Томас Мур
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Чудеса современной медицины поражают воображение, а ученые медики отдают себя целиком своему нелегкому труду, ежедневно спасая жизни, врачуя раны, исцеляя телесные недуги. и всё же, познавая и исправляя человеческие тела, медицина утрачивает свою душу целительства. Врачи выгорают и уходят, пациенты жалуются на грубость и безразличие, а больницы всё больше напоминают бездушные заводы по ремонту тел. Томас Мур посвящает эту книгу душе медицины и предлагает простые методы, позволяющие и врачу, и пациенту сделать больницу, где мы рождаемся, страдаем, исцеляемся и умираем — святилищем заботы и мудрости, равно как и местом встречи человека с человеком.
Введение
Я начал заниматься психотерапией тридцать лет назад, когда снимал домик всего в квартале от Южного методистского университета в Далласе. Люди приходили в мой крошечный, заставленный книжными стеллажами, кабинет, и изливали печаль своей души: их тяготила депрессия, их брак рассыпался, их жизнь разваливалась. Другие жаловались на духовные проблемы: они не хотели существовать в своём физическом теле, отчего у них начинались нелады с питанием, или же они разочаровывались в своём наставнике и не понимали, куда им дальше двигаться. Иногда проблемы были скорее физического характера.
Как-то вечером мне позвонила одна женщина и попросила назначить встречу на этот вечер. у нее были серьезные проблемы с кожей, и на следующее утро ей предстояла операция. Она пришла около девяти вечера и долго рассказывала о своей жизни, о проблемах со своим мужем и двумя детьми. Мы проработали некоторые застарелые схемы, которые много лет управляли ее жизнью и, по-видимому, легли в основу ее семейных проблем. Она позвонила на следующее утро, и рассказала мне, что пораженные участки ее кожи очистились, и операцию отменили.
Вот самый примечательный случай за всю мою практику — среди многих других, когда простой разговор освободил человека от физической проблемы, но я не сомневаюсь, что в основе многих телесных недугов лежат устоявшийся образ жизни, привычные методы придать смысл своим дням и закоренелые эмоциональные привычки: именно поэтому забота о душе и духе может стать ключом к их излечению.
Впрочем, книга эта посвящена не чудесным исцелениям, а скорее тому, как в медицинской практике можно учитывать психологические, социальные и духовные стороны человека, проходящего через горнило медицинского лечения. Даже если забота об этих сторонах человека и не излечивает непосредственно саму болезнь, она ускоряет исцеление, делает его полнее и радостнее. И профессиональные медики, и пациенты могут придерживаться такого медицинского подхода, цель которого — исцелить человека в целом, а не только его тело.
Что есть человек?
Нет существ, что были бы более знакомы нам, чем люди: мы имеем дело с ними каждый день, и тем не менее нам непросто определить, что есть человек. В моей практике я вижу людей, чей мир смысла смешался с миром физической боли, и я не могу понять, как один действует на другой. Тело — это и есть человек? Всегда ли болезнь затрагивает каждый аспект человека? Полагаю, что исследование этих вопросов может направить нас к созданию более человечной системы здравоохранения, исполненной глубокого смысла и деликатной духовной заботы.
В моей практике психотерапевта я часто наблюдал взаимодействие тела и души. Женщина, неожиданно утратившая смысл жизни, жаловалась на проблемы с желудком и в половой сфере. У мужчины, слишком чувствительного к критике, развилась серьезная кожная болезнь. Другой мужчина, неспособный выразить свой гнев, страдал от колита. А женщина, жалующаяся на частые головные боли, как я заметил, постоянно и сильно хмурилась.
Некогда я решил воспринимать тело, дух и душу как три стороны треугольника, составляющего единую личность. Сейчас я дополнительно включаю в свое определение человека его мир: то есть, его отношения с родными, любимыми, друзьями, супругами — а также работу и самый разный жизненный опыт.
Сегодня врачи порой говорят о лечении «человека целиком», но современное понятие человека ограничено. На моей схеме я изобразил того самого «человека целиком», пришедшего в кабинет врача или в больницу. Это четырехмерный человек, и его формируют близкие ему люди и мир, в котором он живет.
Выглядит это так:
Иногда во время сеанса я жалею, что я не медик — тогда я мог бы более предметно заняться «человеком целиком», сидящим передо мной, сделав что-то для и для его физической боли. Когда же я становлюсь пациентом и вверяю себя в руки системы здравоохранения, я испытываю похожий порыв, но на сей раз направленный в другую сторону: мне хочется привнести в мир медицины немного души и духа.
Тело: физическая жизнь души
Меня часто приглашают выступать на конференциях, в названиях которых встречается словосочетание «разумтело-дух». Не знаю, как возникла эта расхожая формула, но в ней недостаёт души. Может показаться, что я просто придираюсь к словам, но это важно. То, что мы не можем представить себе и выразить словами, остается незамеченным и забытым.
В древней философии разум был включён в обширную категорию духа, он был частью нашего извечного духовного стремления преодолеть ограничения земного существования и нашего невежества при помощи знаний, силы и опыта. Напротив, глубинная природа нашей души устремлена вовнутрь: она — средоточие нашей человечности и индивидуальности, наших чувств и воспоминаний, наших страхов и желаний. Именно заботясь о душе и её нуждах, мы чувствуем себя в безопасности и на своем месте: в доме, семье, любви, друзьях, работе, на своей земле. В то время как дух зачастую предпочитает одиночество и отрешенность, душа оживает в сообществе и любит привязанности.
В истории религиозной духовности отсечение привязанностей — драгоценная практика, способствующая духовной жизни. Если человек может отбросить мысли о том, как зарабатывать деньги, поддерживать связь с семьей и накапливать имущество, он может свободно исследовать смысл жизни и посвятить всего себя некоему великому прозрению. Именно этой дорогой идет медицина, когда в больнице сосредотачиваются только на том, чтобы вылечить пациента, не обращая внимания на его работу, семью и все, что для него важно. Благодаря белой униформе, бесцветным стенам без картин и общей атмосфере функциональности больницы производят чисто «духовное» впечатление.
Большинство людей не употребляет слово «дух» в этом значении, поэтому позвольте мне пояснить. Философские системы, происходящие от Платона, различают душу и дух. Дух — это любая попытка вознестись за рамки сложившегося положения дел, за пределы тела и личных ограничений. В этом смысле образование — это духовная деятельность, и мы не просто так говорим о «высшем образовании». Душа же пребывает глубоко внизу, ближе к непосредственному опыту, познается в чувствах и страстях и обнаруживает себя в физических проявлениях и даже в болезнях.
Душевная обстановка полна милых безделушек или домашнего уюта, в то время как в более духовном месте все служит цели, и лишено ненужных украшательств или обыденной человечности. Душа познается в разнообразии, поэтому ей сопутствует изобилие красок и текстур. Дух же обычно предпочитает символы чистоты и сосредоточенности, поэтому, как правило, выбирает белый цвет. В больнице акцент на духе может означать упор на технологичность и процедуры, но мы пренебрегаем нуждами души пациента.
Однажды я сидел в палате у пациента по имени Айра, пока его обследовало несколько медсестер. Айра постоянно демонстрировал свое несколько саркастичное чувство юмора. Он редко отвечал медсестрам прямо. У него была лимфома и вдобавок рак легких, но в тот день медсестер беспокоило его неровное сердцебиение. Они постоянно мерили ему давление и смотрели на показания аппарата ЭКГ в ногах его койки. Они не поясняли, что, по их мнению, не так. У них был взволнованный вид, так что их постоянные заверения, что все в порядке, не убеждали ни Айру, ни меня.
Наконец Айра спросил:
— Что вы там видите?
Он имел в виду распечатки результатов ЭКГ. Доброжелательная и отзывчивая медсестра ответила:
— У вас ненормальное сердцебиение.
Услышав слово «ненормальное», я насторожился. Я вспомнил, как однажды кардиолог употребил это слово в моем случае.
— Ненормальное? — закричал Айра. — Это я ненормальный?
Медсестры пошли искать кардиолога, отчего ситуация, разумеется, только накалилась. Айра разволновался еще больше.
— Хочу убраться отсюда как можно скорее, — сказал он следующей медсестре, вошедшей в палату.
— Что вам здесь нравится меньше всего? — спросил я.
Он раскинул руки, обводя ими крошечную, загроможденную аппаратурой палату.
— Мне нечем заняться.
— Кем вы работаете? — спросил я. Я не стал использовать прошедшее время, потому что люди зачастую не хотят вспоминать о том, как болезнь лишила их работы.
— Я укладывал трубы, — сказал Айра. — Однажды я свалился, и вот теперь ослаб. Не смог больше работать. В болезни хуже всего то, что я уже не приношу в дом свои шестьдесят тысяч долларов, как раньше. Жена беспокоится.
Мне стыдно.
Лежа в постели, весь оплетенный трубками и проводами, этот человек скучал по своему миру и переживал за семью.
Если бы в здравоохранении уделяли больше внимания душе, то увидели бы, как нам, пациентам, важны красивые вещи и близкие люди, как горько чувство утраты, когда ты заперт там, где думают лишь о лечении. В медицинской практике, более сосредоточенной на душе, не пренебрегали бы такими привязанностями, и было бы ясно значение таких деталей, как знакомая еда и обстановка, напоминающая домашнюю. Возможно, пациент, находясь в палате, даже мог бы что-нибудь сделать для своего мира. Я сам сходил с ума от беспокойства за семью и жажды делать свою работу.
В этой книге я хочу обратиться как к медицинским работникам, так и к пациентам. Я хочу поразмышлять над вопросом, как можно сделать больницу или кабинет врача и душевным, и духовным. Я также хочу показать пациентам, как они сами могут позаботиться о своих душе и духе, странствуя по материалистической системе здравоохранения. Болезнь человека сказывается на всем его существе, но лечение получает лишь малая его часть.
Позже я поясню, что именно я понимаю под душой, но пока просто скажу, что я не имею в виду объект религиозной веры или некий бестелесный дух, парящий в эфире. Моя работа не основана ни на какой конкретной религиозной системе или на каком-то нью-эйджевском целительстве. Мы частенько говорим о душе музыки, о пище для души, о душевном человеке, о доме с душой. В конечном счете именно это я и имею в виду, хотя иногда могу углубляться в специальные подробности.
Слово «исцеление» также может вызвать вопросы. Оно может прозвучать сентиментально, волшебно или напыщенно, но я употребляю его не в этом смысле. Я обозначаю им всего лишь задачу любого медицинского работника: вылечить болезнь, обработать повреждение, облегчить боль, помочь восстановить здоровье и предложить утешение. Этимологически слово «исцеление» связано со словом «целый» и означает восстановление сломанного: костей, органов, здоровья, обычной жизни дома и на работе, душевного спокойствия и значимых отношений с другими.
Почему же я включаю мир в схему того, что составляет человека? Потому что мир вокруг нас определяет нас в той же степени, что и наши внутренние переживания. Вот пациент, лежащий на больничной койке; и на первый взгляд кажется, что и вся его болезнь здесь, на этой койке. Но если бы мы могли прочитать его мысли, то увидели бы размышления о семье, доме, округе, работе, машине, может быть, даже о международной политике. Они не только составляют значительную часть переживаний пациента; они могут быть по меньшей мере отчасти причиной его болезни.
Мы точно знаем, что вредные вещества в воздухе, воде и повседневных предметах могут вызвать у нас тяжелые заболевания. Многие из этих веществ канцерогенны, однако в медицине мы воспринимаем болезнь как нечто внутри пациента, и никто не спешит заниматься очищением токсичной среды. К отдельным пациентам относятся так, будто мир никак не связан с их болезнями и не играет никакой роли в их излечении. Мы лечимся так, словно сам мир здоров, хотя все мы знаем, что он тоже болен.
Помню, как я навещал мать, когда у нее только начинала развиваться деменция после тяжелого инсульта. Она подошла к окну своей крошечной палаты, выглянула наружу и с явной тоской произнесла:
— Хотела бы я быть дома.
Потом она спросила меня, правда ли, что ее дом совсем рядом. Она была совершенно уверена, что это так, и высматривала соседей. На самом же деле она находилась в пяти милях от дома, в незнакомом районе. Мне было грустно видеть, как она тоскует по дому, и знать, что там мы не сможем обеспечить уход за ней. Она выглядела и говорила как человек, чей мозг поврежден после инсульта, но я чувствовал: дело не в том, что она не понимает, где находится. Воображение уносило ее домой, и в своих мечтах она в каком-то смысле была там.
Я предложил ей поговорить о доме, раз он занимает все ее мысли. После этого она, похоже, перестала неотступно думать о нем, по крайней мере на время. Но, без сомнения, ее дом, ее вещи и ее соседи были частью ее жизни, частью ее сущности. По-видимому, мы не принимаем в расчет потрясение людей, вырванных из привычного мира и переселенных в чуждые больничные палаты, на незнакомые койки. Но их чувство потери может помешать исцелению, особенно когда медицинские работники не осознают его и не понимают его значения.
Точно так же мы нечувствительны к новой реальности больницы, с ее типизированной архитектурой, персоналом и оборудованием. Здесь вместо соседей — медсестры, санитары и уборщицы. Пациент узнает их так же, как вы знаете своих соседей: возможно, между вами нет тесной связи, но вы видитесь часто, порой даже несколько раз в день. Между ними устанавливаются отношения. Нужно понять этот новый мир, чтобы понять природу исцеления.
Новое видение медицины
Современная медицина, похоже, прекрасно вписалась в эру науки. Мы относимся к телу как к вещи, никак не связанной с нашими чувствами, смыслом жизни и духовной силой. Мы обращаемся с органами и частями тела как с отдельными объектами, никак не связанными с целым. Мы не только обучаем врачей научным методам; мы вовлекаем их в современную культуру, заставляем их воспринимать тело как вещь и требуем, чтобы они чтили научные методы и настороженно относились к любым альтернативам. Прогресс в медицине мы измеряем в основном усложнением аппаратов, которые ставим в больницах, и новыми исследованиями в фармакологии. В наших врачах мы ценим профессионализм, компетентность и объективность.
Этот исключительный упор на научную и технологическую стороны медицины сравнительно нов. Всего четыреста лет назад, около 1600 года, Роберт Фладд, один из известных английских врачей, учившийся в Оксфорде — занимался алхимией, написал книгу о глубокой связи макрокосма (вселенной) и микрокосма (человека) и использовал музыку в качестве главной метафоры и основы для лечения.
Четыреста лет назад — это не так уж давно. Моему отцу сейчас девяносто шесть. Если его предки жили так же долго, как и он, то еще при жизни моего прапрапрадедушки доктор Фладд изучал медицину и экспериментировал с полученной алхимическим путем целебной мазью, которая предназначалась для использования после сражений: ей нужно было смазывать нанесшее рану оружие.
Шаманы и другие духовные наставники продолжают играть роль целителей и врачей в своих общинах и часто весьма эффективно справляются с ранами и болезнями. Молитвы, обряды, медитация и музыка обладают целительной силой, но мы не используем их всерьез и широко в медицинской практике, потому что они лежат за пределами установленной парадигмы, мифа и нарратива современной медицины.
Моя дочь-подросток Шивон, страдающая от болезни Хашимото (аутоиммунного заболевания щитовидной железы), иногда ходит к Гурудеву, целителю, который раньше был шаманом, а сейчас практикует в рамках сикхской традиции. Он берет ее за руку, медитирует и «видит», что происходит у нее в организме. Она доверяет ему и чувствует после визита к нему изменения к лучшему: потирая живот, она приговаривает: «Что-то во мне сдвинулось».
Один мой сеанс с Гурудевом произвел на меня скромное, но важное впечатление. Этот целитель путешествует по миру, исцеляя и наставляя; однажды он прибыл в ашрам в нашем районе Новой Англии, и мы с женой и дочерью отправились туда. Сеанс был предназначен для меня и Шивон, которой тогда было шестнадцать. Мы решили, что каждый проведет с Гурудевом по полчаса.
Шивон пошла первой. Целитель взял ее за руку, и они молча уселись на пол в углу комнаты. Я сел неподалеку и так же молча наблюдал за ними. Прошло примерно три минуты, прежде чем он выпустил ее руку и жестом пригласил меня подойти. Я наклонился к жене и прошептал:
— Мы же договорились, что проведем с ним по полчаса. А Шивон посидела всего две или три минуты.
— То есть? — шепнула в ответ жена. — Она провела с ним почти час.
Не знаю, как время так сжалось. Это было совсем не похоже на обычное ощущение пролетающего времени. Я был потрясен, услышав, что прошел почти час. Когда я в свою очередь сел рядом с Гурудевом, он посоветовал мне йогическую технику «дыхание огня» и сказал, что, немного попрактиковавшись, я научусь чувствовать, как кровь движется по моим сердечным сосудам. Я покинул это место, наделённый совершенно новым видением моего организма, и так плотно соединившийся с моим физическим бытием, как никогда раньше. Это смещение во времени, не особо важное само по себе, научило меня думать об исцелении как о процессе, происходящем в измененном состоянии.
Я самый обычный человек из рабочего квартала Детройта. Мой отец был водопроводчиком, как и большинство мужчин в нашей семье. Я не хожу то и дело к целителям, не занимаюсь регулярно йогой, не увлекаюсь практиками «нового века». Я обращался к современной медицине: мне удаляли миндалины и аппендицит и делали пластику сосудов. Каждый день я принимаю таблетки от высокого давления, холестерина и для щитовидной железы.
Но при всем прогрессе современной медицины я вижу, как сильно она ограничена. Да, я жив благодаря чудесным технологиям стентов и пластики сосудов. Я здоров благодаря доступным лекарствам. Я прекрасно понимаю, как далеко научная медицина продвинулась за последние сто лет, но я также четко осознаю, как ограничено ее видение.
Я вижу, как широко распространилось высокомерие среди врачей, особенно хирургов и других специалистов. Я вижу, как пациентов лечат скверно и наспех. Я вижу больницы, похожие скорее на заводы по ремонту тел, чем на места исцеления. Я вижу, как родных тяжелобольных и умирающих просто терпят, а не привечают, и они блуждают по больничным коридорам и названивают по телефону, пытаясь получить хоть какие-то жизненно важные сведения о близком человеке.
Я слышу, что врачи выписывают антидепрессанты как панацею при любом признаке душевной слабости. Я слышу, что они отделываются банальностями и трюизмами там, где нужно духовное и эмоциональное наставление. Но в основном я слышу, что у них нет ни желания, ни времени разбираться с экстравагантными «суевериями», которые бросают вызов или хотя бы дают легкий толчок милой их сердцу машинерии и химии современного исцеления.
Я помню, как моя любимая тетя Хелен в тревоге ходила по врачам, пытаясь понять, почему у нее так сильно колотится сердце. Она слишком поздно узнала, что на сердце ей давит большая опухоль, и умерла вскоре после этого открытия. Однажды я посмотрел ей в глаза и увидел в них такую мучительную тревогу, что у меня самого заныло сердце. Эта добрая женщина знала, что с ней творится что-то очень нехорошее, но не могла найти врача, который мог бы позаботиться о ней. Глядя, как она терзается, я понял, что с нашей системой здравоохранения что-то не так.
Я помню, как вышло с моей мамой. Она была в нашем домике на озере Гурон со своей сестрой, моей тетей Бетти, когда вдруг начала беспомощно давиться арахисом. Тетя распознала симптомы инсульта и немедленно отвезла мать в ближайшую больницу. Там ее обследовали и отпустили. На следующий день у нее случился новый, более сильный приступ, и ее положили в больницу в Детройте. Тем вечером я разговаривал с ней по телефону — она рассказывала, как добры к ней врачи и медсестры. На следующий день у нее произошло кровоизлияние в мозг, ознаменовавшее начало ее угасания.
Следующие несколько недель наша семья отчаянно пыталась выяснить, считают ли врачи, что мать переживет инсульт. Мы хотели расспросить лечившую ее женщину-врача, но нам сказали, что ее нужно отлавливать в больнице между шестью и восемью часами утра, когда она делает обход (для нас это было невозможно), а иначе нам ничего не расскажут. Я не мог поверить, что с семьей, волнующейся за свою дорогую, бесценную мать, обходятся настолько черство.
Каждый день в больницах совершаются удивительные, героические и трогательные деяния, и врачи и медсестры самоотверженно отдают себя целиком в долгие часы нелегкой работы. и всё же, нам непросто иметь дело с системой здравоохранения, и почти так же часто слышишь о бездушности и бесчувственности ее представителей.
Теоретически мы знаем, что внимание к душевному состоянию пациентов, и их понимание своего процесса лечения могут поддержать их силы во время болезни и даже придать новых, но в медицинском мире не всегда действуют сообразно исследованиям. Мы пренебрегаем самыми простыми, человеческими потребностями пациентов — чтобы их выслушивали, утешали и подбадривали. Медиков учат смотреть на цифры и аппараты, и они не замечают острой тоски по разговору, наставлению, духовному руководству.
Эта книга посвящена медицине, исцеляющей человека в целом, а не только какой-то отдельный орган или часть тела. Я рассматриваю составляющие человека в целом: его тело, душа, дух и мир, и осмысляю медицину как средство справиться с болезнью, работая с духовными, эмоциональными, личными и физическими нуждами пациента. Я хочу нарисовать образ больницы, в которой думают о человеке как о целом, и понимают смысл выражения «целительная среда», исследовать призвание целителей и подсказать пациентам, как вести себя в мире медицины, чтобы исцелиться всем своим существом.
Тело как машина
XX век, во власти которого мы все еще находимся, был временем научных данных и технической эволюции. Его достижения поистине можно назвать чудом, и я не сомневаюсь, что уважаемые дальновидные мыслители прошлого, такие как Роберт Фладд, отдали бы всё на свете, чтобы увидеть магнитно-резонансный томограф или пересадку сердца. Но при всех своих достижениях XX век не помог нам достойно воспитать детей, справиться с насилием в наших домах, на наших улицах и между нашими государствами, или же создать более прекрасное и гармоничное общество. Пока мы создавали машины, вопросы человечности оставались нерешёнными.
Философия, сравнивающая человека с машиной, уходят корнями по крайней мере в XVIII век с его представлением о человеке как о сложных часах. Эта же философия жива и в медицине. Наши достижения исключительны, но пока лишь в одной узкой области, и я предчувствую, что в XXI веке наше восприятие станет шире. Я рассчитываю, что мы больше узнаем о том, как чувства, восприятие и внутренний смысл влияют на наше здоровье; и я надеюсь, что мы научимся великодушно и ответственно относиться к семьям, к целительной среде вокруг нас, к полноценному образованию врачей, медбратьев и медсестер, к способам внедрить в исцеление духовное видение и приемы — и к базовым человеческим потребностям людей в тяжелой ситуации, уделяя этим потребностям не меньше внимания, чем проблемам со здоровьем и самочувствием.
Эта книга — своего рода манифест, написанный не практикующим врачом или врачом-исследователем, а размышляющим пациентом. Это призыв к действию и набросок нового, всеохватного подхода к медицине. Я не хочу помпезно устремиться к некоему эзотерическому «исцелению», но внимательное изучить современную медицинскую практику, и выдвинуть предположения непрофессионала насчет того, как ее можно расширить, чтобы охватить человека в целом.
Сейчас уже несомненно, что в нашей культуре наблюдается заметный сдвиг в сторону нового образа жизни. Во всех областях, включая медицину, старые доктрины рушатся, и их место занимает новое видение. Религиозные организации столкнулись с вызовом более личной и непосредственно доступной духовности. В Америке чернокожий мужчина и женщина боролись за пост президента, и президентом стал чернокожий.
Начало нового века, не говоря уже о новом тысячелетии, побуждает нас заново обдумать, к чему мы пришли и что мы тут делаем. Этот год, это десятилетие — прекрасное время, чтобы представить себе иное будущее для медицины. Время двигаться в новом направлении, а не просто развивать старое. Пора нам стать целителями людей, а не просто специалистами по ремонту тел.