Сборник статей
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Размышление о Человеке всегда актуально, и особенно в тот период истории, когда заново выстраивается весь мир. Любая тема может стать началом размышлений, и мы можем обратиться к антропологии, священным текстам, наследию Античности, изысканным писаниям гностиков или даже устремиться к современным космологическим открытиям. Ошибка невозможна — человек всегда присутствует в своих деяниях, насыщая своей судьбой все окружающее. Каждая новая точка отсчета в понимании человечества привносит что-то иное, а удивительные пересечения тем позволяют примерно определить ту область, где сокрыт ответ на изначальный вопрос — в чём смысл существования человечества на земле?
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ
АДОЛЬФ ПОРТМАНН
I
Проблема нашего происхождения не может быть отнесена к компетенции какой-либо отдельной науки. Однако поскольку это научная проблема, она стала таковой прежде всего благодаря ряду биологических фактов, в особенности находкам ископаемых останков человека. Ещё сто лет назад никому бы и в голову не пришло предоставить зоологу право голоса в вопросах происхождения, потому что факт существования ископаемых свидетельств тогда ещё не был достоверно установлен. Даже первые находки неандертальского человека вызвали ожесточенные споры, а самые ранние свидетельства о питекантропе были обнаружены на Яве лишь в 1891 году. За последние два десятилетия количество находок, относящихся к гоминидам, значительно возросло. С 1926 года, а подробнее — с 1929 года, нам известен пекинский человек, а также новые следы из Южной и Центральной Африки. Затем в 1939 году на Яве были найдены новые останки ранее открытого питекантропа. А в самый разгар войны нас ошеломили находки зубов гигантопитека, фрагмент челюсти более крупного, чем горилла, мегантропа с Явы, а также последние известия из региона Кении и юга Африки.
Эти свидетельства породили и новые вариации всевозможных, чересчур готовых интерпретаций: едва был описан фрагмент челюсти мегантропа, как из него уже вывели наше происхождение от гигантских предков. А как только стали известны более многочисленные находки из Африки, излишне ретивые умы тут же заявили, что происхождение человеческого рода, несомненно, следует искать именно в Африке. Подобные скоропалительные выводы не раз сдерживали взвешенную оценку новых открытий.
Мы попытаемся вначале кратко обозначить все находки. И здесь прежде всего бросается в глаза один факт: в плейстоцене, то есть в современную геологическую эпоху, начиная с великих оледенений, мы находим следы самых разных человеческих типов. С одной стороны, имеется множество свидетельств о формах, сходных с нынешним родом Homo, особенно начиная с так называемой эпохи северного оленя. Более ранние единичные находки, чьи черепная крышка и объем мозга хотя и соответствуют нашему виду, но отличаются нижней челюстью с покатым подбородком и отдельными деталями зубов (клыками) (находки в Пилтдауне, Суонскомбе; возможно, сюда же относятся и некоторые из региона Кении?). Далее, мы получили поразительно много свидетельств о типе, который под названием неандертальца некогда получил статус «первобытного человека». Он был широко распространен, отличался большим объемом черепа и исчез после мустьерской эпохи. Его характерные черты: удлиненный череп, мощные надбровные дуги, покатый лоб, вертикальная линия подбородка (то есть отсутствие выступающего подбородка), приземистая общая внешность. Третья группа находок весьма разного происхождения сильнее отличается от современного типа и поэтому часто выделялась в группу Anthropus. Наиболее полные свидетельства у нас имеются о синантропе из окрестностей Пекина: это был человек среднего роста, ходивший прямо, с плоским лбом, крупными надбровными дугами, слегка покатым подбородком и объемом черепа около 1000 см³. Очень похожи на него останки с Явы, обозначаемые как питекантроп — однако объем их черепа у одной из групп находок, кажется, несколько меньше, 800–900 см³. В последнее время форму erectus отделяют (что, конечно, ещё очень ненадежно) от варианта robustus, с более крепким телосложением.
С 1908 года известна нижняя челюсть из Мауэра близ Гейдельберга (протантроп), которая недалека от типа синантропа, и к ней, соответственно, мысленно достраивают подходящую верхнюю часть черепа. Скудный фрагмент челюсти свидетельствует о мегантропе с Явы, который, должно быть, обладал крупной массивной фигурой. Африкантроп с озера Эяси также известен лишь по фрагментам, и реконструкция черепа вдохновлена больше прежними находками синантропа, а не самим материалом находки. Новая зубная находка гигантопитека, позволяющая сделать вывод о гигантской форме, далеко превосходящей размеры гориллы, уводит нас в промежуточную область обезьяноподобных форм, засвидетельствованную также важной находкой австралопитека в Южной Африке (1924 год). Эта важная группа пополнилась новыми ископаемыми из Трансвааля: парантроп и плезиантроп из района Стеркфонтейна засвидетельствованы несколькими черепными находками, позволяющими предпринять реконструкцию; плюс фрагментами конечностей, которые особенно информативны. Если бы вероятность того, что эти фрагменты конечностей принадлежат черепным останкам, переросла в уверенность, то перед нами предстала бы картина прямоходящих гоминидов, чей рост примерно соответствовал бы самым малым современным формам пигмеев, но чей мозг был немногим больше, чем у нынешних антропоидов (около 500 см³, возможно, до 700 см³, в то время как мозг современной человекообразной обезьяны в среднем составляет около 400 см³). Южноафриканские свидетельства особенно значимы по двум причинам: во-первых, они весьма вероятно происходят из самого позднего слоя третичного периода, плиоцена, и, следовательно, являются древнейшими типами гоминидов; во-вторых, они подтверждают мнение, что прямохождение возникло в эволюции гоминида рано, а увеличение мозга стало более поздним эволюционным шагом[1].
До этой поры мы просто раскладывали находки по степени сходства с нашим собственным обликом. Но какие родственные связи предполагать между этими множественными свидетельствами из далеких эпох? В подобной интерпретации явственно чувствуется опасность, угрожающая всем поискам истоков: поспешные попытки установить связь — старания, рожденные настоятельной потребностью уже сейчас разобраться в одном из сложнейших вопросов антропологии.
Давайте проверим трудности толкования на некоторых частных затруднениях. Первой возникает проблема ценности находок для решения вопроса о происхождении. Здесь уже явственно видны рифы предубеждений. Можно, следуя методу, принятому у биологов, расположить находки в ряды, чтобы получить картину последовательности форм, то есть генетического ряда. Тот, кто так поступает, сочтет важнейшими находки группы Anthropus и встроит их в ряд как звенья между обезьяноподобными формами и человеком. Формально они, несомненно, являются промежуточными звеньями — а интерпретация делает их генетическими переходными формами. Все поиски «недостающего звена» ведутся по этому принципу упорядочивания.
Эти находки можно представить как варианты одного типа. Тогда особую ценность обретут останки, подобные Homo, которые свяжут средний тип рода человеческого с его крайними отклонениями. Все находки предстанут как варианты одной формы. Такому истолкованию ископаемых документов особенно склонны те биологи, которые по разным причинам подчеркивают стабильность органических типов. Южноафриканские находки как раз более всего противостоят подобной трактовке. Тот, кто, несмотря ни на что, держится за стабильность человеческого типа, будет сближать эти формы с группой человекообразных обезьян. Склонность к одной из двух изложенных здесь зоологических концепций обусловлена не только самими находками и некими принудительными объективными фактами, но в очень сильной степени зависит от умственных склонностей и исторической ситуации конкретного биолога. Однако все упомянутые толкования находок ранних людей происходят в поле палеонтологии и зоологии, а изложенные крайности во взглядах — лишь противоположности в напряжённом поле научного мышления.
Тем не менее существует и другая возможность интерпретации. У нас есть все основания предполагать у ранних гоминидов существенные черты нашей человеческой социальной жизни. Но тем самым мы должны допустить и многообразие исторических форм жизни у этих существ. Это означает, что находка скелета или черепа, например, может быть результатом расового смешения, и что отклоняющиеся формы не обязательно должны быть ступенями на пути от праформы к последующей форме. Даже если мы представляем себе группы, часто весьма строго обособленные от других, мы всё равно должны предположить как мирные, так и военные контакты, мы должны будем признать, что в тысячелетия ранних этапов развития факторами формирования облика могли стать похищение женщин и смешанные браки, рабство, встречи на торговых путях, усыновление чужаков.
Действительно, биологи начинают очень внимательно относиться к этой возможности формообразования у человека и даже подчеркивать её. Мы называем это формообразованием через рекомбинацию, то есть через смешение наследственных масс, которые отличаются друг от друга отдельными признаками, но носители которых могут плодотворно размножаться. В животноводстве мы встречаем этот тип эволюционного изменения форм — равно как и в человеческом обществе.
Дж. С. Хаксли пишет об этом в одной из последних статей: «Человек — единственный организм, который использовал этот метод эволюции и образования вариантов в крайней степени, так что смог появиться новый доминирующий тип эволюции, представленный единым, распространенным по всему миру видом, вместо того чтобы претерпеть адаптивное разделение на множество взаимно стерильных видов (как обычно происходит у высших животных, прим. автора). Несомненно, это следствие нашей выраженной тенденции к индивидуальной, групповой и массовой миграции весьма нерегулярного характера, сочетающейся с психической приспособляемостью, которая делает человека готовым к смешанным бракам через барьеры цвета кожи, внешности и поведения, то есть вопреки различиям, которые у более инстинктивных организмов стали бы самыми действенными преградами»[2]. В другом исследовании Хаксли пишет: «Если бы человек вел себя, как другие млекопитающие, его основные массы, несомненно, развивались бы в совершенно разных направлениях. Однако беспокойность и психологические особенности человека привели к тому, что первоначальное расхождение в развитии компенсируется постоянно возрастающей миграцией и смешением»[3].
Уникальность человеческого развития выражена здесь словами исследователя наследственности. Это описывает важную часть нашей особой человеческой природы, которая является основой нашего исторического способа существования. Ведь здесь речь идет о менее инстинктивном поведении человека, о психической готовности к смешанным бракам, о преодолении естественных границ, о нерегулируемых миграциях (что может означать лишь то, что такие переселения не регулируются теми же факторами, что, например, перелеты птиц или косяки рыб): всё это — явления нашей исторической жизни. Чрезвычайно важно, что сама генетика четко выделяет воздействие этих особых факторов.
Однако рекомбинация — не первичный фактор, не особая витальная особенность, но лишь следствие своеобразия поведения, которое превращает смешение близкородственного наследственного материала в постоянный институт: рекомбинация уже предполагает существенные черты человеческой жизненной формы и одновременно отличающиеся наследственные признаки, то есть различные первичные человеческие группы. Она возникает, таким образом, в ещё неисследованном «месте» эволюционного процесса — месте, на которое указывает и Хаксли, говоря, что «первоначальное расхождение» теперь уравновешивается «постоянно возрастающей миграцией и смешиванием». Это место означает перелом, где человеческое поведение вступает как новый фактор, определяющий форму. Однако в настоящее время биолог не может конкретнее обозначить это событие. Ни первичные человеческие группы, от которых могла исходить рекомбинация, ни способ генезиса человеческого поведения мы пока не можем описать точнее на основе биологических свидетельств. Во всяком случае, эволюционный способ, именуемый «рекомбинацией», является формой бытия историчности, и этим утверждением, в формулировках биологической генетики, обозначена историческая область с особым средством — традицией.
Инаковость человека, только что выделенная, помещает находки окаменелостей древних людей в странный полумрак: в зависимости от того, делает ли на эти находки палеонтолог или же эта «встреча» происходит на сугубо исторической почве, один и тот же документ будет либо звеном одной из многих эволюционных линий, которые стремится установить палеонтолог, либо же звеном едва ли обозримых исторических действий и развитий отдаленной эпохи. Со своей стороны, я хотел бы четко заявить, что для меня лично нет сомнения в том, что все известные ныне находки ранних людей мы должны оценивать «исторически», но что предшествующие жизненные формы, чья наследственная масса рекомбинировала в этих ранних людях, нам ещё не известны.
Находки древних людей — это останки скелетов. Попытка реконструкции облика этих ранних людей поэтому предпринималась снова и снова. Это предприятие сталкивается если не с большими трудностями, то как минимум с некоторыми проблемами при упорядочивании ископаемых остатков.
Попытки реконструкции чаще всего опираются на сравнение с ныне живущими человеческими группами, которые по чересчур упрощенной формуле называют «примитивными». Мы должны предоставить этнологам право определить, что в таких жизненных формах является подлинно изначальным, а что — упадком и регрессом человеческой культуры. Здесь следует лишь указать на большую опасность называть человеческие культурные группы и формы проявления «протоморфными» или «примитивными», при том, что мы так неохотно и с трудом осознаем инаковость мышления и социальной формы. В большинстве изображений «примитивного» проявляется трагическое непонимание действительности, приводящее к пагубным препятствиям для понимания. Возможно, нас несколько отрезвили примеры присущей нам самим примитивности, изменившие мир за последние десятилетия.
Но вернемся к попытке реконструкции. Я хотел бы проиллюстрировать ее трудность на примере частичной проблемы: оценки нашей наготы. Ее чаще всего биологически упрощенно расценивают как утрату. Такой подход сразу же подразумевает конкретное происхождение: речь идет о мутации утраты первоначально волосатой праформы. С этой точки зрения человек — беспомощное, нуждающееся существо, и мы, северные создания, лишь слишком охотно видим его в постоянных поисках замены утраченного покрова звериными шкурами.
Однако биологическая проверка свидетельствует о любопытных отклонениях. Прежде всего, мутация утраты волос характеризуются тем, что теряют шерсть и ость, но сохраняют так называемые чувствительные волосы, вибриссы. У взрослого человека всё-таки нет вибрисс, зато он сохранил целые области особых волос именно в тех местах на лице, где должны быть такие чувствительные волосы: брови, борода, усы, а также подмышечные волосы и распространенное половое оволосение в лобковой области. «Утрата волос» — следовательно, это дифференциация облика, а не просто выпадение.
Более того: наша голая кожа стала сложнейшим образованием, богато наделенным органами чувств. Количество нервных волокон, проводящих от кожи к мозгу сенсорные импульсы, весьма значительно: их относительная доля в белом веществе спинного мозга более чем вдвое превышает таковую у простых млекопитающих и на треть — у обезьян. Соответственно, осязание и «осмысление» собственного тела в младенчестве играет ещё недооцененную огромную роль в формировании всего нашего мировосприятия. Однако это взаимодействие движений и структуры кожи возможно лишь в сочетании с уже заданной высокой центральной организацией, то есть при обширном представительстве кожных зон в мозге и развитой предрасположенности к движениям кисти. Таким образом, часто воспринимаемая лишь как беспомощность поза новорожденного — нечто гораздо большее, чем беспомощность.
Это особая форма свободы, связанной свободы, которая вполне может служить аллегорией всей нашей жизненной формы[4].
Следовательно, нагота предстает как положительно оцениваемый фрагмент обширного комплекса явлений, теснейшим образом связанных с человеческим способом жизни. При всем том, задаваясь вопросом о волосяном покрове, мы должны поставить и вопрос о первичном цвете тела. Именно попытка ответить на этот вопрос и приведет нас к трудностям любой реконструкции раннего человека.
Большинство антропологов склонны считать пигментированную кожу первичным состоянием, а белую — результатом потери пигмента, то есть утрачивающей мутацией. Сегодня это принимают как нечто само собой разумеющееся, подобно тому, как для Блуменбаха, Канта, Бюффона некогда было очевидно, что белый цвет является «основным» для человека, а все прочие цвета — адаптациями к особым условиям среды. Какая же перемена в представлениях о человеке лежит между этими двумя точками зрения!
Но насколько бесспорна сегодняшняя, наиболее распространенная точка зрения? Стоит рассмотреть это внимательнее. Следует различать три типа окраски нашего облика.
- Пигмент кожи в поверхностном слое, в отдельных клетках эпидермиса;
- Пигмент кожи в подкожном слое;
- Пигмент волос, откладываемый крупными меланофорами эпидермиса в ороговевшие клетки волоса и там остающийся.
Так каково же изначальное состояние, которое столь самоуверенно принимается за темное? Была ли это темная пигментация волос на светлом фоне кожи? Или комбинация темного цвета кожи и пигмента волос? Если это был лишь пигмент волос, то вполне возможна ситуация, когда утрата волосяного покрова сначала создала бесцветный, депигментированный вариант наготы (нам известна относительно бесцветная кожа у некоторых приматов). Насколько причудливой может быть окраска, показывает пример белого медведя. Здесь утрачен пигмент волос, но кожные пигменты присутствуют в изобилии: голый белый медведь на самом деле серо-черного цвета! Возможно, в ряду предков нашей жизненной формы довольно рано возникли сильные различия в волосяном покрове и другие оптически заметные структуры.
Сравнительно-биологические исследования позволяют доказать, что в ряду приматов случается переход от первичного доминирования обоняния к вторичному господству зрения. Эта важная перемена четко прослеживается в строении мозга; она заметна и в положении глаз, которые смещаются из боковой позиции вперед. Мы знаем, что важнейший шаг в этом процессе был сделан с появлением обезьян, и потому понимаем, почему окраска и волосяной покров головы приобретают столь большое значение — равно как и заметные отличительные признаки половой сферы. При глубоком погружении в богатые возможности этого «оптического» типа приматов становится ясно, как трудно точнее определить облик ранних стадий гоминидной линии.
Чем глубже вы погружаетесь в этот комплекс, тем более то, что только казалось самоочевидным, превращается в нечто крайне сомнительное и, в конечном счете, в неизвестное. И это касается таких, казалось бы, поверхностных признаков становления человека, как цвет кожи и нагота. Насколько же сложнее любые попытки объяснения происхождения, когда речь заходит о таких сложных структурах, как мозг, и о попытках проверить гипотезы об их возникновении. Поэтому мы призываем к сдержанности в реконструкциях. Слишком легко сегодня первобытного человека часто изображают во плоти и крови, он предстает раскрашенным и телесным в больших музейных групповых композициях. Мы забываем, какое огромное внушающее воздействие исходит от любой картины, воспринимаемой как достоверная, в какой степени масса людей, неспособных к самостоятельным суждениям, сегодня находится под влиянием таких изображений в своем мышлении и в своем воображении. Насколько плодотворнее было бы зачастую вместо таких убеждающих картин заглянуть в истинное положение проблем, в темноту вопросов происхождения. Но искусство меры в научной работе — это трудное, редко выполнимое требование.
Мы попробуем рассмотреть это в третьем круге вопросов — о связи человека с высшими приматами. Как бы ни оценивали взаимосвязь находок древних людей, все они ставят вопрос об их отношении к ближайшим родственным организмам — приматам.
Для того, кто всю жизнь посвятил изучению органических форм, совокупность биологических фактов обретает такой вес, что любая интерпретация ископаемых находок человека и проблемы его происхождения определяется этим обилием данных. Тот, кто не знаком с богатством ископаемых следов жизни, едва ли сможет составить верное представление о том, какой массив окаменелых останков животных навязывает биологу мысль о постепенной эволюции жизненных форм. Чтобы сделать вес этих палеонтологических исследований хоть немного ощутимее, укажем лишь на одну эволюционную цепь, которую многие свидетельства делают весьма вероятной: происхождение крупных морских млекопитающих, китов. Множество фактов строения и развития, равно как и ископаемые находки, приводят к представлению, что небольшие хищные млекопитающие суши находятся в прямом отношении предковой и последующей формы с более крупными водными хищниками тюленьего типа; а далее из водных хищников сформировались китообразные моря — сначала зубатые и усатые киты. Это предположение включает, таким образом, убежденность, что из четвероногих суши возникла рыбообразная форма самых причудливых морских млекопитающих. Но с этим должна быть связана и другая трансформация: если сравнить размер мозга примерно равноценных представителей наземных и водных хищников, а также китов, то в последовательности их предполагаемой эволюции наблюдается поразительное увеличение массы мозга, что могут проиллюстрировать следующие цифры:
пятнистая гиена (наземный хищник): тело 67 кг, мозг 160 г
тюлень (водный хищник): тело 62 кг, мозг 264 г
дельфин (кит): тело 75 кг, мозг 865 г
Этот пример для нашего сегодняшнего рассмотрения тем более уместен, что здесь мы имеем самый высокий относительный размер мозга среди млекопитающих — если не считать человека: мозг, по массе приблизительно соответствующий мозгу питекантропа. Это указание служит нам для того, чтобы на мгновение погрузиться в величие водного мира и китов — мира, в котором Мелвилл в «Моби Дике» не зря узрел и описал нечто столь зловещее. Но наш пример может также указывать на то, что биолог предчувствует в царстве живого события, ведущие нас к вере в чудо превращения, и что из этой научной веры постоянно подпитываются и идеи о происхождении человека.
Наблюдения показывают первые останки млекопитающих в триасовый период и рано начавшееся в третичном периоде нарастающее разнообразие этой группы. Среди этих ранних млекопитающих уже в эоцене встречаются мельчайшие приматы, в олигоцене — почти настоящие обезьяны, но достоверные находки человека — лишь начиная с четвертичного периода (или, если классифицировать южноафриканские находки как гоминидов — с самых поздних слоев третичного периода). Вся широта палеонтологических находок настойчиво подталкивает к мысли, что эти животные формы связаны друг с другом генеалогически, а последовательность форм представляет собой изменение облика через происхождение. Поэтому творчески мыслящие биологи и рассматривают генезис человека как звено в этой последовательности форм.
Варианты данных учений о развитии обоснованы не только фактическими находками, но отчасти проистекают и из существенных различий в исходных предпосылках, с которыми исследователь приступает к работе. В первую очередь на формирование теорий влияет базовое понимание сущности человека. Само собой разумеется, что назван лишь один момент теории — но важный и часто недооцениваемый, поскольку интерпретацию человеческих ископаемых находок зачастую рассматривают исключительно как обусловленную самим предметом находки.
Некоторые биологи убеждены, что шаг от человекообразной обезьяны к человеку относительно невелик — и историческое развитие принесло прежде всего возвышение человека. Тот, кто так мыслит, без колебаний сочтет глубокое сходство в строении человека и человекообразных обезьян доказательством того, что, как говорит Г. Вайнерт (1930), «шимпанзе и человек дольше всего были объединены на общем пути развития». Для всех этих исследователей процесс очеловечивания произошел во время перехода от третичного периода к современной эпохе, в плейстоцене геологов (Г. Вайнерт, фон Айкштедт, Э. Фишер и др.).
Однако, чем сильнее впечатление от человеческой уникальности живет в антропологе, тем глубже он будет видеть пропасть между антропоидами и людьми и тем более длительный временной отрезок будет предполагать для собственно человеческой, особой эволюции. Так, многие антропологи относят решающий акт возникновения настоящих гоминидов в третичный период, в мио- или плиоцен (О. Абель, В. К. Грегори, А. Неф, А. С. Ромер) или даже в олигоцен (Г. Ф. Осборн) или эоцен (Вестенхофер и др.). Оценка нашей самобытности может заходить так далеко, что разделение вовсе не находит своего места в пределах палеонтологического пространства. Это приводит к теориям, которые я здесь не рассматриваю, поскольку они расходятся со всем, что является предметом интереса серьезной биологической науки.
Антропологи и палеонтологи, допускающие возникновение гоминидов в среднем третичном периоде, представляют себе относительно небольшую, первоначальную форму гоминидов, свободную от всех тех крайних образований, которые позднее породила группа обезьян, и ищут для нее множество отдельных черт облика в ювенильных формах современных приматов. Сегодня, как мы уже упоминали, благодаря открытиям в Южной Африке набирает популярность точка зрения, согласно которой прямохождение возникло рано в развитии человекообразных приматов, и лишь значительно позднее сформировался крупный человеческий мозг. Если эти формы обозначаются как гоминиды, это ещё ничего не говорит о дистанции, отделяющей их от нашей современной формы жизни. Этот термин просто выражает убежденность, что из подобной группы посредством ещё неизвестных преобразований и возникла человеческая форма жизни.
[1] Weidenreich, F., Report on the latest discoveries on Early Man in the Far East Experientia Vol, 2. Fascic. 8. 1946; Le Gros Clark, W. E ., Th e Importance of the Fossil Australopithecinae in the Study of Human Evolution, Science Progress, Vol. 35, Nr. 139. 1947.
[2] Huxley J.S., Evolution, the modern Synthesis. London, p. 354.
[3] Endeavour, Bd. V. 17, 1946.
[4] Подробнее: A. Portmann, Biologische Fragmente zu einer Lehre vom Menschen. Basel, 1944.