молодой экспонент: во многих случаях самый молодой экспонент за всю историю.^[6]

[6] Что неверно. Эдвард и Чарльз Детмольды, например, выставили свои работы в возрасте тринадцати лет в 1897 году.

Похоже, что примерно в это время Спейра осыпали необычайными похвалами, хотя часто это трудно подтвердить. Уоттс, по-видимому, сказал, что «юный Спейр уже сделал достаточно, чтобы оправдать свою славу», Огастес Джон якобы назвал его мастерство рисования «непревзойденным», а Джон Сингер Сарджент якобы назвал его «гением» и величайшим рисовальщиком в Англии.

Что бы ни было сказано, в словах, должно быть, присутствовали элементы доброты и ободрения, а также абсолютная похвала, и это могло быть непонятно Спейру и его семье. Тем временем журналисты обрушились на дом в Кеннингтоне. Спейр был «несомненно, гением». Он был дизайнером витражей, но стало ясно, что он «слишком гениален для этой работы». Теперь он «удивил мир искусства» работами, «ошеломляющими своей глубиной». Его карьера уже была отмечена: «Его амбиции – стать президентом Королевской академии».

Спейр приходил домой из Королевского колледжа и обнаруживал, что журналисты уже ждут его и шныряют вокруг дома. «Ах, не смотрите на это», – сказал он одному из них, пряча фриз, предназначенный для детской. «Я сделал это на детских соревнованиях». Далекие от наркотиков и черного искусства, журналисты заметили, насколько он кропотливо работал, выходя из дома в восемь тридцать, возвращаясь в девять, и растворяясь в ночи. По утрам «я с трудом открываю глаза», – сказал он. «Я чувствую напряжение, когда просыпаюсь утром». Почему он не мог сыграть в странную игру крикет, как раньше? «Потому что я не могу. Я снова займусь спортом, когда у меня будет время дышать».

*“Chums”*, vol. XII, no. 614,
**15 июня 1904 г.**

Спейр уже продал несколько своих работ. Первой картиной, которую он продал за полкроны, был акварельный рисунок под названием «Дух войны», вдохновленный (неверно процитированной) строкой из псевдоэпической поэмы Александра Поупа «Похищение локона»: “What dire offences rise from trivial things” [Какие страшные грехи проистекают из пустяков]. Бёрдсли уже иллюстрировал стихотворение Поупа в 1896 году.

Скромность Спейра была замечена несколькими интервьюерами («когда люди покупали мои рисунки, – сказал он, – я всегда думал, что они делали это просто для того, чтобы сделать мне добро»), но именно в длинном интервью эдвардианского мальчика газете “Chums” начал проявляться его дискомфорт в отношении известности. “Chums” всегда нравились истории, вундеркинды и победы над невзгодами, и именно так они писали историю о Спейре («Было замечено, что Остин Спейр находится в плохих обстоятельствах. На самом деле он может позволить себе очень немногое – несколько забав, которые дороги сердцу мальчика. По сравнению с ним школьник с его шиллингом или двумя в неделю – миллионер»). Они восхваляли Спейра на обложке, но после обычной похвалы («Новость о триумфе этого парня в феноменально раннем семнадцатилетнем возрасте сразу же распространилась со всей широтой хвалебных отзывов, и сегодня Остин Спейр считается чудом даже для величайший из художников») собственные слова Спейра были далеко не такими позитивными:

Признаюсь, раньше я был амбициозным, но каким-то образом это из меня вытеснили. Мне пришлось справиться с разочарованием.

Я мог работать кистью только ночью, и снова люди, видя, что я постоянно рисую, пришли к выводу, что у меня не совсем в порядке с головой. Когда я оставил ремесло, чтобы учиться на художника, они сказали, что мне следует работать вне дома – возможно, посыльным на телеграфе.

А теперь: «в отношении меня напечатано много ошибочных заявлений. Утверждалось, что я стремлюсь стать президентом Королевской академии. Я стремлюсь стать президентом Королевской академии не больше, чем мусорной корзиной».

В “Chums” напечатали картину Спейра, очевидно сделанную, когда ему было тринадцать, с изображением льва, стоящего на арабеске из извитых лиан; это удивительно похоже на иллюстрации Чарльза Рикетса к «Сфинксу» Уайльда. Сходство осталось незамеченным, но некоторые журналисты посчитали его работы похожими на работы Сидни Сайма и Дж.Ф. Уоттса. Уоттс также упоминался в интервью: «Из великих имен в искусстве он мало что знает. Уоттс полностью владеет им».

Общественная газета “The Tatler” напечатала странную фотографию Спейра, который притворяется рисующим, одетого в то, что выглядит как его лучший воскресный костюм, с галстуком и цепочкой для часов. Картина на мольберте похожа на его друга Глина Филпота. Что самое странное, глаза Спейра закрыты: непонятно, моргает ли он или сосредоточенно мечтает. Его отец сказал, что он имел обыкновение впадать в «транс», что оказалось очень пророческим описанием.

На фотографии в “Tatler” на полу лежит то, что выглядит как фотография его отца. Через несколько лет другой портрет его отца привел к семейным разногласиям, когда Спейр-старший пожаловался, что похоже, будто у него только одно ухо. Недовольный критикой, Спейр намеренно изменил цвет глаз своего отца с голубого на карий.

Спейр счел свою известность тягостной, и заболел от стресса, в результате чего у него началась склонность к психосоматическим недомоганиям, длившаяся всю его жизнь. В следующем году его все еще преследовали. Отправившись на велосипеде в Суррей, чтобы навестить родственницу, которая работала там в качестве домашней прислуги, и, возможно, навестить писателя Джорджа Мередита, он был в гостинице «Белая лошадь» в Шере, когда журналист по имени Артур Рэйвенскрофт узнал его по его пышным волосам. Да, сказал Спейр, «я Остин Спейр», но «я не хочу общаться с журналистами, поскольку я собираюсь навестить Джорджа Мередита».

Спустя годы, в 1904, журналисты, которые ждали его возвращения домой, превратились в его памяти во что-то вроде дурного сна: они «ломились в личные спальни и шкафы», – сказал он другу, который вспоминал, что все это приводило «к отвращению и ужасу Остина».

Большинство интервьюеров отметили, насколько самоуверенным и серьезным был Спейр; возможно, более серьезным, чем им хотелось бы. «Его представления о людях и вещах в высшей степени странны», – писали в “Daily Chronicle”, – «его фигуры имеют лица, напоминающие кошмары и все ужасы Ада. Возможно, он родился, чтобы иллюстрировать “Божественную комедию”». За объяснением не нужно ходить далеко. Послушайте мнение этого семнадцатилетнего мальчика о религии:

У меня практически нет таковой… Все вероисповедания для меня одинаковы. Я хожу в церковь, в которой родился – в официальную, – но без малейшей веры. Фактически, я изобретаю свою собственную религию, которая воплощает мою концепцию того, кем мы были, есть и станем в будущем.

Спейр уже разрабатывал свои основные идеи о том, что он называл Zos и Kia, и о взаимодействии между ними. Идеи Спейра могут показаться странными, но, возможно, не более странными, чем аллегорическая система Уильяма Блейка с Уризеном, Лос и четырьмя Зоа.

Спейр считал «Зос» телом в целом, включая обычный разум: всю смертную, плотскую, экзистенциальную сущность человека. Позже он будет называть себя Зос. Кажется, он сочетает в себе биологическое или животное чувство с эзотерическим; животное от родственных греческих корней zoe, жизнь и zoion, животное или зверь, что дает начало таким словам, как зоопарк, зоологический, “The Zoist” (название викторианского периодического издания и общества зоистов, к которому принадлежал друг Спейра Виктор Нойбург), «зоэтический» («относящийся к жизни») и так далее.

В то же время, из-за редкости Z в английском языке, в нем также есть отчетливо эзотерическое звучание, как в «Зевс»; “Zanoni” – знаменитый викторианский оккультный роман Бульвера Литтона; Зоретти – духовный наставник У.Б. Йейтса; «Зоар», один из священных еврейских текстов; Зороастр или Заратустра – персидский пророк; Зосим, Азазель, Азраил и так далее. Духовный мир изобилует мистическими сущностями Зедди и так называемыми «зубными сибилянтными богами».

Слово Kia более сложное. Спейр иногда говорит об этом как об универсальном уме или Боге, но это менее личное, и больше похоже на индуистского Брахмана или Дао китайской философии. Спейр связывает его со стервятником, черепами и эволюцией, и в то же время это плодородная пустота, стоящая за существованием, а также душевное состояние в высшей степени отстраненного, самодостаточного сознания.

Формулировка Спейра, когда он пишет о Kia, кажется, заимствована из Дао, «пути», который находится внутри и позади всего, и о котором ничего нельзя сказать: «Дао, которое можно выразить словами, не есть Дао». Именно с этой точки зрения Дао делает неотесанный каменный блок более возвышенным, чем любую скульптуру, поскольку он уже содержит все возможные резные фигурки в ненарушенном потенциале. Kia совершенна в своей бесформенности, абсолютной пустоте, как и буддийская идея Шуньяты. Опять же, ничего нельзя сказать о Шуньяте, но это «основа всей мудрости». Луи Макнейс заметил, что «ничто в мистическом смысле кажется существенной частью основ религии».

Подобно Zos, слово Kia, опять же, имеет мистический оттенок, напоминая эзотерические восточные и каббалистические слова, которые Спейр мог бы встретить, такие как ki, chi, khya и chiah. Наиболее вероятным источником вдохновения, однако, является Блаватская и «Тайная Доктрина», где слово Kia фигурирует как составное (Kia-yu) с ударением на букву a, как обычно это делает Спейр^[7]. Через год или два он закончил магическую книгу или гримуар в форме украшенного манускрипта под названием “The Arcana of AOS and the Consciousness of Kia-Ra” – «Тайны AOS и сознание Киа-Ра», которая появилась на Sotheby’s несколько лет назад.^[8]

[7]: После объективной невозможности дать определение Kia с облегчением можно сказать, что, по крайней мере, мы знаем, как Спейр произносил это слово: он произносил его как Keah или Keer.

[8]: The Book as Art: Mattem Illustrated Book and Fine Bindings, Part II, «Сотбис», Лондон, 21 ноября, 1995 г., лот 411.

Это была книга наподобие “Arcana of AOS”, которую видел репортер из “Daily Chronicle”:

И эта любопытная религия – важный фактор в личности юноши. Он пишет это и иллюстрирует с помощью сверкающих ужасных пластин, все это заключено между двумя деревянными крышками, украшенными символами, один из которых называется «Сила» – голова слона с вытянутыми в стороны человеческими руками, а другая – некое божество с венцом, по образцу египетской Исиды.

В своей книге 1907 года “The Power of Gems and Charms” – «Сила драгоценных камней и чар» – Джордж Брэтли отметил, что «не только члены королевской семьи верят в магию чар», а затем перешел от суеверных монархов к Гайдну, Райдеру Хаггарду, авиатору Сантосу-Дюмону и «умному художнику мистеру Остину Осману Спейру». Спейр, говорит Брэтли,

однажды подобрал золотой череп со словом one на опале.

В ту ночь, когда он поднял его, ему снилось, что, пока он хранит эту безделушку, ему будет везти. Пока что его мечта сбывается. Именно поэтому он подписывает свои рисунки “One”!

Находка в виде предмета из золота и опала звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но в 1904 году человек из “Morning Leader” увидел нечто подобное, за исключением золота и опалов: «Он подписывает большинство своих рисунков словом “One”, и то же слово он носит на своей куртке, на булавке в виде черепа с ключами». В пятидесятых Спейр все еще носил эту булавку.

Что именно Спейр имел в виду под словом “One”, остается загадкой, но он подписывает свои рисунки этим словом в этот период. Спейр, начинающий художник, возможно, чувствовал, что в нем есть хороший индивидуалистический оттенок и определенное социальное достоинство. По словам Дж.П. Донливи:

Достаточно давно… нам всем пришлось прийти не с той стороны дороги. И положитесь на хороший пример других, перешедших на правильный путь. Когда кто-то называет себя единым целым [one].

В то же время он почти наверняка имел в виду некую форму мистического единства (например, единство человеческого и божественного, которое иногда называют центральным посланием теософии); или единство «я», рассматриваемое как мир в себе; или единство Дао, или Kia.

Вначале Kia кажется скорее сущностью, чем философской абстракцией, сыгравшей свою роль в призрачных приключениях персонажа по имени АОС, но через несколько лет Спейр начал символизировать Kia как голову стервятника и описать его как «потребителя религии» (потребителя в смысле не покупателя, а пожирателя-разрушителя). Этот аспект Kia является не только состоянием ума, но, как и Дао, содержит что-то вроде идеи «глубокого времени», определяющего не только наши проблемы, но и наши маленькие религии, возраст которых составляет всего пару тысяч человеческих лет, против возраста вселенной.

В этом смысле Kia, должно быть, утешало созерцание, вынимая несчастного Спейра изнутри него самого и затмевало даже перспективу того мышления, которое обычно выражается в таких сантиментах, как «это тоже пройдет» и «однажды я оглянусь назад и посмеюсь над этим». Как сказал Спейр: «Почитай Kia, и твой разум станет спокойным».

1904 год был трудным для Спейра, но его золотой век только начинался.

Купить печатную книгу

Купить книгу PDF

Вернуться к началу

Pages: 1 2 3