Отто Ранк
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
I
Основания терапии воли
Es gibt kein Hindernis, das man nicht zerbrechen kann,
denn das Hindernis tst nur des Willens wegen da,
und in Wahrheit sind keine Hindernisse als nur im Geist.
Не существует преград, которых нельзя было бы преодолеть,
ибо преграда возникает лишь по желанию самой воли;
и подлинно нет иных препятствий, кроме тех, что заключены в психе.
Рабби Нахман
Психоанализ, смешивая теорию и терапию, не сумел распознать подлинно действенный терапевтический фактор, и лишь психологическое понимание последнего способно заложить основу для теоретического обобщения. Сначала таким фактором считалось осмысление бессознательного, то есть ассоциация, однако сегодня мы знаем, что оно само по себе не обладает терапевтической силой. Затем им стала абреакция аффектов, своего рода психическое опустошение или катарсис, который в лучшем случае приносит лишь временное облегчение, не давая ничего устойчивого или конструктивно эффективного. Наконец, им стали считать отношения переноса, образующие некий синтез этих двух психологических факторов.
Перенос заключает в себе не только нечто пассивное, временное, производное, но фактически олицетворяет именно такую сторону отношения к аналитику. Однако пассивность, зависимость или слабоволие в любой форме как раз и составляют ту трудность, по причине которой невротик обращается за лечением, следовательно, перенос не может быть терапией, с которой мы связываем представление о чём-то позитивном.
То, что естественно и спонтанно действует в ситуации переноса и, будучи правильно понято и направлено, оказывается терапевтически эффективным, есть та самая сила, что действенна в любых отношениях между двумя человеческими существами, а именно воля. Две воли сталкиваются: либо одна ниспровергает другую, либо обе борются друг с другом и друг против друга за превосходство. Адлер видел и не отрицал эту борьбу за превосходство в анализе («желание быть на высоте» — obensein wollen). Она настолько очевидна, что игнорирование её Фрейдом можно объяснить лишь нежеланием замечать этот явный феномен. Тем не менее Адлер, судя по всему, не сумел разглядеть, что описанные им феномены представляют собой лишь ту форму, в которой воля проявляет себя в аналитической ситуации, как и в сходных жизненных обстоятельствах. Иными словами, он принимает эту волю к превосходству за конечный психологический факт, но не признаёт психологии воли как таковой, единственно способной сделать эти феномены понятными. В противоположность этой социально-педагогической трактовке Адлера всё наследие Фрейда есть не что иное, как непрерывная попытка интерпретировать то, что Адлер наивно принимает за данность, и объяснить это, возводя к примитивным биологическим корням. Собственно психологическая проблема, как мне видится, лежит как раз между этими двумя подходами. Откуда возникает воля и почему психологически мы должны интерпретировать эту волю, не понятую в своём источнике: то как волю к власти, то как сексуальную энергию? Более того — почему мы вообще должны её интерпретировать, вместо того чтобы распознать её подлинную психологическую природу? Эта проблема включает в себя, как мы видим, гносеологические и этические вопросы, ответы на которые принадлежат философии психического. Поэтому неслучайно «властолюбие» (Herrschsucht) Адлера предстаёт у него конечным фактом, подобно воле к власти Ницше, равно как понятие либидо и инстинкт смерти Фрейда обнаруживают сходное отношение к слепой воле Шопенгауэра и её отрицанию в стремлении к нирване.
Однако ни в одном из случаев они так и не пришли к психологии воли, поскольку (за исключением, пожалуй, Ницше в целом) вводили моральные или социальные ценности, которые, пусть и оправданы терапевтически или педагогически и даже, возможно, необходимы, всё же препятствуют чисто психологическому пониманию. Ведь адлеровская «воля к власти» в своей основе в точности так же «дурна», как фрейдовский инстинкт, который тот эвфемистически именует инфантильным желанием. В обоих подходах терапия сводится к тому, чтобы освободить от них, выкорчевать, обуздать или сублимировать. Там, где Фрейд сталкивался с волей другого, он называл это «сопротивлением» (своей воле); там, где Адлер наталкивался на эту противодействующую волю, он — в свете своей сознательной психологии — называл это маскулинным протестом или — в педагогическом смысле — упрямством. В основе обоих изложений лежит моральная оценка — это «плохо». Сопротивление необходимо преодолеть или сломить, словно упрямство. Возможно, подобная оценка неизбежна в терапии и воспитании, ибо они, по-видимому, должны управляться некими сходными нормами. Однако необходимо отдавать себе в этом отчёт и учитывать это, вместо того чтобы создавать для их видимого обоснования психологию, ориентированную на эти самые нормы. Чисто научная психология должна остерегаться включения моралистических ценностей любого рода. Она должна прежде всего быть сугубо психологической, вне ценностей, — одним словом, описывать то, что есть, а не то, что должно быть, и объяснять, почему оно таково или должно быть таковым. Тот факт, что самоутверждение, протест, упрямство нежелательны с педагогической точки зрения, — это уже иное дело, равно как и то, что воля, настаивание на свободе и утверждение личности встречают социальное осуждение. Однако вы не найдёте ни одного сильного волей человека, равно как и ни одного великого лидера, выражающего эту сильную волю, без того, чтобы это не казалось индивиду, который с ней сталкивается, своеволием, упрямством или противодействием[1]. Адлер, по-видимому, желает педагогического идеала и сверхрезультата без этого обременительного побочного явления. Чего может достичь подобный педагогический метод — так это не сверхрезультата, а лишь посредственности, точно так же, как и ориентированная на медицинскую норму терапия Фрейда для невротика стремится к идеалу нормальности.
Что касается проблемы конструктивной индивидуальной терапии, следует отметить, что, прежде всего, в противовес педагогике и педагогически ориентированному психоанализу с его отцовским комплексом, она должна воздерживаться от моральных оценок любого рода. Для невротика важно научиться хотеть, обнаружить, что он может хотеть, не испытывая при этом чувства вины из-за своего хотения. Опасности, которую можно было бы усмотреть в этом, на деле не существует, ибо всегда остаётся множество регулирующих факторов, например, вытеснений и идеалов, которые удерживают его от превращения этой своей воли в действие. Увидеть подобную опасность в терапии можно лишь в том случае, если, подобно Фрейду, понимать мораль в целом как нечто внешне обусловленное. Чисто психологическое изучение показало бы, что именно собственные внутренние запреты делают индивида не только моральным, но даже сверхэтичным. В этой книге я покажу, что моральность коренится не во внешних нормах, а в глубинной структуре психе, где воля встречает свои собственные пределы, и что реабилитация воли одним махом разрешает множество проблем. В терапии воля всегда играла немалую роль, однако ей недоставало собственной психологии, которая сделала бы её научно приемлемым терапевтическим средством и, следовательно, терапевтически действенным. Вместо этого её отдали на откуп факирам, гипнотизёрам и всякого рода шарлатанам. С каким же презрением мы по сей день взираем на все методы укрепления и тренировки воли, вплоть до Куэ, хотя они и помогли множеству людей. Не то чтобы я сам верил, будто невротика можно исцелить тем, что он ежедневно твердит, будто дела его идут лучше, — но во всех этих учениях и подтверждающих их опытах проявляется сам факт воли, а не просто вера в её силу; проявляется то слабое пожелание, чтобы она была столь могущественной. Уже одно внушение, что воля должна быть сильной, само по себе есть выражение силы воли, для которой, по-видимому, мы вынуждены искать оправдание или прикрытие, как то делал Фрейд в романтических одеяниях «влечения». Сила воли столь велика, а её проявления в индивиде и в человечестве столь очевидны, что можно было бы заполнить тома и целые библиотеки описаниями человеческих волевых актов и их благотворных или разрушительных последствий; не только можно было бы заполнить, но и заполняли — в трудах по истории человечества, истории всякого рода и формы, особенно той, что известна под именем Психология.
Психологическая проблема по преимуществу впервые возникает вместе со следующим вопросом: почему мы неизменно вынуждены отрицать волю, называя её то Богом, то Судьбой или приписывая ей некое «Оно»? Иными словами, сущностная проблема психологии — это наше упразднение самого факта воли, объяснение многообразных типов её упразднения и её меняющихся истолкований в разные эпохи. Эта психологическая проблема — проблема психологии, с какой мы сталкиваемся в психоанализе, является, следовательно, проблемой универсальной, которую психоанализ не распознал, ибо как терапия, то есть как морально ориентированная психология, он и не мог её распознать. Мы, по-видимому, имеем здесь дело с неким родом универсального чувства вины в отношении воли. Человеческое хотение есть корень своеобразной проблемы вины, которую психоанализ не смог объяснить, поскольку сам терапевтически в неё погрузился. Психотерапия призвана сделать человека не только здоровым, но и хорошим. Однако изначальным злом является воля — независимо от ее интерпретации: будь то биологическая, как у Фрейда (секс и либидо), социологическая, как у Адлера (воля к власти), либо педагогическая (упрямство). Чтобы понять мотивы, повсеместно приводящие к необходимости того или иного истолкования воли, нам следует прежде всего полностью постичь психологическую оценку человеческой природы, равно как и современную психологию индивида.
После этого необходимого отступления в психологию воли мы вернемся к терапии воли и опишем, как воля отрицается в аналитической ситуации, прежде чем представить её позитивную сторону, то есть то, как воля выражает себя в терапевтическом опыте и как её можно и должно использовать конструктивно. В анализе Фрейда воля, по-видимому, не играет особой роли — ни со стороны пациента, ни со стороны аналитика. Фундаментальное аналитическое правило «свободных ассоциаций» прямо гласит: устрани полностью ту малость воли, которую твоя невротическая слабость, быть может, ещё не подточила, и вверь себя руководству бессознательного — Оно, прилагая также усилия к устранению этических запретов цензора — Сверх-Я. Также и аналитик, согласно правилу, действительному и для него, должен остерегаться навязывать свою волю пациенту — будь то запретами или приказами, или даже преждевременными или насильственными интерпретациями. Мы знаем, что с обеих сторон это возможно лишь до определённой степени — и это к счастью, ибо невозможность последовательно провести эту буддистскую безвольность и составляет терапевтический фундамент аналитической ситуации. Принимая во внимание последующие выводы, не будет парадоксом сказать, что психоанализ в своих терапевтических следствиях есть невольное доказательство существования и силы воли, и в этом была и состоит его единственная терапевтическая ценность.
Когда я говорю, что взаимное исключение воли в аналитической ситуации возможно лишь до определённой степени, я описываю идеальную ситуацию, терапевтическая ценность которой, однако, всегда достигается через её провал. В действительности аналитическая ситуация показывает не только то, что исключение воли возможно лишь отчасти, но и то, что оно как факт невозможно, и каждая попытка исключить её лишь усиливает волевые реакции. В этом непрерывном конфликте воль, который представляет анализ, не столь уж важно, чьи волевые реакции сильнее или, если воспользоваться известным вопросом, кто начал первым. Обычно это аналитик со своим основным правилом — тот, кто с самого начала провоцирует конфликт воль, не находящий разрешения вплоть до завершения анализа и часто даже за его пределами. Я говорю, что обычно это аналитик начинает, — это верно лишь в том случае, если не желать понимать обращение пациента за помощью как замаскированный вызов на дуэль, который в действительности представляет собой проявление его собственного внутреннего конфликта воли. Врач даёт пациенту совет, а пациент, принимая этот совет, делает его своей собственной волей — независимо от того, касается ли это приёма лекарства, лишения удовольствия, посещения курорта или решения об операции. Аналитик, к которому пациент обращается за помощью, не может давать советов, тщательно избегает всего, что к этому приближается, чтобы таким образом найти и позволить пациенту найти то, чего он на самом деле хочет. Аналитик настаивает лишь на одном строгом правиле, которое фактически предписывает пациенту, что он должен делать в анализе: психологически говоря, не проявлять волю — правило, которого пациент не понимает и не может понять, которое невозможно ему даже объяснить и которое, соответственно, он не может сделать своей собственной волей, даже если следует ему. Таким образом, эта ситуация представляет собой фактически и психологически не что иное, как начало великой дуэли воль, в которой эта первая лёгкая победа над внешне слабовольным пациентом многократно и горько отыгрывается. Как бы то ни было, его поражение, в подлинном смысле слова, всегда лишь внешнее, ибо главное правило свободных ассоциаций пациент не может соблюдать, даже если бы и хотел. Из этого факта можно объяснить два типичных паттерна реакций, которые неизменно определяют аналитическую картину: сопротивление и чувство вины. Уже очевидно, что в аналитической ситуации и по её причине любое проявление воли пациента может проявляться лишь как сопротивление, даже если он должен реагировать на него чувством вины, поскольку у него не должно быть никакого сопротивления, то есть он должен упразднить свою волю. Мы знаем, что честное заверение в неизбежности, даже необходимости сопротивления, нисколько не помогает, ибо оно означает лишь, что волю невозможно искоренить, тогда как намерение состоит в том, чтобы практически её упразднить, как её отрицали теоретически. Неважно, проявляется ли это сопротивление как отцовский комплекс у мужчины, маскулинный протест у женщины или общее стремление к доминированию по сравнению с психологическим пониманием ситуации. Необходимо признать, что индивид страдает не обязательно от отцовского комплекса или маскулинного протеста, но от ситуации, в которой на него навязывается чужая воля, заставляющая его реагировать усилением собственной воли. Эта контрволя подчас облекается в переменчивую идеологию, в терминах которой психоаналитик привычно её интерпретирует и — как добровольно принятый представитель авторитета — неминуемо оценивает морально. Однако важнее распознать, что эта негативная реакция пациента представляет собой подлинную терапевтическую ценность, выражение воли как таковой, которая в аналитической ситуации может проявляться лишь как сопротивление, как протест — то есть исключительно как контрволя.
С этим исходным конфликтом воль в аналитической ситуации борьба, разумеется, не завершается. Рано или поздно наступают сильные фазы сопротивления или реакции вины, которые оказываются непреодолимыми для классической аналитической техники и вынуждают Фрейда к построению новых теорий, уводящих его всё дальше от проблемы воли. Даже когда умеешь избегать подобных опасных препятствий с помощью терпения или направляющего воздействия, всякий анализ неизбежно доходит до точки, где конфликт воль, как бы его ни игнорировали, прорывается открыто, прежде чем его успевают распознать, не говоря уже о том, чтобы использовать терапевтически. Завершение анализа оказывается решающим даже тогда, когда не устанавливают определённого срока, когда, как утверждает классический анализ, всё освобождение зависит от принятия некоего определённого содержания. По большей части это содержание предстаёт в реконструкции ранней истории, терапевтическая ценность которой — не более чем «кость», вокруг которой обе стороны борются изо всех сил. То, что эта борьба ведётся вокруг подглядывания за коитусом (самому по себе не представляющему интереса) или вокруг угрозы кастрации в детстве, придаёт пациенту тот аффективный накал, который ему необходим, чтобы её выдержать, а для аналитика, со своей стороны, она ценна в силу его интереса к подтверждению своей теории. Однако существенно то, что это яблоко раздора обычно связано с проблемой окончания анализа, что ведёт к той финальной борьбе, характерной для аналитической терапии, — явлению неслыханному во всём искусстве врачевания. Пациент, вопреки утверждению аналитика, что анализ завершён и он излечен, реагирует протестом, который невозможно объяснить одним лишь сопротивлением переносу, но психологически следует понимать как волевой протест, как противоречие. Общеизвестно, что эти финальные схватки нельзя успешно разрешить, в лучшем случае лишь усилить, если подходить к ним как к сопротивлениям. И даже когда такой анализ завершается благополучно, происходит это лишь после того, как пациенту удаётся так или иначе утвердить собственную волю — будь то в форме требования любви или в виде более открытого сопротивления, — как, например, когда он впоследствии соглашается на операцию, лишь чтобы доказать, что был прав в отношении своей болезни, а другой — нет.
Я сам относительно рано постиг терапевтический смысл проблемы воли, однако лишь теперь способен ясно его сформулировать. Я довольно скоро понял, что любая активная мера (включая те, что применял даже Фрейд и специфически использовал в виде запретов Ференци) — это, естественно, лишь вызов воле, подпитывающий сопротивление. А потому неважно, что именно запрещаешь пациенту: курение, половую активность или определённые виды пищи. Поэтому я очень рано ограничился одной активной мерой, которая относится к самой аналитической ситуации и по самой своей природе неизбежна, — а именно установлением срока окончания. Естественно, как я всегда подчёркивал, речь шла не о произвольном действии аналитика. Однако я исходил из того, что окончание анализа представляет собой конфликт воль, и нет сомнений, что когда-нибудь его необходимо завершить, хотя и встречаются бесконечные анализы. В силу этого мне представлялось логичным, равно как и психологичным, позволить пациенту прожить неизбежный волевой конфликт в проблеме завершения.
Когда я ввёл установку окончания в анализ, я делал это с полным пониманием значения активных мер в целом и старался не превращать её в яблоко раздора посредством силы, но позволить ей осуществиться по выбору как сугубо внутренний конфликт воли. Я также искал критерии в собственных волевых проявлениях пациента, даже если не всегда очевидных, чтобы определить, когда он сам созреет для назначения точного срока завершения. Тогда стало очевидно, что пациент, даже если его собственная воля направлена на окончание анализа, реагировал на фиксацию срока сопротивлением. Однако эти реакции были столь явным противодействием, что пациент едва ли мог отрицать в них собственный волевой конфликт. В частности, они двигались в двух противоположных направлениях, каждое из которых обнаруживало себя как выражение контрволи. Они требовали либо продолжения анализа с рационализацией, что установленный срок окончания никак не может предоставить достаточно времени, либо немедленного прекращения, поскольку за столь короткий период ничего нельзя было успеть. Эти требования, таким образом, означали лишь: «Нет — иначе!» Нет нужды искать какую-то особую причину для этой волевой реакции.
Техническое превосходство этой методики завершения столь же велико, как и её терапевтическое преимущество, разумеется, при условии, что она применяется в верном ключе, то есть с пониманием психологии воли, которая показывает, что воля под давлением чужой воли в аналитической ситуации способна проявлять себя лишь как контрволя. Эта автоматическая реакция, которую терапевтическая ситуация с её кажущимся невыгодным для пациента положением регулярно порождает, управляет всей аналитической ситуацией с самого начала; потребовалось лишь тщательное изучение волевых реакций пациента в открытой борьбе, связанной с завершением, чтобы распознать и понять это во всей полноте её значения. Оно показало, что мы имеем дело, по сути, не с отцовским сопротивлением, маскулинным протестом или даже с материнской фиксацией, но исключительно с внутренним конфликтом воли, который проявляется вовне в зависимости от ситуации. В финальной борьбе этот внутренний конфликт становится очевидным благодаря тому, что пациент, как мы видели, хочет двух различных вещей одновременно: и завершения анализа, и его продолжения. Это, кстати, проливает свет на природу так называемой амбивалентности как конфликта воли или, точнее сказать, как человеческой способности мобилизовать волю и контрволю в один и тот же момент. Используемая мной техника установки срока окончания выводит на первый план всю проблему воли в её двойственном аспекте (амбивалентности) и, будучи правильно применённой, ведёт к её разрешению. Аналитик уступает растущему желанию пациента завершить анализ, в то же время, устанавливая определённый срок, необходимый для разрешения этого волевого конфликта, он противоречит пациенту, сдерживая его волю. Эта ситуация провоцирует весь амбивалентный конфликт пациента, поскольку идеально ему соответствует. Когда уступают ему, он уже не хочет своего, а когда не уступают — он снова этого хочет.
Суть в том, что в этих финальных реакциях пациенту легко показать, как этот волевой конфликт связан с внутренней, а не внешней борьбой и представляет собой фундаментальный конфликт всей его душевной жизни. Почему и как это происходит, изложено в разделе о психологии воли, которую я параллельно описываю в другом месте[2]. Здесь же мы исследуем терапевтические аспекты подобного понимания проблемы воли. Указав, как этот фундаментальный волевой конфликт проявляет себя в завершающей аналитической борьбе, мы возвращаемся к моменту, когда пациент обратился за анализом. Ранее мы говорили, что применительно к последующему ходу терапевтического процесса появление пациента, ищущего помощи, можно рассматривать как вызов на поединок воль. Это, без сомнения, верно, однако пациент одновременно обнаруживает и другую волю — волю уступить, покориться. Именно это и приводит его как ищущего помощи к терапевту. Более того, мы можем и должны пойти ещё дальше и сказать, что, появляясь, пациент уже пережил затяжной волевой конфликт, который мы обозначаем как невроз, и в котором к моменту его прихода воля к подчинению берёт верх. Иными словами, пациент, ищущий помощи, приносит в аналитическую ситуацию весь свой невротический конфликт, по сути своей являющийся конфликтом воли, — ситуацию, которой он желает подчиниться, но которой одновременно сопротивляется. Именно на этом конфликте — неспособности подчиниться и неспособности утвердить собственную волю позитивно — зиждется весь его невроз. В аналитической ситуации он стремится разрешить внешним образом этот внутренний волевой конфликт, подчиняя свою волю чужой, но вскоре начинает ощущать эту волю как навязанную ему. Соответственно, задача терапевта состоит не в том, чтобы действовать в соответствии с волей, навязанной пациентом, но лишь в том, чтобы функционировать в качестве контрволи таким образом, чтобы воля пациента была не сломлена, а укреплена. Если же терапевт по какой-либо причине не понимает этой динамики воли, тогда он играет роль носителя «божественной воли», временно возложенной на него пациентом, в то время как пациент отыгрывает контрволю, сопротивление, негативное лидерство — но всё это лишь в терминах старого невротического паттерна реакций. Всё это противоречие можно было бы сформулировать, выразив фрейдовское правило свободных ассоциаций в терминах психологии воли: «Говори всё, что пожелаешь, ибо всё едино». Существенно то, как ты это говоришь (или не говоришь) и когда. Пациенту необходимо позитивное выражение его воли без сковывающего чувства вины, и эта цель достижима лишь через актуальное преодоление терапевта и полное овладение аналитическим моментом переживания.
Это понимание конфликта воли и его терапевтической ценности в аналитическом опыте проливает свет и на одно из важнейших его проявлений, которое без обращения к психологии воли остаётся необъяснимым. Речь идёт о проблеме так называемой воли к здоровью. Очевидно, что пациент, помимо своего невроза, должен обладать и чем-то вроде воли к здоровью, раз он решается на лечение. Мне представляется столь же несомненным, что эта воля к здоровью ослабевает, едва лечение начинается, и продолжает угасать по мере его продвижения, если не уметь постичь её психологически и использовать терапевтически. Ибо первое, что делает пациент, приступая к лечению, — это проецирует свою волю к здоровью на аналитика, который в силу своей профессии как бы олицетворяет её. То есть сам пациент уже не чувствует необходимости хотеть выздороветь, поскольку аналитик должен и сможет сделать его здоровым. Это пример описанной выше тенденции пациента заставлять терапевта представлять позитивную волю, оставляя за собой негативную роль, — тенденции, от верного понимания которой целиком зависит успех всего психотерапевтического процесса. Он зиждется именно на способности сохранить и укрепить эту волю к здоровью в самом пациенте, вместо того чтобы позволить ей проецироваться на аналитика. Это возможно лишь тогда, когда вся терапевтическая ситуация во всех её проявлениях оценивается конструктивно в терминах проблемы воли. Позитивное укрепление воли к здоровью до уровня действительного выздоровления и сохранения здоровья всецело и полностью зависит от воли пациента, которому даже на период лечения предстоит взять на себя способность выздоравливать, а впоследствии — оставаться здоровым. Несовершенное понимание этой проблемы объясняет типичную тенденцию к интерпретации, вскрывающую всю полемику между психоанализом и психологией воли. Мы вновь ограничимся сугубо терапевтическим аспектом этой проблемы, который одновременно проясняет её общий смысл. Мы можем лучше всего проиллюстрировать это возражением, которое было выдвинуто против установления конечного результата, и критериями, которые я применил для его определения. Когда пациент, скажем, к примеру, в сновидениях обнаруживает признаки стремления покинуть анализ, и я интерпретирую это не только как сопротивление, но и как прогресс, возникает возражение, будто это может быть всего лишь «желанием» пациента. Это возражение легко выдвинуть, ибо оно опирается на теорию исполнения желаний в сновидениях, не ставя под сомнение её психологические основания. Однако когда пациент выражает эту тенденцию к освобождению не в сновидении, а в иных формах эмоциональной реакции, аналитик скорее склонен говорить о «сопротивлении». В обоих случаях, на мой взгляд — и я обосную это теоретически в другом месте, — он упускает из виду позитивное выражение воли, проявляющееся в этих реакциях, которое то предстаёт как сопротивление, то вновь маскируется под желание[3].
К сложности распознать выражение воли и понять, почему у пациента она проявляется то как желание, то как сопротивление, добавляется психология самого аналитика. Если с самого начала сделать волю пациента систематическим и целенаправленным носителем всего терапевтического процесса, то на практике уже не может возникать вопрос, является ли его стремление к освобождению всего лишь желанием или просто сопротивлением. Ибо в обоих случаях речь идёт об одном из многочисленных волевых проявлений пациента, которые он стремится отрицать: в одном случае прямо, поскольку он говорит, что это не его воля, а лишь выражение его контрволи, его духа противоречия; в другом же — косвенно, когда он утверждает, будто это не его воля, а всего лишь желание. Иными словами, объяснение волевых проявлений на основе психоаналитической теории укрепляет пациента в его тенденции отрицать все выражения воли, что как раз и составляет суть его невроза.
То, что воля в терапевтическом опыте способна проявлять себя лишь как сопротивление или робкое желание, коренится в педагогической установке аналитической ситуации. Следовательно, различие между аналитической терапией и терапией воли, как уже говорилось, заключается в том, что анализ ориентирован педагогически, тогда как терапия воли действует сугубо психологически. Первая стремится работать воспитательно, вторая же, напротив, конструктивно, то есть на основе самоопределения. В анализе в центре стоит сопротивление, и цель заключается в том, чтобы его преодолеть, что, по моему мнению, невозможно достичь ни в педагогике, ни в терапии, следующей педагогической ориентации. В отличие от этого, цель конструктивной терапии заключается не в преодолении сопротивления, но в преобразовании лежащего в его основе негативного выражения воли — этой контрволи — в позитивное выражение и, в конечном счёте, творческое.
[1] В этом смысле остроумный американец прав в своей ироничной версии адлеровского комплекса неполноценности, который он, имея в виду компенсаторные выгоды, обозначил как золотой комплекс. (Ли Уилсон Додд. «Золотой комплекс. Защита неполноценности», Нью-Йорк, 1927).
[2] «Истина и реальность», Alfr ed A. Knopf,1936.
[3] Работа со сновидениями, на которую обращает внимание Фрейд, — это всего лишь внутренняя динамика, направляемая сновидцем, последствия которой терапевт может определить только постфактум. Теория исполнения желаний Фрейда оказывается слишком узкой; вернее было бы говорить о разгрузочной функции сновидения. Что касается снов, возникающих в анализе, особенно в его завершающей фазе, то они отчётливо показывают, что мы имеем дело с попыткой воли овладеть ситуацией. Сон здесь — не исполнение желания, но волевое свершение. Это различие столь же содержательно, как и различение между желанием и волей, ибо оно означает, что пациент хочет совершить всю работу внутри себя и обретёт освобождение лишь в собственной автономной Самости. Это, кроме того, объясняет появление сновидений вскоре после начала анализа у лиц, которые обычно не видят снов вовсе или видят их крайне редко. То, что сон может также иметь в ходе лечения обратный смысл — дара, приношения аналитику, — ничуть не противоречит его автономной тенденции, которая у него, естественно, имеется. Ибо сон обычно не предназначен для разделения с другим и всё же, несомненно, обладает аутопсихотерапевтическим эффектом. В порождении сновидений, особенно в конечной фазе лечения, пациент лишь использует естественную функцию сна как психического саморегулятора, чтобы таким образом вновь сделать себя независимым от аналитика, то есть от терапевтической ситуации.
Вернуться к началу: Терапия Воли