Отто Ранк
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Отто Ранк, один из ближайших учеников Зигмунда Фрейда, в своей книге «Терапия воли», впервые опубликованной в 1936 году, представляет революционную для своего времени концепцию психотерапии. Его подход стал прямым вызовом учению Фрейда. Если психоанализ искал причины невроза в прошлом (детские травмы, вытесненные влечения), то Ранк видел корень проблемы в настоящем — в нестабильности личности принять свою отдельность, волю и творческое начало, а также в страхе перед жизнью и смертью.
Введение переводчика:
Открытие аналитической ситуации
Если бы потребовалось выделить ту особенную установку, что в конечном счёте привела Ранка к новому постижению терапевтической задачи, над которой он столько лет трудился вместе с Фрейдом, то это, несомненно, было бы его безусловное уважение личности невротического пациента, соединённое с отсутствием медицинских предпосылок. Именно эта установка освободила его от склонности рассматривать невроз как болезнь с внешней причиной и лечением, которое ещё предстоит найти. У меня нет сомнений, что глубокое осознание им силы «слабого» невротика, равно как и ясное понимание эффекта конфликтующих целей аналитика, привели Ранка к протесту против использования всякого анализа как возможности для продвижения психоаналитических изысканий. Во всяком случае, уже в 1923 году в «Целях развития психоанализа» — книге, написанной в соавторстве с Ференци, — мы находим его настойчивое утверждение, что эксперимент в интересах психоаналитической теории фундаментально враждебен терапии, которая по необходимости должна заботиться исключительно о благополучии пациента.
В то время ни один из членов фрейдистской группы не обладал столь живым теоретическим интересом и столь солидной научной подготовкой, как Ранк. Его вклад в психоаналитические исследования, что подтверждается обширным списком опубликованных работ[1], вышедших до «Травмы рождения» и «Развития психоанализа», был сопоставим разве что с его общепризнанным терапевтическим мастерством и достижениями. Вполне вероятно, что именно попытка примирить эти противоречивые интересы в собственной практике и привела его к столь откровенному признанию их несовместимости. Как бы то ни было, нетрудно представить, сколь далекоидущими оказались последствия проверки каждой аналитической процедуры на соответствие терапевтической, а не научной целесообразности.
Это добровольное функциональное ограничение в интересах пациента фокусировалось на результатах эксперимента по установлению заранее определённого временного предела необходимого для завершения всех его анализов в течение заданного периода — процедуры, которой Фрейд следовал лишь в случаях определенного типа личности. К обострённому осознанию сиюминутных реакций пациента на эту сознательно направляемую активность аналитика добавилось открытие, что каждый пациент без исключения реагировал в терминах символизма рождения и, по-видимому, аффективно переживал заново травму рождения. Обретя новое понимание, Ранк обнаружил эту неизменную реакцию и в более ранних случаях. Он, наконец, постиг бессознательное значение, которое пациент придаёт отделению от анализа, сопоставляя с ним процесс рождения и так называемый перенос на аналитика (независимо от пола) эквивалентных отношений ребёнка и матери на глубочайшем биологическом уровне.
Технические новшества, которые позволило это новое видение, — радикально сокращённый срок лечения и значительно облегчённая работа с сопротивлением на основе этого более глубокого, нежели сексуальность, понимания переноса, — нанесли сокрушительный удар по классической фрейдовской технике и вызвали мощное противодействие со стороны ортодоксальных аналитиков, незамедлительно воспротивившихся угрозе перемен. Однако сам Ранк, разрабатывая теоретические положения своего открытия в «Травме рождения», всё ещё не осознавал подспудной угрозы для фрейдовской психологии как таковой. В его собственном мышлении он лишь доводил до логического или, точнее, закономерного завершения исторические и биологические объяснения неврозов, данные Фрейдом. Рождение заменяет кастрацию в качестве изначальной и конечной травмы, а грудь получает приоритет перед пенисом как первый объект либидо. Подход, казалось бы, остаётся неизменным, за исключением того, что отсутствие специфической причины невроза в общих человеческих переживаниях рождения и отлучения, которые большинство переживает без последствий, становилось всё более очевидным. Страх — этот базовый фактор невротической психологии — Ранк также видел присутствующим с самого начала, до того как секс или любой иной жизненный опыт, кроме рождения, мог оказать воздействие. Единственным аспектом этой ранней общей биологии, который мог бы послужить дифференцирующей основой для невротического развития, представлялась ему неизбежная вариация в количественном выражении степени или меры страха, пережитого в рождении конкретным индивидом. Таким образом, несмотря на его предположение, что он действует на фрейдистской основе, очевидно, что он уже вбил клин окончательного расхождения.
Подобно тому как осознание реакции пациента на окончание анализа открыло ему глаза на техническое использование всего аналитического опыта в его непосредственном и актуальном значении, так и его теоретические размышления о травме рождения выявили причинную несостоятельность биологических кризисов, влияния среды и сексуального подавления в объяснении неврозов. Также его размышления укрепили его веру в новый, актуальный опыт как в непризнанный терапевтический фактор при анализе невротической личности. В первом томе «Техники психоанализа» Ранк предпринял попытку представить первое полное изложение своих трёх новых инструментов в их техническом применении: использование аналитической ситуации как актуального переживания, а не повторного проживания прошлого; признание того, что перенос по своей сути не является сексуальным, но представляет собой восстановление биологической связи с матерью; и установление срока окончания лечения как ключа к терапевтическому контролю над всем процессом. К этому абстрактному изложению он добавил серию сновидений, которые проанализировал с точки зрения их отсылок к аналитику и аналитическому процессу, чтобы проиллюстрировать техническое применение своих концепций и показать связь материала сновидений с символикой рождения и доэдиповыми переживаниями. Книгу трудно воспринимать последовательно, поскольку собственные взгляды Ранка развиваются столь стремительно. Хотя в первой части он пишет, как фрейдист, но к моменту, когда он доходит до последней главы, он уже на пороге открытия того фундаментального различия, которое превращает второй том в новую, антифрейдистскую психологию.
Одна-две цитаты в этом месте раскроют первоначальные представления Ранка о его новых вкладах и послужат основой для сопоставления с психологией воли, окончательно раскрытой во втором томе и в «Истине и реальности».
Когда я приступил к новым случаям с пониманием того, что конечная фаза анализа фактически представляет собой воспроизведение рождения, я заметил, что пациенты обоих полов видят в аналитике с самого начала заместителя матери в либидинальном смысле. Отсюда следовало, что разрыв с этим материнским заместителем типизировался в форме воспроизведения рождения в силу самой природы аналитической ситуации, а не просто как следствие установления временного предела. С этой точки зрения психоаналитическое лечение предстаёт процессом, в котором заново, в сокращённый период времени, переживаются как изначальная либидинальная связь с матерью, представленная в биологическом отношении ребёнка к матери и в естественных процессах заботы и питания, так и разрыв этой изначальной связи при рождении или отлучении. Из болезненности этих типичных родовых реакций, под знаком которых в то время происходил разрыв в последней фазе моих анализов, я вывел травму рождения. С тех пор как я осознал значение родовой травмы в анализе всех случаев независимо от пола, я с самого начала и на всём протяжении регулярно раскрываю сильную материнскую привязанность, выраженную в отношениях переноса. Это необходимо для того, чтобы предотвратить, с одной стороны, неразрешимую фиксацию пациента, а с другой — воспроизведение родовой травмы при уходе от аналитика. Разумеется, этого нельзя избежать полностью. Однако реакции становятся мягче и отделение от аналитика даётся пациенту легче, если анализировать материнскую фиксацию с самого начала и тем самым постоянно подготавливать его к установлению временного предела и уходу, вместо того чтобы внезапно обрушивать это на него. Таким образом, в последней фазе анализа вместо бессознательного перепроживания родовой травмы мы получаем актуальные конфликты пациента, относительно свободные от ранних инфантильных фиксаций. Благодаря этой процедуре анализ естественным образом разделяется на две задачи: во-первых, разрыв актуальной либидинальной связи с матерью и, во-вторых, использование высвободившегося таким образом либидо, оказавшегося в нашем распоряжении, отчасти для формирования нового Эго-идеала посредством идентификации с аналитиком, отчасти для нормальной взрослой сексуальной адаптации при выборе объекта. В этой второй части анализа у пациентов любого пола на передний план совершенно естественно выходит роль аналитика как заместителя отца в его функции созидателя идеалов (воспитателя) или объекта любви. Но с той важнейшей разницей, что это происходит относительно беспрепятственно, поскольку материнская регрессия к этому времени уже преодолена анализом. Таким образом, весь анализ оказывается, по сути, последующим повторением части работы по адаптации, или воспитанию, которая ранее была упущена или не удалась. И эту адаптацию каждому ребёнку приходится осуществлять в аффективном освобождении от матери (принцип удовольствия) и в частичном переносе на отца (принцип реальности).
Эта цитата даёт ясное представление о точке зрения и технике Ранка на пике применения биологического содержания. Он следовал фрейдистскому пути до его неизбежного завершения и, опробовав окончательные биологические положения теоретически и практически, смог отказаться от содержания как неважного в отрыве от других аспектов и посвятить себя техническому использованию динамики терапевтического процесса, где центральной силой выступает воля пациента.
Возросший контроль над собственной техникой и новое понимание природы аналитической ситуации, дарованные внезапным прозрением, наделили Ранка авторитетом и ответственностью почти медицинского свойства. Это побудило его восстать против ортодоксальной пассивной техники, научной нерешительности, бесконечного погружения в инфантильные воспоминания, скрупулёзного толкования сновидений и утомительного затягивания лечения. Тем, кто знаком с его нынешней теорией и практикой, трудно поверить, что он когда-то писал следующие, казалось бы, авторитарные и — с ортодоксальной точки зрения — излишне самоуверенные абзацы:
С этой точки зрения, следовательно, можно наметить вполне определённый курс для выполнения чётко поставленной задачи, которую я вижу в анализе, а также после относительно короткого периода наблюдения указать приблизительный срок, в течение которого процесс должен быть завершён. Разумеется, аналитик не должен позволять увлекать себя ни более пассивным методом исследования, ни интеллектуальной техникой интерпретации, с помощью которых он легко может сойти на побочные, бесполезные для терапии тропы и дать пациенту повод для непреодолимого сопротивления. Напротив, сознавая свою цель и будучи уверенным в своём намерении, аналитик должен держать в поле зрения свою задачу, состоящую в том, чтобы позволить пациенту пережить и понять в лечении нечто вполне определённое. Это ему часто приходится делать даже вопреки ассоциациям и намерениям пациента. Таким образом, аналитик осмеливается полностью лишить пациента управления анализом. Так аналитическое лечение обретает не только весьма точную, чётко очерченную форму и содержание, но и определённый временной промежуток, который, конечно, варьируется в зависимости от сложности случая. Превращение моего технического подхода в терапевтическую силу можно было бы, пожалуй, назвать «активностью», если только не понимать под этим наделение пациента запретами и командами (в смысле Ференци), чего я никогда не практиковал систематически. Я имею в виду лишь смелое применение нашего знания, особенно знания о глубочайших психических слоях, доступ к которым для пациента навсегда закрыт. Кроме того, я полагаю, что наше знание уже сегодня достаточно обширно и определённо, чтобы позволить нам прямое превращение нашего опыта в терапевтическую силу. Не стоит бояться предлагать пациенту нечто позитивное, поскольку, если бы мы не могли помочь сознательно направляемым применением нашего опыта, мы оставались бы лицом к лицу со страданием пациента так же беспомощно, как и он сам. Хорошо известно, что затянувшиеся анализы обычно заканчиваются неразрешённым переносом — не вопреки, а именно из-за своей долгой продолжительности. Сравнение анализа с процессом исцеления или восстановления гораздо менее правильно, нежели с оперативным вмешательством, которое должно быть проведено как можно быстрее, дабы пациент не страдал от операции больше, чем от болезни.
Это, казалось бы, высокомерное отношение к пациенту представляет собой кульминацию протеста Ранка против своего рода терапевтической безответственности и неопределённости, возникающей, когда ссылка на научную непредвзятость используется для оправдания невежества в терапевтическом эффекте. Пациенту же остаётся нести бремя неудачи аналитика, отказывающегося принять на себя полную ответственность за свою роль в терапевтических отношениях. Открытие прав пациента в терапевтическом процессе привело Ранка и к открытию обязательств терапевта. Лишь позднее он полностью осознает ограниченность роли терапевта, когда центр аналитической сцены окончательно уступается главному действующему лицу — пациенту, не по неведению, но в полном понимании того, как тот должен динамически этим воспользоваться.
Заключительное и решающее прозрение, достигающее кульминации во втором томе в постижении сугубо непосредственной динамической природы терапевтического процесса, которая делает его независимым от какого-либо конкретного содержания, почти достигает уровня осознанного понимания в последней главе первого тома. Здесь Ранк излагает свои размышления о связи аналитической ситуации в её сиюминутной, актуальной реальности с материалом, предоставляемым пациентом: сновидения, инфантильные воспоминания и «все попытки реконструкции или интерпретации действительного прошлого, сколь бы корректными с психоаналитической точки зрения они ни были». Он говорит: «В материале, полученном от пациента в ходе анализа и во время него, присутствуют вещи, которые невозможно понять и вывести из прошлого пациента — ни из его ближайшего прошлого, ни из его исторического прошлого, — но лишь из настоящей, искусственно созданной аналитической ситуации. При всепоглощающем интересе к филогенезу существует та же опасность проекции из настоящего в прошлое, что и в случае исторического объяснения, хотя в силу своей отдалённости и большей сложности контроля опасность эта, возможно, ещё выше». (Речь идёт о Юнге).
Пытаясь поместить актуальный конфликт (Штеккель) в центр анализа, мы остаёмся на почве психотерапии, но всё же можем столкнуться с опасностью смешения аналитической ситуации с актуальным конфликтом… Содержание бессознательного, поскольку оно раскрывается анализом, можно было бы понимать как изображение того, что происходит в аналитической ситуации между аналитиком и пациентом, спроецированное в индивидуальное историческое прошлое… Положение на кушетке с аналитиком позади порождает не только желание видеть аналитика, даже когда это желание не доминирует в импульсивных проявлениях пациента, но и нарциссическое желание показывать себя (быть видимым аналитиком). Первое желание часто определяется тревогой пациента от того, что позади него находится кто-то, кого он (по крайней мере вначале) не знает, и от неведения о том, что тот делает. Действительно, достаточно часто создаётся впечатление, что именно эта аналитическая обстановка повергает пациента в состояние тревоги, делает его более боязливым, чем, возможно, он бывает в жизни, как если бы он находился в операционной. Пока мы ведём себя в аналитической ситуации чисто пассивно, мы не замечаем своего постоянного и решающего влияния, и тем больше не замечаем, чем пассивнее мы себя ведём. Но мы можем заметить, хотя бы экспериментально, посредством незначительных изменений — в расписании сеансов, в положении своего кресла, даже в своей одежде или тому подобном, — какое влияние аналитическая ситуация оказывает на пациента. Возможно, тем большее, чем меньше мы обращаем на это внимание. С другой стороны, нет терапевтического смысла в том, чтобы намеренно оставлять пациента в неведении относительно вещей, присутствие которых влияет на него в любом случае, знает он о них или лишь представляет, догадывается о них или осведомлён о них из другого источника. Кроме того, хорошо известно, насколько аналитическая ситуация влияет на реальное поведение пациента вовне во время анализа, даже определяет его. Так почему же мы не хотим или не способны также увидеть, в какой далеко идущей степени она определяет его высказывания и реакции в самом аналитическом сеансе? Пациент извлекает из своей прошлой жизни материал, подходящий к ситуации, но он привыкает и приспосабливается к настоящему и тем самым искажается. Его реконструкция возможна лишь в том случае, если учитывать влияние аналитической ситуации, вместо того чтобы обесценивать производимое в ней как «фантазию». Я не стану отрицать, что интерпретация на инфантильном уровне обладает терапевтической ценностью постольку, поскольку она делает асоциальные импульсы пациента приемлемыми для его Я на более высоком уровне. Но теоретически вопрос на данный момент остаётся открытым: насколько это в действительности инфантильно (или, точнее, насколько это стало патогенным в инфантильный период) и насколько это является лишь терапевтически полезной конструкцией, которая позволяет пациенту играть определённую роль в анализе, подобно тому как аналитик играет роль, хочет он того или нет… Серьёзное заблуждение — полагать, будто то, что неочевидно, должно быть чем-то инфантильным. Это, возможно, также верно, но достоверно и может быть продемонстрировано экспериментально, что, как правило, ни аналитик, ни пациент не видят влияния аналитической ситуации; то, что сам пациент не распознаёт и не желает распознавать его, — это вполне понятно. Тем не менее у него есть тенденция превращать аналитическую ситуацию в идеальную ситуацию удовлетворения. То, что аналитик не распознаёт этого или не распознавал, имеет причину в его собственном аффективном отношении. Ибо для аналитика тоже существует «аналитическая ситуация», анализ которой является частью нашей самой трудной и неблагодарной задачи, которую мы, однако, не должны по этой причине вечно избегать.
Когда Ранк полностью и до мельчайших деталей осознал чувствительность пациента к непосредственной реальности аналитической обстановки, он сумел освободиться не только от чрезмерного акцента на этих содержаниях, но и от исторического и биологического материала. С точки зрения динамики, одно содержание ничуть не лучше другого. Выбор того, на какое содержание указывать или как его интерпретировать, зависит от самого пациента, от этапа, на котором находится анализ в целом, и от вероятного следующего движения. Однако терапевту, безусловно, необходимо сразу распознать ценность любого конкретного содержания для сиюминутной ситуации, а также скрытое взаимодействие сил, которые это содержание используют, и на основе этого терапевтически принять собственное решение о том, что требует акцента и что способно наиболее эффективно продвинуть процесс.
Верный своему прозрению о сиюминутном значении аналитических отношений, Ранк представил в первом томе революционный подход к работе с материалом сновидений, который, однако, как он специально оговаривает, предполагает «полное понимание фрейдовской интерпретации сновидений».
Толкование сновидений, которое мы применяем в практической работе, в значительной степени отклоняется от классической техники, прежде всего потому, что мы преследуем иные цели. Здесь речь идёт не о психологическом понимании работы сновидения, не об открытии типов сновидений… и не об общечеловеческих типичных сновидениях и символах с их отношением к иным продуктам человеческого воображения, но в практическом анализе вопрос заключается именно в индивидуальных особенностях и отклонениях от типичного, в искажениях и смещениях универсальных форм. Более того, из сновидений, возникающих в анализе и толкуемых согласно практической необходимости, мы не должны стремиться извлечь нечто характерное для природы сновидения как такового; напротив, нам в них очень многое, а подчас и вовсе всё, кажется существенным для аналитической ситуации и, следовательно, для прогресса анализа в восприятии пациента и его отношения к процессу. Чаще всего нам вовсе не требуется переводить отдельные элементы сновидения, но лишь предвосхищать интерпретацию, особенно в типичных ситуациях, в случаях прозрачного символизма или хорошо известных комплексов, чтобы сосредоточиться на значении сновидения в связи с анализом в целом. Однако сновидение в анализе находится не только под влиянием тенденций инфантильного исполнения желаний в рамках компульсии повторения, но служит также сопротивлению и переносу, то есть совершенно особым, исключительным условиям, искусственно созданным в ходе анализа, которые явно влияют на его форму и представление. Естественно, это подчиняется нашей терапевтической цели. Всё существенное становится доступным, если мы применим к аналитической ситуации самую общую формулу, которую Фрейд дал для формы сновидения. Он говорит: «Сновидение — это замещающая форма инфантильных сцен, изменённых посредством переноса на недавние сцены». В анализе же «недавним» является аналитическая ситуация, и это не только текущий материал анализа, но и ситуация в данный момент, и отношение пациента к обоим.
Так, не осознавая, что его разрыв с фрейдистской психологией и практикой почти завершён, Ранк технически вторгся во все области классического психоанализа: в метод свободных ассоциаций, его научные предпосылки, исторические источники, инфантильные воспоминания, перенос, Эдипов комплекс как основу и, наконец, в священный материал сновидений. Не хватает лишь одного — внезапного откровения о человеческом существе как центре организованных сил, не являющемся в первую очередь следствием какого-либо внешнего влияния, но самостоятельно выступающем движущей действенной причиной, реагирующей на родительские давления и социальную среду в той же мере, в какой испытывает их воздействие. Иными словами, реальность столь же реальна внутри, как и снаружи, и в равной степени способна быть причинной, если уж необходимо найти причину. Для этой интеграции импульсивной жизни индивида, представляющей его динамическую организацию как силу среди других сил, Ранк использует термин «воля», несмотря на его связь со старой и осуждённой психологией способностей и его использование шарлатанами и целителями. Как только этот шаг сделан, весь материал, собранный им за двадцать лет аналитической практики, все новые открытия, которые он пытался осмыслить в фрейдистских терминах, внезапно озаряются светом и с поразительной последовательностью занимают свои места в ориентации, служащей фундаментом не только для терапии, но и для живой психологии человеческих существ. Теперь у него есть ключ к окончательной и убедительной критике фрейдовской доктрины и метода, но что важнее — основа для его собственного философского развития. Более не стоит вопрос о матери вместо отца, о груди вместо пениса, о рождении вместо кастрации, об одном содержании против другого. Вместо этого мы имеем динамику индивида в отношении к рождению, родителям, сексу и обществу как к противоположным полюсам, необходимым для биологического развития и психического уравновешивания. Каждое человеческое существо неизбежно представляет в своей внутренней организации не только эффект этих внешних влияний, но и частичную причину, уникальный источник новой энергии, который использует внешнее для своих собственных творческих нужд. Фрейд по-прежнему отождествлял себя с разрушительными, подавляющими аспектами влияний среды, как мы ясно видим в его поздних книгах, и вкладывал свою творческую энергию в попытку предотвратить индивидуальные жертвы жизненных сил с помощью терапии адаптации и приспособления, что повлияло на психологию целого мира. Ранк, нимало не приуменьшая значение среды, избрал иной путь: он сделал добродетелью относительность и движение и отвёл индивиду активную роль в динамике. Вместо того чтобы пытаться избежать человеческой непоследовательности и слабости, он творчески принял амбивалентный характер всей жизненности и обнаружил, что когда у человека хватает мужества строить на этой зыбкой, подвижной основе, то результатом становится психология, которая работает. На последующих страницах представлена не отвлечённая теория, а структурированное мышление о том, каким образом человеческие существа способны принимать помощь или, если угодно, принимать жизнь. Это мышление, выстраданное в мельчайших деталях глубокого и обширного терапевтического опыта, нацелено на понимание индивида в его уникальности и отличии.
[1] См. полный список, стр. 98, 99, «Истина и реальность».