Отто Ранк
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Терапия воли
Анализ терапевтического процесса
в терминах отношений
Часть первая:
Реакция пациента
на терапевтическую ситуацию
Aus so krummem Holze, woraus der Mensch gemacht ist, kann
nichts ganz Gerades gezimmert werden. Nur die Anndherung
zu dieser Idee ist uns von der Natur auferlegt.
Из столь кривого дерева, из которого сделан человек, ниче
го совершенно прямого не выстругать. Лишь приближения
к этой цели вправе ожидать от нас природа.
Кант
I
Терапевтический опыт
Sie warden bei mir nicht Phihsophie lemen aber —
philosophieren, nicht Gedanken blosz zum Nachsprechen,
sondern Denken.
У меня вы будете постигать не философию,
но искусство философствовать; не готовые формулы
для заучивания, а само мышление.
Кант
Что касается техники психотерапии, то от неё ожидают как можно более понятного и применимого изложения способов и средств помощи пациенту с неврозом. Нет ничего проще этого определения и ничего труднее для выполнения, чем это требование! Говоря «ничего труднее», я в действительности имею в виду, что это почти невозможно, особенно когда к проблеме невротика подходят не сугубо с медицинской точки зрения. Существенный вклад психоаналитического исследования невротиков заключается именно в том, что даже если они обнаруживают весьма выраженные функциональные расстройства в своих так называемых «симптомах», они не больны в медицинском смысле. Их страдания носят эмоциональный характер. Причины коренятся в человеческом развитии и адаптации. Следовательно, не существует ни радикального способа исцеления от их боли, ни общеэффективных средств для её облегчения, ни универсально применимой техники психотерапии, которую можно было бы детально описать. К этой трудности, основанной на природе невротического страдания, добавляется тот факт, что единственное средство исцеления, которое психотерапия научилась использовать, — это сам человек, терапевт, чья собственная психе также должна оказывать решительное влияние на лечение и его исход.
Если это негативное утверждение — всё, что мы можем предложить страждущему помощи человечеству, то не является ли изначально бессмысленным делом затевать подобный труд или обременять себя терапией неврозов за пределами исключительно практики? Эта книга показывает, что я так не считаю. Мои вводные замечания лишь пытаются ограничить ожидания слишком ретивого терапевта или, точнее, направить их в иное русло — единственное, в котором я вижу возможность практического приближения к проблеме неврозов. Учитывая только что упомянутые сложности, я попытался написать вместо техники психотерапии «Философию помощи», без которой какое-либо понимание психотерапии или техники представляется мне невозможным.
Психоанализ в конечном счёте столкнулся с явно непреодолимой проблемой вины, которая управляет аналитической ситуацией именно потому, что представляет собой не только ключевую проблему невроза, но и проблему формирования личности в целом. Вина — это проблема этическая, обнаруживаемая в любых человеческих отношениях. В отношении того, кто страдает и ищет помощи, и того, кто помогает, она проявляется с особой конфликтностью. Эта точка зрения позволяет проблеме выйти за пределы аналитической ситуации, возводя её к общему человеческому источнику конфликта, который психологически мы можем обозначить как терапевтический опыт, независимо от того, предстаёт ли помогающий в роли родителя, врача или священника. Хорошо известно, что технически корректно проведённый анализ может не дать результата, если страдающий не в состоянии принять помощь, которую он сам искал; равно как и «дикий анализ» может оказаться успешным, если личные отношения таковы или становятся таковыми, что страдающий эмоционально способен взять у другого то, в чём нуждается, не испытывая при этом чувства вины. Для понимания этой реакции пациента знание сути терапевтической ситуации вообще, то есть знание проблемы этической[1], столь же необходимо, как и психологическое понимание. Правда, пациент реагирует своими старыми паттернами, как их отчасти представляет психологическая теория, однако он реагирует на новую ситуацию, которая в своих этических аспектах составляет специфически конструктивный терапевтический фактор. Его реакция на этот уникальный опыт в определённом смысле также нова, и в этом, по моему мнению, заключается единственная терапевтическая ценность психоанализа. Ибо от понимания и конструктивного использования паттернов реакций пациента, лежащих по ту сторону переноса, по ту сторону всякого повторения, зависят не только практические результаты лечения, но и вся дальнейшая судьба человека, который на данный момент является пациентом, но не должен им оставаться.
Этот новый и уникальный элемент в реакциях того, кто ищет помощи, по самой своей природе не поддаётся описанию, поскольку возникает непредсказуемо и всего однажды, и, соответственно, даже если бы его можно было описать, он оказался бы бесполезным для обобщения. С другой стороны, универсальное, описанию и доказательству которого психоаналитическая теория и терапия до сих пор себя посвящали, в отдельном случае терапевтически бессмысленно — именно потому, что оно универсально. Фрейд посредством исторического анализа раскрыл определённые универсальные человеческие паттерны реакций и описал их технически как перенос. Из некоторых феноменов переноса он теоретически вывел так называемую компульсию повторения, но в отношении обоих он упускает, если не отрицает, то новое, что является конструктивным. Характерно, что собственная теория Фрейда — как она представлена в работах его позднего периода — всегда вырастала из практических затруднений и стремилась их объяснить, то есть оправдать их неразрешимость. Однако он сам так и не предпринял попытки предоставить технику психоанализа. Если универсальное неэффективно в частном случае именно из-за своей универсальности, а индивидуальная природа конкретного случая из-за своей особенности терапевтически не может быть предъявлена, дана в процессе преподавания или применена в общих терминах, то остаётся лишь одно решение проблемы, которое пришло ко мне из сугубо практического опыта преодоления терапевтических трудностей. В каждом отдельном случае необходимо создавать, так сказать, теорию и технику, которые «сделаны» по случаю, не пытаясь перенести это индивидуальное решение на следующий случай. Вероятно, из этого кристаллизуется некий опыт, касающийся метода наблюдения и отношений терапевта, применимый к следующему случаю. Однако существенным фактором остаётся всегда способность понимать индивида, фокусируясь на нём самом, в процессе чего общечеловеческий элемент, который, несомненно, не подлежит отрицанию, может составлять лишь гипотезу, а не истинное содержание понимания. Иными словами, необходимо усвоить язык другого человека, а не навязывать ему общепринятый шаблон. Равным образом, нужно уметь распознавать в смешении универсального и индивидуального самую суть его личности и использовать её конструктивно в терапевтическом опыте. Именно к этому благоразумно стремится индивидуальная психология Адлера в противовес фрейдовской унифициованной терапии, однако у Адлера неизбежно возникает элемент нивелирования в его педагогической социальной концепции ценности. Лишь на основе психологии воли мы сумеем постичь этот парадокс: фрейдовская единообразная техника даёт терапевтический эффект усиления индивидуалистического начала в отдельном случае, тогда как адлеровский метод, делающий акцент на индивидуальном, воспитывает в человеке социальное сознание.
Изложение психотерапевтической техники, как я её понимаю, не включает ни общую теорию, устанавливающую нормы (какого бы происхождения или характера она ни была), ни перечисление свода практических правил и предписаний (как это по частям пытался сделать Фрейд). Можно видоизменять эти правила, обращать их в противоположность или вовсе игнорировать — и всё же достигать результатов; равно как можно потерпеть неудачу, строго их соблюдая. Всё зависит от понимания и верного ведения терапевтической ситуации, а это коренится в сущностном постижении и направлении индивидуальных реакций пациента. Эти реакции зависят не только от паттернов, которые он приносит с собой в виде бессознательных комплексов или сознательных целей, но и от воздействия — отчасти нового — самой терапевтической ситуации и личности аналитика. Более того, важно не только то, что он делает или оставляет несделанным, но и то, как он это делает, то есть с пониманием или без понимания последующих реакций. Иными словами, с какой степенью сознательного превосходства над ситуацией и интуитивного улавливания её возможностей он работает. С этой точки зрения, однако, новые реакции индивида не столь уж совершенно непредсказуемы, если терапевт, помимо знания теории и техники, знает самого себя и то неизбежное личное влияние, которое он оказывает на актуальную терапевтическую ситуацию, и понимает, как им воспользоваться. То, что ему следует усвоить, и притом единственное, чему вообще можно научить, должно содержать, помимо самопознания, понимание самой терапевтической ситуации и её влияние на реакции пациента. Следовательно, терапевту необходимо усваивать не готовые правила и предписания, не уловки и приёмы, не общие теории и типичные интерпретации, не какую-либо определённую теорию и технику психоанализа, но само умение анализировать, что, на мой взгляд, подразумевает понимание и ведение терапевтической ситуации. Однако, чтобы перевести эту крупицу психологии в терапевтически эффективное действие, он должен также обладать личностью, максимально приближённой к идеальному терапевтическому типу, который мы опишем позднее.
Подобное понимание техники предполагает и новое представление о терапевтической задаче, и новое отношение к пациенту. Примечательно, что отсутствие гипотез в такого рода психотерапии куда ближе к старинным магическим искусствам врачевания, нежели все детализированные технические предписания современности. Больного нет нужды посвящать во все теоретические предпосылки и следствия, которые терапевтически ему не помогают и легко могут навести на мысль, что и сам он мог бы стать терапевтом. Требуется не только меньше теории, но и меньше «искусства интерпретации», поскольку существенным является порождение и разрешение реакций в терапевтической ситуации, хотя и не без привлечения для сравнения сходных реакций прошлого или настоящего за её пределами. Одним словом, терапевтический процесс поднимается с уровня интеллектуальной тренировки, которую подразумевает всякое «осознание» в какой бы то ни было терминологии, на уровень переживания. Значимость принадлежит не инфантильному (Фрейд), не руководящей цели (Адлер) и не бессознательному, ставшему сознательным (Юнг), но самому терапевтическому опыту. Естественно, названные факторы играют свою роль, однако они подчинены актуальному моменту переживания. Ибо чувство опыта — целенаправленно и осознанно — становится центральным фактором терапевтической задачи, а не просто переживается как досадный, хоть и неизбежный, феномен сопротивления. Ценность терапевтического опыта, как и всякого подлинного переживания, заключена в его спонтанности и уникальности, однако с той важной разницей, что составляет суть всей терапевтической техники. Этот опыт служит прежде всего лишь одной цели — цели, которую обычный опыт позволяет достичь лишь в редких случаях, а именно помощи в развёртывании и обогащении Самости, личности. Следовательно, его необходимо сознательно и искусно усилить и трансформировать в переживание Эго, причём более глубоким образом, чем это обычно происходит. Эта ценность, актуализированная односторонностью отношений переноса, была, на мой взгляд, единственным спонтанно действенным терапевтическим элементом в аналитической ситуации. Однако её не использовали конструктивно, равно как и не понимали происхождения чувства вины, с необходимостью вытекающего из обогащения Эго в этом переживании.
Причина этой неудачи заключается в том, что в классической аналитической ситуации, несмотря на знаменитую пассивность аналитика, в центре неизменно находилась личность терапевта, тогда как я раскрываю все реакции пациента — даже если они, по видимости, отсылают к аналитику — как проекции его собственного внутреннего конфликта и возвращаю их к его собственному Эго. По-видимому, нарциссизм аналитика компенсировал его пассивность, так что все реакции пациента, которые невозможно свести к инфантильной схеме, он относил к собственной персоне. Моя же техника, напротив, рассматривает реакции как возникающие непосредственно из терапевтического опыта и объясняет их как проекции и попытки разрешения специфических конфликтов Эго пациента, что ставит самого пациента в роли главного действующего лица в центр ситуации, созданной аналитиком, — ситуации, которую он сам создаёт и воссоздаёт согласно своим психическим потребностям. Так называемый перенос, который для Фрейда представляет собой не что иное, как воспроизведение инфантильного, становится в терапевтическом опыте творческим выражением роста и развития личности. Тогда как критические фазы, обозначенные Фрейдом как сопротивление, а Адлером как маскулинный протест, я оцениваю и использую конструктивно как доказательство — пусть и негативное — силы воли, от которой в конечном счёте зависит терапевтический успех.
[1] Термин «этический», используемый Ранком иначе, чем термин «моральный», означает неотъемлемое и неизбежное отношение человека к другому. Этика, в отличие от морали, не создана человеком, а является результатом неизбежных взаимных отношений, начинающихся с биологической связи с матерью.