Сборник статей
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Первобытный человек и мистерия
КАРЛ КЕРЕНЬИ
Античность подарила нам, наряду с описаниями Золотого века и счастливой близости, даже совместной жизни людей и богов, также иное представление о первобытном человеке, о состоянии человечества в его истоках. Оно, кажется, родилось из совершенно иного, немифологического способа мышления и образует научный противовес тем призрачным образам райских изначальных времен. Лукреций, у которого этот образ сохранился в прекрасной поэтической форме, стал благодаря этому предшественником, а в XVIII веке — и вдохновителем современных эволюционистских описаний первобытного человека и его жизненного уклада. Он находится на пути «От греков к Дарвину», как в конце XIX века биолог, палеонтолог и исследователь палеолитического человека Генри Фэрфилд Осборн обозначил путь эволюционистской мысли. Тем не менее Лукреций в то же время указывает и на предысторию этой мысли и подчеркивает определенные черты, которые показывают нам, что даже этот путь и этот образ первобытного человека происходят из мифологии.
Прочтем его пятую книгу с того места, где он начинает рассказ о юной земле, нашем только что возникшем мире:
Ныне хочу я вернуться к младенчеству мира и к зыбким
Долям земли, к тем созданиям, что вырастают на воздух
И доверяют все судьбы свои переменчивый ветрам.
Наша земля поначалу обильно покрыла повсюду
Яркою зеленью трав разнородных холмы и долины.
Краской зеленой цветущие всюду луга заблистали.
Вслед же за этим назначено было различным деревьям
В воздух открытый расти, состязаясь усердно друг с другом,
И, наподобье как волосы, перья, щетина сначала
Тело у птиц покрывают и члены у четвероногих,
Так и земли поначалу кусты возрастила и травы,
А уж затеи разным способом и по различным причинам
Создала множество смертных существ всевозможной породы.
(Ведь не могли же созданья живые ни с неба свалиться,
Ни земноводные твари — из моря соленого выйти).
А потому справедливо земля имя матери носит,
В силу того, что создания все из земли сотворились.
Множество всяких животных и ныне в земле возникает
Вследствие влаги дождливой и зноя лучистого солнца;
Нет, значит, дива и в том, что так много крупнейших животных
Создано свежими силами нашей земли и эфира.
Прежде всего свои яйца покинув в весеннее время,
Вывелись виды крылатые и разноперые птицы.
Так и теперь среди знойного лета цикады бросают
Шкурки свои, чтоб на воле искать пропитанья и жизни.
После впервые земля создала поколения смертных.
Так как в полях еще много тепла оставалось и влаги,
То повсеместно, где только к тому представлялось удобство,
Выросли некие матки, корнями к земле прикрепившись,
Кои раскрылись, когда их зародыши в зрелую пору
От мокроты захотели бежать и нуждались в дыханье.
И направляла природа в места те все скважины почвы.
Соки из жил выпускавшей, подобные влаге молочной.
Это мы видим и ныне у женщин. Когда они родят,
Грудь молоком наполняется сладким у них, и стремится
Этот питательный сок просочиться к сосцам отовсюду.
Пищу давала младенцам земля, лучи солнца — одежду,
А изобильные травы им стлали пушистое ложе.
Мир первобытный ни лютому холоду не подвергался,
Ни непомерному зною, ни силе неистовой ветров.
Все равномерно росло, развиваясь и сил набираясь.
Вот потому-то вполне по заслугам земля получила
Матери имя. Она человеческий род сотворила
И приблизительно и это же время родила животных;
Создала все, что привольно в высоких горах проживает
И в виде птиц разноперых по воздуху реет свободно.
Но так как должен предел быть такой плодотворной работе,
То и земля перестала рожать, как в годах престарелых
Женщина. Время меняет ведь всю мировую природу,
И за одним состоянием следует вечно другое[1].
Так излагает Лукреций антропогонию в рамках научного учения о возникновении живых существ на Земле. Источник этого учения с большой вероятностью можно установить, так как в нем присутствует похожее изложение — «Всемирная история» Диодора Сицилийского, греческого историка времен Августа[2]. До него, вероятно, это знание донес Гекатей Абдерский; тот же почерпнул его из трудов великого философа из Абдеры, Демокрита, чьему научному мышлению такое учение вполне соответствует. Демокрит был большим авторитетом и для Эпикура, а гипотеза об «утробах» земли и «молоке», которое она вырабатывала для питания первых людей, сохранилась в предании именно как мысль Эпикура. Таким образом, сам он стал посредником между Демокритом и Лукрецием, и ему же — помимо трезвого, научного учения Демокрита — принадлежит подробное и живописное изложение материнских функций земли, что скорее соответствует мифологическому, нежели научному образу. У Диодора эти черты отсутствуют; следовательно, их не было, вероятно, и у Гекатея с Демокритом. Лукреций же, напротив, с великой любовью выводит их на первый план, так что мы можем утверждать: он вновь соединяет естественнонаучную гипотезу с ее мифологическим фоном, с повествованиями о происхождении человечества от земли как истинной Праматери.
Из более длинного отрывка у Лукреция, отделяющего приведенное от описания первобытного состояния людей, нам следует прочесть ещё строки, посвященные необычайному плодородию земли в древнейшие времена — строки, которые радуют дарвинистов, ибо заключают в себе представление об отборе между нежизнеспособными и жизнеспособными существами в пользу последних. Ибо земля порождала и нежизнеспособных:
Почва в ту пору создать постаралась немало чудовищ
Странной наружности с членами, соединенными вместе:
Гермафродитов, равно на мужей и на жен непохожих.
Много земля сотворила уродов безногих, безруких,
Рта совершенно лишенных, подчас со слепой головою,
Или же с телом, в котором все члены срослись и сцепились,
Так что они ничего не могли предпринять или с места.
Двинуться с тем, чтоб бежать от беды и достать пропитанье.
Много диковин и чудищ земля создала в этом роде,
Но понапрасну. Природа развитие их преградила.
Здесь у Лукреция следует учение о «выживании приспособленных», построенное на этой не слишком-то научно выглядящей основе, которая, как известно, представляет собой лишь отбор из картины ещё гораздо более фантастической. Отбор произвел, вероятно, сам Эпикур; образец же сохранился во фрагментах философского сочинения Эмпедокла. Тот повествовал о самом диковинном первородном произрастании земли:
Выросло много голов, затылка лишенных и шеи,
Голые руки блуждали, в плечах не имея приюта,
Очи скитались по свету, одни, безо лбов сиротея.— Фрагмент 57[3]
…одночленные части блуждали…
— Фрагмент 58
Их разъединение — дело одной из двух первоначальных сил Эмпедокла: Neikos, «Вражды». Но действует уже и другая первоначальная сила, Philia, «Любовь», ибо они стремятся к соединению. Творения этой силы также являются словно выросшими из земли:
Множество стало рождаться двуликих существ и двугрудых,
Твари бычачьей породы являлись с лицом человека,
Люди с бычачьими лбами, создания смешанных полов:
Женщин с мужчинами смесь, с бесплодными членами твари.— Фрагмент 61
Не менее диковинно начинает Эмпедокл свою антропогонию с рассказа о нерасчлененных комьях, которые огонь из недр земли извергал наружу. Они были таковы, как существа, которых Лукреций описал в приведенных строках и назвал нежизнеспособными:
Сил не хватало у них, чтобы зрелости полной достигнуть,
Чтобы достать себе корм и сходиться для дела Венеры.
Вопрос о происхождении представлений о подобных существах неизбежен, если только мы не согласимся с тем, что философ измышляет невозможное, дабы заявить: «И это тоже было, хотя и не могло существовать». Однако пока также остается под сомнением, содержала ли греческая мифология нечто вроде концепции «целостных существ» (οὔλοφυεῖς τύποι), которые тем не менее являются незавершенными. Греческое слово для «незавершенного» — ἀτελής, и оно не входит в словарь греческой натурфилософии. Мы оказываемся перед открытым вопросом: вопросом о происхождении таких существ, поскольку его нельзя подлинным образом обнаружить ни в философии, ни в считающейся классической греческой мифологии.
После того как Лукреций излагает, что мифологические гибридные существа вроде кентавров, Сциллы или Химеры никогда не могли существовать и, следовательно, никогда не существовали, он переходит к описанию состояния первых людей (строки 925–944):
Люди, тогда на полях проживавшие, были грубее,
Как и должно быть, затем что взрастила их грубая ночва.
Кости внутри у них были гораздо крупнее и тверже;
Чрево их с жилами связало было далеко плотнее;
Холод и жар их поэтому не донимали так скоро,
И перемена напитков: и пищи на них не влияла.
Так в продолжение множества солнечных круговращений
Люди вели свою жизнь в состояньи бродячем, как звери.
Не было сильного пахаря для управления плугом,
Так что никто не умел ни возделывать поля железом,
На произвесть на земле насажденье кустарников новых,
Ни у высоких деревьев обрезывать старые сучья.
То, что давали тут солнце и дождь, то, что собственной силой
Почва рожала, казалося сердцу достаточным даром.
Люди кормились в дубовых лесах, желудями обильных.
Вишни морские, которые ныне, как видишь ты, зреют
И принимают багровый свой цвет только в зимнюю пору,
В те времена доставлялися почвой крупней и обильней.
Кроме того расцветавший тот мир первобытный немало
Пищи различной готовил несчастному роду людскому.
Это описание до-аграрного изначального состояния и дальнейшего развития человеческой цивилизации занимает всю пятую книгу Лукреция. Сходство с Диодором показывает, что он — а до него его учитель Эпикур — здесь вернулся к тому трезво-научному источнику, который с наибольшей вероятностью должен быть приписан Демокриту. Однако образ Матери-Земли при этом не сводится к сугубо научному представлению о плодородном иле; она остается твердой, подобно тому, как и в греческой мифологии богиня Гея (Ге) — это твердая земля под ногами людей. Первое поколение людей предстает здесь достойным этой твердости, его жизнь определяется его происхождением; а это происхождение, в свою очередь — мифологической традицией греческих областей, прежде всего Аттики, родины Эпикура. Это известная традиция об автохтонности, о рождении первых предков из земли собственной страны: подлинная мифологема, чья образность всё ещё чувствуется у Эпикура и Лукреция, хотя его древнее религиозное значение здесь отнюдь не проявляется.
О подлинной мифологеме, а не просто о локальном предании, здесь можно говорить потому, что при ближайшем рассмотрении политическое ограничение — указание на происхождение граждан определенного государства как обоснование их особой национальной гордости, гордости не переселившихся исконных обитателей — оказывается вторичным. Хотя ни у греков, ни у римлян не сохранилось мифологического текста, подобного, скажем, началу Библии о происхождении человека, но обозначения человека — греческое ἄνθρωπος и латинское homo — с достаточно высокой долей уверенности позволяют заключить, что некогда существовали мифологические повествования, как раз и обосновывавшие эти наименования. Слово ἄνθρωπος — составное из ἀνδρ- и -ωπος. Второй компонент (относящийся к «лицу», «облику») указывает на описательный оборот вместо простого прямого имени: «тот, у кого лицо от/такое-то…». Подстановка же ἀνδρ- (от ἀνήρ, ἀνδρός) — «тот, у кого мужское лицо» — не только лингвистически весьма проблематична[4], но и в остальном абсурдна. Описательный способ выражения не стали бы использовать, если бы не хотели заинтересовать, задать загадку и тем самым намекнуть на нечто в человеке, не являющееся самоочевидным — в отличие от собственно «человеческого лица» людей[5]. Разгадка этой тайны — своего рода кеннинга, как назвали бы это в древнескандинавской поэзии саг — несомненно, содержала в себе историю о природе человека, повествование о его происхождении. Дело в том, что в мифологии сущность раскрывается именно через сказания о начале. Само это мифологемное ядро нам неизвестно; мы можем лишь строить предположения, что было бы преждевременным. Слово homo связано с humus[6] — «земля», греческим χθών: это особенно ясно показывает прилагательное humanus. Мифологема, сокрытая в нем, словно бы сжатая, должна была быть историей о происхождении, в которой праматерью была Земля.
Таким образом, латинское название человека говорит нам больше, чем греческое. Однако предание об этом происхождении — греческое, и в греческой же форме оно перешло в римскую литературу[7]. Прежде всего, греческим является народно-этимологическое возведение слова «народ» (λαός) к «камню» (λᾶας), следы этой интерпретации мы находим в «Илиаде»[8]. Она лежит в основе сказания о том, что нынешнее человечество возникло, когда пережившая потоп пара Девкалион и Пирра, которые бросали за спину камни, «кости великой матери», как изъясняет это Овидий на языке оракула, заменяя terra на magna parens в «Метаморфозах»[9]. Схожий рассказ о возникновении идейских дактилей, этих карликовых первосуществ, показывает, что бросание могло быть и вариантом лепки из земли, а та, в свою очередь, сразу же смыкалась с произрастанием из земли: все три действия предстают там как однородные[10]. Материалом здесь, разумеется, является не «камень», а «земля» или «прах». Но даже если это «глина» (πηλός) с явным участием мастера, происхождение от земли в мифологической картине остается сущностным элементом.
Сотворение из земли считалось у греков лишь одной из форм происхождения от богини-земли, откуда следует, что роль Прометея как создателя людей в Греции так долго оставалась на втором плане. Древнейшее место, где человечество названо «глиняным творением» (πλάσματα, πηλοῦ), принадлежит той пародии на мистериальное определение состояния первобытных людей, о котором скоро пойдет речь[11]: пример того, как мало само по себе значило участие Прометея в возникновении человека из земли. В рассказе софиста Протагора в одноименном диалоге Платона местом этого совместного действия — общей работы богов по созданию живых существ — названы недра земли[12]. Здесь мы встречаемся с важным мотивом восхождения или произрастания всего живого из земли в традиционной мифологической картине. Даже стражи идеального государства[13] должны верить, что, сформированные и вооруженные под землей, они — порождения драконовых зубов, взошедшие из нее, истинной матери. То же самое можно сказать об аркадском прачеловеке Пеласге.
О нем эпический поэт Асий говорит, что черноземная земля в покрытых лесами горах Аркадии «родила» его, богоподобного, дабы возник род человеческий:
Богоподобный Пеласг на горах высоколесистых
Черной землею рожден, да живет здесь племя людское[14].
Пеласг выступает здесь за пеласгов, легендарных первых жителей Греции; и хотя его имя кроме того встречается ещё в 17 родословных, подобный способ его рождения упоминается только в Аркадии, очевидно, потому что изначально он принадлежал не отдельному прачеловеку, а аркадцам как первоплемени. Автохтонность в этом смысле — а именно, рождение от самой земли — приписывается, помимо аркадцев и фиванцев, потомков спартов, ещё афинянам и эгинетам[15]. Об афинянах прямо сказано, что не только тот или иной из их праотцов, как, например, Эрихтоний, был «поднят» землёй (ἐκ τῆς γῆς ἀναδοθῆναι), но и «первейшие люди» (τοὺς πρώτους ἀνθρώπους) вообще произросли (ἀναφῦναι) из аттической почвы[16]. Происхождение жителей острова Эгина совершилось в форме метаморфозы. Зевс, как повествовали, превратил муравьев в людей, чтобы одарить своего сына Эака новым народом. Созвучие названия народа «мирмидоняне» (Μυρμιδόνες) со словом μύρμηξ — «муравей» — помогло здесь сохранить мифологический образ первобытных людей, выползающих из земли. В иных местах то же антропогоническое представление засвидетельствовано именем праотца «Мирмекс»; так и в самой Аттике, где в комедиях с заглавиями вроде «Мирмеки» или «Мирмекантропы» говорилось о легендарных муравьиных предках[17]. Это возвращает нас к Девкалиону и Пирре, ведь «муравьиные рои» комедиографа Ферекрата — это их народ, возникший через бросание камней или без него, но в любом случае рожденный землей.
В классическую эпоху Афин часто обращались к мифологеме автохтонности, и это происходило в патриотически-религиозном ключе, когда параллель между женщиной и землей проводилась так же точно, как в той похвале Афинам, которую Сократ в «Менексене» Платона произносит, якобы словами подруги Перикла, Аспазии. Прочтите это тщательное обоснование панегирика (237 d):
Другой справедливой похвалой будет для нее то, что во времена, когда вся земля производила и взращивала всевозможных животных — зверье и скот, наша страна явила себя девственной и чистой от диких зверей: из всех живых существ она избрала для себя и породила человека, разумением своим превосходящего остальных и чтящего лишь богов и справедливость. Самым значительным свидетельством моих слов является то, что земля наша породила предков вот этих павших, а также и наших. Любое родящее существо располагает пищей, полезной тем, кого оно порождает, что и отличает истинную мать от мнимой, подставной, коль скоро эта последняя лишена источников, кои питали бы порожденное ею. Наша мать-земля являет достаточное свидетельство того, что она произвела на свет людей: она первая и единственная в те времена приносила пшеничные и ячменные злаки — лучшую и благороднейшую пищу для людей, и это значит, что она сама породила человеческое существо.
Подобное свидетельство еще более весомо в отношении земли, чем в отношении женщины: не земля подражает женщине в том, что она беременеет и рожает, но женщина — земле[18].
На этом мифологическом основании — женщина подражает земле, а не наоборот — антропогония Эпикура и Лукреция зиждется ещё в большей степени, нежели в приведенной речи Аспазии. Мудрая ораторша опирается здесь на зримое и опытное — плодородие аттической земли — и из свойства питательницы заключает о незримом и противоречащем опыту — о ее материнстве, порождающем людей. Мнимые эмпирики, Эпикур и Лукреций, извлекают из этого безоговорочно принятого материнства следующий вывод: земля вскормила своих детей собственной грудью. Это ближе к мифологии, нежели к началам трезвого природоведения у Демокрита; более того, в акцентировании отсутствия какого бы то ни было земледелия ощутима близость к мифологеме, которую сократовская Аспазия намеренно обходит молчанием: к мифологеме о введении земледелия Деметрой, великой богиней Элевсинских мистерий. Первобытные люди, с которыми мы познакомились у Лукреция — βαλανηφαγοι, «желудоеды», подобно древним аркадцам, да и вообще диким или одичавшим обитателям Аркадии в исторические времена; именно тем, кого Деметра ещё не удостоила своей милостью. Объем и подчеркнутое значение, которое у Лукреция занимает описание грубой пищи первобытных людей, свидетельствует о том, что Эпикур черпал вдохновение не только у Демокрита, но и у мифологемы религии Деметры. Об этом же говорит и то обстоятельство, что описание до-агрокультурного состояния первобытных людей, которое у Лукреция предстает даже несколько идеализированным, имеет свой первоначальный смысл в упомянутой религиозной сфере.
Мифологическое повествование о том, как земледелие и Элевсинские мистерии — благословение богини Деметры — пришли к людям, варьировалось в зависимости от того, что выдвигалось на первый план: происхождение того или другого. Героическая версия священной истории, которую мы слышим в гимне Деметре, не говорит о происхождении земледелия. Гомеровская редакция повествования предполагает существование мира героев. К этому миру наряду с мясной пищей принадлежала и зерновая, без крестьянского интереса к земледелию. В то время как Деметра в скорби по похищенной дочери Персефоне удаляется из общества богов в свое новое святилище в Элевсине — так повествует нам Гомеровский гимн (302 и далее) — плодородие земли прекращается, и полевые работы совершаются впустую. Человечеству грозит гибель, а богам — утрата жертвоприношений. После того как Деметра вернула себе дочь из подземного мира, к ней является великая богиня-мать Рея, чтобы возвести ее на Олимп и тем восстановить мировой порядок. Рея проходит мимо Рарийского поля — между Афинами и Элевсином — чье прежнее и вскоре вновь наступившее плодородие описывается в тексте. Однако почему именно это поле столь значимо, в данном варианте не поясняется; это становится ясно из другой, негероической версии мифологемы[19]. Тем не менее, традиционная связь и последовательность двух даров Деметры сохранилась и в гомеровском гимне, где возрождение плодородия земли и учреждение мистерий излагаются в тесной взаимосвязи (стихи 470–482). Мистериями богиня одаривает царскую семью Элевсина, которая приняла ее под свой кров и по ее велению воздвигла святилище: данное обоснование уступает по глубине версии, изложенной в альтернативном источнике. Поэтому обратимся к деталям той другой версии, относящейся самое позднее к V веку до н.э.[20], но потенциально более древней, чем версия, выполненная в гомеровском стиле.
Эта альтернативная версия считается древне-орфической. Древней — потому что, как уже сказано и будет далее разъяснено, она была известна афинянам классической эпохи; орфической — потому что ее стихотворная обработка приписывалась двум священным авторам орфической религиозности, Орфею и Мусею. Стихотворное изложение опирается на Гомеровский гимн, что, однако, в данном случае не означает заимствования гомеровского стиля: царь и царица Элевсина, принявшие Деметру в свой дом, не принадлежат героической картине мира. В Гомеровском гимне царя звали Келей, и это имя само по себе — означающее «дятел» (лат. picus) — изначально могло принадлежать царю мифических лесных обитателей и первобытных людей, подобно тому, как в Италии Пик и Фавн почитались царями древнейших аборигенов. Более поздние поэты упоминают также о бедственном положении Келея[21], о его нищете, которая совершенно не вписывается в гомеровский стиль. Этот стилистически чужеродный элемент органичен для орфической версии. В ней человеком, принимающим в свой дом странствующую в поисках дочери Деметру, оказывается Дисавл — автохтон, живущий в доземледельческих первобытных условиях на ещё не возделанном тогда Рарийском поле. Он носит говорящее имя, означающее того, у кого «плохой двор» (αὐλή), жалкое жилище и убогое стойло. Его жена — Баубо, грубо-бесстыдное существо, также наделенное значимым именем, ибо у Эмпедокла оно употреблялось в значении «брюхо»[22]. Сын этой подлинно приземленной прародительской пары пас тех свиней, что были поглощены землей во время похищения Персефоны, и благодаря этому он смог навести Деметру на след ее дочери. В благодарность за это богиня даровала им двойное благословение: земледелие на Рарийском поле и мистерии в Элевсине.
Поэт орфического гимна Деметре извлек из этой версии некое подобие крестьянско-аттического предания, само по себе не являющееся орфическим. Культивация зерна — в особенности ячменя — была предпосылкой Элевсинских мистерий[23]. Описание доземледельческого состояния рожденных землей автохтонов, γηγενεῖς, имело целью показать, как сурово и сколь недостойно человека жил он, прежде чем получил дары Деметры, пока оставался ἀτελής в обоих значениях этого слова — «непосвященным» и «несовершенным». Орфическим является тенденциозное использование этой ситуации для поношения всех непосвященных вообще: они подобны тем первобытным людям, низкие и едва живые, несовершенные существа. Следы подобных формулировок в проповеди мистерий прослеживаются вплоть до раннеклассической и даже архаической эпохи — глубже, чем упоминания о сурово живущем первочеловеке Дисавле. И именно эта проповедь позволяет понять, почему орфики переняли и распространили именно элевсинскую мифологему с Дисавлом.
Прообразом такой проповеди мистерий — унижения людей с точки зрения высшего знания — уже служил Гомеровский гимн Деметре. Деметра, неузнанной нянькой вошедшая в дом Келея, вознамерилась сделать Демофонта, младшего царского сына, бессмертным, кладя его ночью в огонь. Царица, заставшая ее за этим, естественно, не могла постичь смысл опасного действа; слова разгневанной богини, таким образом, несправедливы с человеческой точки зрения, лишь с высшей, сверхчеловеческой (стих 255):
Жалкие, глупые люди! Ни счастья, идущего в руки,
Вы не способны предвидеть, ни горя, которое ждет вас![24]
Гомеровский стиль ещё с трудом выдерживает это, но подлинный смысл слов богини раскрывается лишь в связи с той особой участью, что уготована посвященным в Элевсине, на что указывается в конце поэмы (стихи 480–481). Орфическая версия гимна Деметре сближает поэтические строки с повседневной речью, заменяя возвышенные слова «смертные» (νήιδες) и «эфемерные» (ἀφράδμονες) на более непосредственное и действенное выражение: «Неразумные люди, обреченные на страдания». Этой заменой она сразу же раскрывает практико-религиозный смысл данного определения. Акцент делается не только на неведении людей («неразумные»), но и на их страдании от тягот существования («обреченные на страдания»), тем самым указывая на два фундаментальных изъяна изначального человеческого состояния. Это состояние становится мотивом для порицания и почти всегда упоминается с уничижительным оттенком. Яркий пример такого подхода содержится в позднем орфическом дидактическом стихотворении, где человечество, упомянутое в перечне живых существ после зверей и птиц, характеризуется следующим образом: «И бесполезные племена смертных, тяготы земли, сотворенные по подобию теней, не способные ни постичь приближающегося зла, ни издали избегнуть его, ни, когда добро рядом, обратиться к нему и свершить, но невежественные, никчемные, не провидящие вперед…»
Позднее пифагорейское «Золотое стихотворение» кратко повторяет эту мысль и намекает, что помимо множества несчастных («страждущих») есть и те немногие, кто знает путь к избавлению от зла. Из древнейших философов Эмпедокл говорит о человечестве в его неочищенном состоянии скорее с сожалением, чем с укором. Однако, когда Парменид и Гераклит бичуют невежество людей, их «глухоту» и «слепоту» в пророческом тоне, то в этом — чисто стилистически — звучит отголосок языка орфических мистериальных определений. Наиболее значимые и богатые отражения этой традиции мы находим у Эсхила и Аристофана.
Мудрые и сверхъестественные птицы у Аристофана предваряют свое космогоническое откровение — пародию на орфическую космогонию — обращением к людям, которое также является пародией:
О ничтожное, жалкое племя людей, дети праха, увядшие листья,
О бессильный, о слабый, о немощный род, преходящие, бледные тени,
О бескрылые, бренные вы существа, вы, как сон, невесомы и хрупки…[25]
То, что это определение изначально было направлено против первозданного состояния человечества — то есть состояния, в котором пребывают непосвященные — или, иными словами, что состояние пралюдей описывается здесь как порочная, преодолимая неполноценность, как «ещё-не-готовность», явственно следует из «Прометея» Эсхила. Следует сразу оговорить и подчеркнуть, что Прометей — ни у Гесиода, ни у Эсхила — не является творцом людей. Точнее, он не имеет отношения к первой фазе создания человека, которая, согласно рассматриваемой здесь греческой концепции, была произрастанием из земли. Прометей — это бог, который отождествляет себя с порождениями земли. Они, вероятно, уже существовали в мифологеме о похищении огня, которую драматизировал Эсхил (названной Цицероном «лемнийской кражей»). От Лемнии, богини, тождественной своему острову, родился прачеловек Кабир, или же кабиры во множественном числе — сыновья вулканической почвы Лемноса, одновременно огненные демоны и фаллические существа. Если греческое слово «человек» (ἄνθρωπος) действительно восходит к ἀνθρ-αξ («тлеющий уголь, головня») — возможность, которую сейчас, пожалуй, уже можно смело высказать — то эти лемнийские пралюди были теми самыми «головнями»-существами, о которых напоминает поздняя загадочная форма ἀνθρώπος. Тогда становится понятным и почему у Гесиода в «Трудах и днях» говорится, что Зевс «скрыл» огонь от людей — подобно тому, как Деметра впоследствии «скрыла» зерно, которое люди уже имели. Изначально будучи пламенными по природе, а затем полностью лишившись огня из-за обманной жертвы Прометея, люди были спасены именно Прометеем, похитившим небесный огонь Зевса. Эсхиловская драма исходит из ситуации полной безогненности автохтонного человечества. Прометей повествует хору, какими были люди до того, как он усовершенствовал их. При этом он подчеркивает, что его описание, тем не менее, не будет злословием (λοιδορία) — замечание, указывающее на уже существовавшую к тому времени орфическую трактовку, порочащую изначальное состояние (строки 443 и далее[26]):
ЛУЧШЕ ВЫ ПОСЛУШАЙТЕ
О бедах человеков. Ум и сметливость Я в них, дотоле глупых, пробудить посмел. Об этом не затем, чтоб их кольнуть, скажу, А чтоб понять вам, как я к людям милостив.
Они глаза имели, но не видели,
Не слышали, имея уши. Теням снов
Подобны были люди, весь свой долгий век
Ни в чем не смысля. Солнечных не строили
Домов из камня, не умели плотничать,
А в подземельях, муравьями юркими, Они без света жили, в глубине пещер.
Это описание автохтонности, состояния подлинных «людей-муравьев», стало образцом для позднейших трагиков — Крития и Мосхиона[27]. У них даже встречается дословное совпадение с орфическим фрагментом, описывающим нечистый образ жизни и питания первобытных людей. Мосхион посвятил теме пищи, особо значимой для орфиков, отдельные строки, так что его стихи и стихи Крития по праву считаются вдохновленными орфическим учением. Оба драматурга обратились к орфическим источникам уже после того, как прометеевский миф у Эсхила ввел в жанр образ первобытного человечества, выдержанный в тональности орфических мистериальных проповедей. По сути, все три описания — у Эсхила, Крития и Мосхиона — являются предшественниками той картины первоначального состояния человечества, которую позднее нарисуют Эпикур и Лукреций. Нескрываемая укоризна в речи Прометея выдает религиозное происхождение этой концепции даже без дословных или смысловых совпадений с орфическими фрагментами. Выражение «Они глаза имели, но не видели, не слышали, имея уши» (βλέποντες ἐβλέπον μάταν, κλύοντες οὐκ ἤκουον) — это религиозный речевой оборот, который не случайно напоминает язык Библии[28] и одновременно находит соответствие у Гераклита и Парменида. Литературное течение, для которого был характерен подобный тон и которое могло влиять на стиль даже греческих философов, может быть только орфическим. Акцент на призрачности и сновидческой сущности бытия (ὀνειράτων ἀλίγκιοι μορφαῖσιν τὸν μακρὸν βίον ἒφύρον εἰκῆ πάντα), где Эсхил сходится с Аристофаном, также может восходить лишь к орфическому источнику. Так описывалось состояние ἀτέλειας, незавершенности первобытных людей, когда акт совершенствования через посвящение в мистерии должен был предстать второй и завершающей фазой творения человека.
Прометей у Эсхила присваивает себе эту вторую фазу и тем самым вписывается в ту схему греческой антропогонии, которую орфическая поэзия уже застала, когда столь негативно изобразила период между двумя фазами — между рождением из земли и усовершенствованием через мистерии. Мифологема Дисавла весьма ясно демонстрирует эту схему: богиня-мать первой фазы — это Земля, родительница жизни животной, непосвященной, несовершенной. Спутницей такой жизни является Баубо. Во второй фазе выступает Деметра как богиня-мать собственных мистерий, приносящая совершенствование и освящение жизни через ἡμερα τροφή, достойную человека пищу — злаки, неразрывно связанные с тайной ее мистерий. Мосхион в своем описании этой второй фазы — которая для него является вполне рациональной частью истории человечества — наряду со злаками называет и вино как знак и средство цивилизации[29]. Убежденность в том, что именно хлеб и вино возвысили человека до уровня цивилизованного существа, неоднократно встречается в античной литературе даже без прямой отсылки к конкретным мистериям — мистериям Деметры и Диониса — и способно придать даже дидактической поэме о земледелии, подобной «Георгикам» Вергилия[30], особую сакральную глубину. Орфическая поэзия находилась в теснейшей связи с дионисийскими мистериями. Если же в той схеме, которую можно реконструировать на основе орфического гимна Деметре, именно богиня единолично дарует совершенство, то у этого должен быть особый резон; причину, которую возможно проясняет появление кабиров в роли посвящаемых первобытных людей.
Первозданные существа греческой мифологии, перечисленные в более позднем прозаическом гимне[31], частично представлены отдельными фигурами, такими как элевсинский Дисавл, аркадский Пеласг, беотийский Алалкомен — хитроумное первоначало, родственное Прометею и Одиссею — а частично демоническими сонмами, вроде идейских куретов и фригийских корибантов. В этом перечне Кабир в единственном числе фигурирует как лемносский прачеловек; однако, согласно культовому преданию фиванского Кабириона, те люди первобытной эпохи, к которым принадлежал Прометей и для которых Деметра установила свои мистерии, были кабирами: второй ясный пример становления человека в две фазы. Характерные изображения на найденных в Кабирионе осколках ваз показывают как великого кабира — божественного отца и посвященного мужа — так и дикое, почти что по представлениям демокрито-эпикурейско-лукрецианского толка, маленькое первосущество с говорящим именем «Мит» (то есть «мужское семя»[32]). Далее они изображают кабиров, подлежащих посвящению, в эмбрионоподобных и одновременно чрезмерно фаллических карликовых формах, а также их двойников — пигмеев (карликов греческой мифологии) — в не менее гротескно-комических сценах. Мы постигаем полный смысл этого стиля: именно так изображаются ἀτελεῖς — несозревшие, непосвященные.
К этим пра-людям, которые прежде всего являются пра-мужчинами, завершение и совершенство приходят лишь через посвященную в мистерии, высшую женскую фигуру. Этому не противоречит то, что кабиры, с одной стороны, причисляются к мужским духам-спутникам, сопровождающим малоазиатскую богиню-мать — к куретам и корибантам; а с другой — принадлежат к идейским дактилям, уже упомянутым карликовым существам, порожденным землей. Оба эти родства глубоко осмысленны и согласуются с тем, что кабиры по сути своей «незавершенны». Те демонические неистовствующие духи, куреты и корибанты[33], были не менее мужественны и исполнены жажды порождения, чем дактили, хотя, будучи духами или — в примитивном культе — носителями духов-жужжалок, которым ещё только предстояло родиться через Великую Матерь, они в этом предродовом состоянии должны были быть призрачно-несовершенными. Идейские же дактили («пальцы») узнаваемы как фаллы, порожденные землей или сформированные из земли рукой богини. Они были слугами и сопрестольными спутниками богини-матери, будучи первыми кузнецами едва ли менее пламенной природы, чем лемносские кабиры, и всё же, оставались лишь «дактилями» — просто членами тела, а не законченными существами. То, что они являют в чистом виде — это автохтонный «первочеловек», каким его изначально представляли. Вероятно, подтверждается интуитивное прозрение трагически увязшего в своих интуициях Ганса фон Протта: все автохтоны изначально были дактилями. Именно это и означает понятие «автохтон».
Таков мифологический материал, из которого могла быть создана антропогония, подобная эмпедокловской, где отдельные члены тела вырастали из земли. В культовой жизни этому материалу соответствовало учение о том, что непосвященные — не полные люди; в размышлениях о первобытной истории человечества возник образ состояния пралюдей, каковым его, например, изображает Прометей Эсхила. Однако для полной научной и человеческой оценки этого материала решающее значение имеет формирующий принцип, который только и придает смысл всему материалу: воззрение, не только греческое, согласно которому для становления человеком из прачеловека необходимо второе формирование, творение или рождение. У греков этим вторым формированием было освящение через хлеб и через дар мистерий, столь же важное для цивилизованности, как и само земледелие. Человек происходит из земли, но человеком он становится лишь во вторую фазу своего творения: через завершение по Деметре или по Прометею, причем это действие, конечно же, нуждается в особом освящении, дабы не стать лишь источником новых страданий.
Сноски
[1] Лукреций, О природе вещей, V. Здесь и далее в переводе И. Рачинского.
[2] K. Reinhardt, Hekataios von Abdera und Demorkit, Hermes 47 (1912).
[3] Эмпедокл, О Природе. Здесь и далее перевод Г.И. Якубаниса.
[4] Vgl, H. Güntert, Eine etymologische Deutung von griechisch anthropos Sitz.-Ber. Heidelberg 1915, 10. Von 0. Nazari, Hiv. di Filologia 32, 1904. В последнем издании ἄνθρωπος интерпретируется через humilis, что значительно лучше, чем у Гюнтерта, который перевел его как «тот, у кого колючее лицо». Подобная интерпретация опровергается довольно легко: колючим лицо становится только после бритья, действия, как будто уже присущего грекам изначально.
[5] Кстати, то обстоятельство, что это название может относиться только к мужчинам, а не к женщинам, — примеры чего Гюнтерт находит в других языках — было бы понятно только в мифологии, в которой женщины имеют другую родословную, чем мужчины.
[6] Сегодня эта теория считается научно обоснованной. См. Walde-Hofmann, Lat. Etym. Wörterbuch I, Heidelberg, 1938, p. 655.
[7] Представления древних, особенно греков, о первородстве и древнейшей судьбе человеческого рода см. L. Preller, Philologus 7, 1852.
[8] Гомер, Илиада, Песнь XXIV, 611. Пиндар добавляет к повествованию о Девкалионе и Пирре и их дочери Протогенее: «И, родить, не всходя на ложе, каменный род, имя которому — люд» (Олимпийские песни, 9, 44. Перевод М.Л. Гаспарова).
[9] Метаморфозы I, 2.
[10] См. Stesimbrotos, Etymologieum Magnum 465, 26; Apollonios Rhodios, Scholion, Arg. I 1126. 18 Поэтому интерпретация архаичного и классического образа Прометея уводит внимание в сторону (Verf. Prometheus, Alb. Vig. N. F. IV, Zürich 1946). Кроме того, видение женщины в дверях должно рассматриваться само по себе; отрывки из трагедий Эсхила, фр. 359, и Софокла, фр. 441 (см. Robert, Pandora, Hermes 49, 1914, 35), вероятно, относятся к этому. Однако в «Систематической мифологии» Аполлодора I 7,1 уже само собой разумеется: «Прометей создал людей на воде и т.д.». См. C. Robert, Die antiken Sarkophagreliefs, Berlin 1919).
[11] Aristophanes, Ar. 686.
[12] Платон, Протагор 320 d (перевод В.С. Соловьева): «Было некогда время, когда боги-то были, а смертных родов еще не было. Когда же и для них пришло предназначенное время рождения, стали боги ваять их в глубине Земли из смеси земли и огня, добавив еще и того, что соединяется с огнем и землею».
[13] Платон, Государство 414e. См. A. Diertich, Mutt er Erde, Leipzig 1913.
[14] Павсаний, Описание Эллады, VIII, 1.
[15] У Гарпократиона и Свиды используется слово αὐτοχθόνες.
[16] Лукиан в «Филопсевде» добавляет фразу: «Словно овощи» (καθάπερ τα λάχανα). В мифической древней истории Афинян «порожденный землей», «ростки Земли» — это также Кекропс и Эрехтей, о котором в «Илиаде» (II, 517) говорится, что благословенная земля родила его: «Царя Эрехтея, которого в древние веки Матерь земля родила». Живописная интерпретация показывает нам аттическую терракоту с изображением Афины, богини, возвышающейся над ребенком Эрихтония, и с изображением полу-змеиного тела Кекропа (Archäol. Zeitung, 1872, 63).
[17] Гесиод, фрагмент 76; Овидий, Метаморфозы VII, 523 и далее.
[18] Платон, Менексен. Перевод С. Я. Шейнман-Топштейн.
[19] «Читатель не может догадаться, что Деметра как-то раньше посеяла бы семена на редком поле, как она это сделала, согласно парижской Хронике» — как писал Вильямовиц-Меллендорф (Der Glaube der Hellenen II, Berlin 1932). Кроме того, это позволяет понять, как обрабатываются темы, которые не сочетаются друг с другом. Правильнее было бы сказать, что гомеровский способ обработки не переносит определенных черт, известных нам из других преданий.
[20] См. L. Malten, Altorphische Demetersage, Arch. f. Rel.-Wiss. 12,1909, 430.
[21] Вергилий, Георгики I, 165; Овидий, Фасты IV, 507.
[22] Согласно Клименту Александрийскому (Protr. II 17,1) их сына звали Эвбулей; по словам Павсания (I, 14, 3) Эвбулей и его брат Триптолем были мудрецами. Согласно известной аттической традиции, богиня была благодарна главным образом твоему Триптолему, который, согласно своему названию, должен был быть не пастухом, а первобытным воином, дикие нравы которого были укрощены дарами богини. Упоминание о воине сохранилось в Гомеровском гимне Деметре в связи с последним гимном Триптолема. См. Fr. Marx, Ein neuer Aresmythos, Arch. Ztg. 43, 1885.
[23] В этом сегодня сходятся все толкователи Элевсинских мистерий: Nilsson, die Eleusinischen Gott heiten, Arch, f. Rel.-Wiss. 32, 1935, 101; Jung-Kerenyi, Einführung in das Wesen der Mythologie, Amsterdam 1941, 164; A. Brelich in der Zeitschr. Doxa, Rom 1948, 77.
[24] Перевод В.В. Вересаева.
[25] Аристофан, Птицы 685-86. Перевод А.А. Пиотровского.
[26] Эсхил, Прометей Прикованный. Перевод С.К. Апта.
[27] Kritias, Sisyphos fr . 1 Nauck; fr , 25 Diels; Moschion fr . 6 Nauck; Stob Ecl. I 8, 38.
[28] Ср. Иезекииль 12:2; Марк 8:18.
[29] Фрагмент 6, 23-25.
[30] Вергилий, Георгики I,7 (перевод С.В. Шервинского):
Либер и Церерой благой! Через ваши деяния почва
Колосом тучным смогла заменить Хаонии желудь И обретенным вином замешать Ахеоловы чаши!
[31] Hyppol. Ref. V, 6, 3.
[32] Walters-Bruns, Das Kabirenheiligtum von Th eben I, Berlin 1940; 0. Kern, die boiotoschen Kabiren, Hermes 25, 1889, 7.
[33] См. Орфический гимн куретам (XXXVIII, 20/21): «О корибанты, куреты, владыки, чья благостна сила, Самофракии властители, отроки вышнего Зевса! Душ пестуны, невидимки, вовеки живущие духи, вас близнецами небесными боги зовут на Олимпе, благоуханны, ясны, о спасители добрые наши!» (Перевод О.В. Смыки).