Клуб Касталия

Тобиас Чёртон

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3

Глава вторая. Алхимия

С начала христианской эры имя Гермеса Трисмегиста оказалось прочнее всего связано с одним искусством — алхимией, таинственным источником современной химии. Гермес, если можно так выразиться, святой покровитель этого искусства: виртуоз мгновенных превращений. Слово «алхимия» происходит от арабского al-kimiya, что отражает традицию связи этого искусства преимущественно с Египтом, так как арабское слово, по-видимому, представляет собой транслитерацию египетского kam-it или kem-it, «чёрный», отсылающего к тёмной почве Египта после ежегодного разлива Нила. Этот образ, возможно, намекает и на увлечённость алхимиков обугленными субстанциями. При всём том мы не знаем, когда и где впервые зародилась алхимическая практика, хотя разумно предположить, что её технические истоки лежат в таинствах кузницы, стеклодувной мастерской и ювелирного дела, где зритель мог воочию наблюдать поразительные превращения, совершаемые действием огня, земли, воздуха и воды: четырёх первоэлементов, из которых, согласно Аристотелю — и алхимической теории — состоит вселенная. Эту теорию можно выразить в трех основных принципах:

Все металлы имеют единое начало, сокрытое в их глубине, оттого и превращение одного в другой возможно;
Золото — металл чистейший, следом за ним — серебро;
Существует вещество, способное обратить простые металлы в чистые, и имя ему — Камень.

С нашими самыми ранними историческими сведениями о западной алхимии связано имя Бола из Мендеса (в дельте Нила), расчётливого учёного мужа, писавшего под именем Демокрита около 250 года до н. э.^[1]. Он составлял каталоги оккультных, то есть скрытых, невидимых свойств веществ и организмов, сопровождая их заметками о практическом применении. Его труд “Physika kai Mystika” свидетельствует, что нечто подобное алхимии существовало уже в III веке до н. э. и обладало не только утилитарным, но также мистическим и философским аспектом, заслуживавшим отдельного упоминания^[2]. Например, автор осуждает «тех, кто по необдуманному и безрассудному побуждению жаждет приготовить лекарство для души и обрести избавление от всех страданий, не думая о вреде, который они навлекут на себя». Это напоминает известную попытку, предпринятую в неоплатонических кругах III века н. э., выделить дух из материи в виде напитка для приема внутрь — как быстрого пути к духовному опыту и преодолению телесности. Впрочем, это могло оказаться и быстрым путём к смерти. Бол зафиксировал случай с персидским алхимиком Останом, который, пытаясь отделить душу от своего тела, умер: став жертвой или, быть может, мучеником науки — в зависимости от точки зрения. Датировки жизни Остана неопределённы (о нём упоминает Гай Плиний [23–79 гг. н. э.] в своей «Естественной истории»), но нет сомнений, что репутация Остана в этом Искусстве была уже прочно утверждена ко времени египетского алхимика Зосимы Панополитанского (около 300 г. н. э.).

Зосима, великий приверженец Герметического Корпуса, был знаком с вековым интересом алхимии к преображающему камню, служившему одновременно и средством, и целью Великого Делания. В своём сочинении «Об искусстве и его толковании» он приводит завораживающий и наводящий на размышления отрывок, приписываемый им Остану:

Отправляйся к водам Нила, и там найдёшь камень, что обладает духом [pneuma]. Возьми его, рассеки его, введи руку и изыми его сердце, ибо душа [psyche] его пребывает в сердце.

Поиски этого камня — знаменитого lapis philosophorum — отнимали время и силы алхимиков на протяжении по меньшей мере полутора тысяч лет после Зосимы.

Распространение гнозиса во II веке нашей эры наложило на развитие алхимии решительный и непреходящий отпечаток. С одной стороны, гностические теории её обогатили и одухотворили личным началом, однако, с другой — её гностизация отдалила Искусство от экспериментальной и утилитарной стороны. Герметические «Кираниды» прямо утверждают, что главное делание есть не что иное, как освобождение «души» из «тела». Однако в алхимических текстах так и остаётся не вполне ясным: операция превращения низших металлов, то есть свинца, в высшие — серебро и золото — является просто аналогией духовного упражнения или, напротив, само это упражнение служит аналогией алхимического процесса. Мистическая и физическая практика часто, по-видимому, идут рука об руку. Уже ко II веку стало само собой разумеющимся думать о металлах как о состоящих и из безжизненной физической основы, единой для всех, и из животворящей, отличимой «души», проявляющейся под действием огня. Считалось, что «душа» металла пребывает в различных степенях чистоты, и это не только указывало на достоинство металла, но и служило аналогией для духовного прозрения самого алхимика. Согласно физике того времени, выходило, что «душа» металла, подобно человеческой, подвержена влиянию светил. В этом контексте было логично допустить возможность трансмутации металла через воздействие на его «душу». Этим и объясняется, почему операции следовало проводить лишь при подходящих астрологических конфигурациях. Каждой планете соответствовал определённый металл: Меркурий — ртуть, Солнце — золото, Луна — серебро, Сатурн — свинец, Марс — железо, Венера — медь, Юпитер — олово. Высшим состоянием души было отождествление с Богом, и на языке алхимии этим состоянием было Золото: Солнце, «видимый бог» герметистов. Преображение души, как его понимали мудрецы Александрии, где алхимия процветала, требовало глубочайшего сочувствия алхимика к своей работе. Желая преуспеть в алхимии, надлежало преуспеть в гнозисе.

Великий вопрос заключался в том, как добыть Золото, а для этого надлежало знать, как высвободить дух (пневму) или меркурий (принцип превращения — Меркурий, разумеется, латинское имя Гермеса), сокрытый или заточённый в химическом веществе^[3]. Чтобы совершить превращение, применяли более или менее стандартную, но поливариантную систему операций: высшие субстанции воздействовали на низшие согласно убеждению, что меркурий превосходящей субстанции поглощает примеси низшей. Оттого-то меркурий часто и изображали в виде змея-пожирателя. А как символ тотальности космоса и его круговой природы выступает порой гностическая фигура уробороса — змея, пожирающего собственный хвост, что представляет собою непрерывный процесс трансмутации: сам космос. И поскольку меркурий, или философская (не химическая) ртуть, почитался квинтэссенцией четырёх элементов, христианские алхимики XVII века видели в поразительном образе змея, пригвождённого к кресту (где крест символизировал четыре элемента), самого Христа — принцип искупительного страдания души металла. Смерть и Воскресение суть полные смысла образы, через которые духовный ум истолковывает превращение субстанций внутри алхимического сосуда. К XVI веку (в трудах Жозефа Кверцетана^[4], опиравшегося на средневековую рукописную традицию) процессы, которые были сопряжены с алхимией и пребывали под неусыпным наблюдением великого психопомпа Гермеса Трисмегиста, были наконец систематизированы и включали в себя, как правило, следующие стадии:

Кальцинация
Солюция
Сепарация
Конъюнкция
Путрефикация
Коагуляция
Цебация
Сублимация
Ферментация
Экзальтация
Аугментация
Проекция

Обратите внимание на последний процесс, проекцию: термин, ныне вполне привычный в лексиконе психологии, был заимствован из эзотерического жаргона алхимии. Действительно, алхимия полна процессов, которые сегодня мы считаем внутренними, психологическими. Например, снятие противоположностей через mysterium coniunctionis, иногда изображаемое в образе совокупляющейся пары, Солнца и Луны. Это стремление преодолеть двойственность имеет совершенно явные параллели в философии гнозиса. Гностическая концепция в алхимии не могла бы быть выражена яснее, чем в прологе к герметическим «Киранидам», где автор цитирует Гарпократиона Александрийского (середина II века до н. э.), который говорит, что нашёл в Вавилоне следующую надпись, «высеченную сирийскими письменами», и перевёл её в Александрии:

О бессмертная душа, облечённая в смертное тело, ты низвергнута свыше злыми узами Необходимости, ибо сам Бог провозгласил, что ты будешь править смертными телами и терпеть грешных, будучи пряжей, спряденной парками и Необходимостью. Ибо как человек, пребывающий в темнице и оковах, так и ты удерживаешься суровыми узами Необходимости. Но когда ты вырвешься из смертного и гнетущего тела, тогда воистину узришь Бога, правящего в воздухе и в облаках, Того, кто вечно низвергает на землю гром и землетрясения, молнии и громовые стрелы, кто движет основания земли и волны моря. Таковы будут вечные деяния Бога, создателя всех вещей. Бог явил смертным все вещи и противоположности их.

Это описание перекликается с легендой, окружающей, возможно, важнейший алхимический текст всех времён: «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста, также известную как Tabula Smaragdina. Согласно разным версиям, её считали либо единственным письменным источником мудрости, уцелевшим после Всемирного потопа, либо текстом, начертанным на табличке, обретённой в гробнице самого Трисмегиста. Она упоминалась в арабских текстах с VIII по IX век, восходя к сирийскому оригиналу, была переведена на латынь в XII веке и на протяжении всего Средневековья была объектом постоянных комментариев. «Изумрудная скрижаль» почти наверняка существовала уже в IV веке нашей эры, поскольку, по-видимому, была пересказана «гностическим Иисусом» из библиотеки Наг-Хаммади^[5].

В «Изумрудной скрижали» мы находим квинтэссенцию учений герметического искусства алхимии: взаимодействие микрокосма и макрокосма, берущих начало из единого источника; вселенную, сотворённую из четырёх аристотелевских элементов; универсальную способность духа пронизывать макро- и микрокосм, и даже светоносную пару Химической Свадьбы, Солнце и Луну — два противоборствующих начала, которые надлежит соединить. Всё это являет собою Великое Делание алхимика, явленное в сжатом виде:

Истинно — без всякой лжи, достоверно и в высшей степени истинно.
То, что находится внизу, соответствует тому, что пребывает вверху; и то, что пребывает вверху, соответствует тому, что находится внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи.
И так все вещи произошли от Одного посредством Единого: так все вещи произошли от этой одной сущности через приспособление.
Отец её есть Солнце, мать её есть Луна. (5) Ветер её в своём чреве носил. (6) Кормилица её есть Земля.
(7). Сущность сия есть отец всяческого совершенства во всей Вселенной.
(8). Сила её остается цельной, когда она превращается в землю.
(9). Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого нежно, с большим искусством.
(10). Эта сущность восходит от земли к небу и вновь нисходит на землю, воспринимая силу высших и низших (областей мира). (11) Так ты обретаешь славу всего мира. Поэтому от тебя отойдет всякая тьма.
Эта сущность есть сила всех сил: ибо она победит всякую тонкую вещь и проникнет всякую твёрдую вещь.
(12). Так сотворён мир.
(13). Отсюда возникнут всякие приспособления, способ которых таков (как изложено выше).
(14). Поэтому я назван Триждывеличайшим, ибо владею тремя частями вселенской Философии.
(15). Полно то, что я сказал о работе произведения Солнца^{^[6]}.

Зосима Панополитанский

Начиная с IV века слово mercurius оказалось неразрывно связано с Гермесом или Меркурием Трисмегистом. Ключевую роль в создании этой ассоциации сыграл египетский алхимик III–IV веков Зосима Панополитанский (ныне город Ахмим), работавший в Александрии, бывшей в ту эпоху сердцем гностического мира. Зосима — фигура чрезвычайно интересная. Его сны проанализировал Карл Юнг, а Гарт Фоуден в своей превосходной книге «Египетский Гермес» пишет о нём: «Духовность Зосимы явно явилась результатом его знакомства с Corpus Hermeticum».

Увлечение вневременными герметическими штудиями, возможно, объяснялось самой эпохой. Век, в котором родился Зосима, был охарактеризован Дином Инжем как «время длинных теней и угасающего света. Так мы думаем; и так, в общем, думали те, кто жил в нём. “Мир состарился”. “Это и впрямь fi n de siècle (ipsa clausula saeculi)”. “Человечество испускает последний вздох”. Язычники и христиане в равной степени пессимистичны. И для тех, и для других, цивилизация, казалось, не имела будущего. Это чувство безнадёжности понятно. Управление Империей погрузилось в анархию. Между 235 и 249 годами армия возвела на трон и низложила семь марионеточных императоров»^[7]. Несмотря на всё это, Дин Инж задаётся вопросом: «Не могут ли политические катаклизмы в действительности освободить философию и религию, заставив их сосредоточиться исключительно на их собственном деле?». Замечание точное, и оно, возможно, объясняет, почему мы находим Зосиму, личность, несомненно, блестящую, исследующим алхимическую печь в мемфисском храме спустя пятьдесят лет после описанных событий.

Хотя дошедшее до нас наследие Зосимы фрагментарно, оно тем не менее многое сообщает о его внутренней жизни. Перед нами человек, движимый скорее духовным порывом, нежели академическим любопытством — побуждением, чьи мощные устремления нашли выражение в его знакомстве с платонизмом, гностицизмом, иудаизмом и мудростью, приписываемой Гермесу и восточному Зороастру. «Как и многие люди его эпохи, Зосима размышлял о том, как его душа может вырваться из мира изменчивости и иллюзии; и его размышления порой вторгались в его сон, порождая сны и видения»^[8]. В одном из снов Зосима описывает, как он взбирался по ступеням к чашеобразному алтарю, напоминавшему герметическую чашу нуса (νους), описанную в Corpus Hermeticum IV. У алтаря стоял жрец, который сообщил Зосиме, что он

совершил нисхождение по пятнадцати ступеням тьмы и восхождение по ступеням света, и приносящий жертву сам и есть жертва. Отбросив грубость тела и будучи по необходимости посвящённым жрецом, я достиг совершенства в духе… Я — Эон, жрец святилищ, и я предал себя мучению нестерпимому. На рассвете поспешно явился некто, одолел меня, пронзил мечом и расчленил согласно правилу гармонии. Содрал он кожу с головы моей мечом, что держал, смешал кости с кусками плоти и предал их сожжению в огне, что нёс в руке [?] — и я осознал из преображения тела, что стал духом. Вот мое мучение нестерпимое^{^[9]}.

Эти архетипические фигуры сновидений, по-видимому, воплощают или символизируют технические, алхимические процессы. (Отсюда, например, «ступени», по которым надлежит подняться к алхимическому сосуду.) Расчленение, сдирание кожи, мнимая смерть, воскресение и удар клинка вновь появятся в наглядной форме в произведениях XVII века, вдохновлённых розенкрейцерами, таких как «Убегающая Аталанта» (1618) графа Михаэля Майера, чтобы озадачить непосвящённых.

В отличие от современной науки, стремящейся объективировать мир с помощью дисциплин рациональной логики, алхимия через медитацию и воображение погружает душу и дух в созерцание творческого процесса, создавая почти что промежуточное, визионерское измерение смысла, которое, как верят адепты, ведёт к психической целостности. Именно по этой причине, среди прочих, Карл Юнг, считавший себя преемником гностиков, обратился к алхимии с такой страстью и решимостью. («Если ты не извлечёшь того, что в тебе, то непроизнесённое уничтожит тебя», — говорится в гностическом «Евангелии от Фомы», и большая часть психологии Юнга связана именно с этим процессом извлечения, хотя стоит добавить, что его психологическая интерпретация алхимии разделяется не всеми учёными.)

Зосим исходил из магического представления о том, что материальное и духовное обретают своё родство в универсальном узоре могущественных симпатических связей (принципа подобия), из чего следует, что духовные переживания могут выражаться в материальных метафорах и, точнее, что систематическое изучение свойств материи служит незаменимым подспорьем для освобождения души из «тела-гробницы». Парадокс человеческого опыта, с этой точки зрения, заключается в том, что, хотя душа проявляется через тело, оно же может стать её темницей. Согласно гностико-алхимической традиции, человек склонен погружаться в свою материальную проекцию, понимаемую в самом глубоком смысле. Наше нынешнее состояние, по гностической теории, является следствием этого падения. Духовный алхимик, божественный деятель, стремится исправить эту катастрофу.

Главная проблема человека, с герметической точки зрения, заключается в восприятии, в невежестве (а-гнозис). Для Зосима гнозис связан с образом крещения в герметической чаше нуса: ума или духа, описанного в четвёртом трактате Герметического Корпуса. Название этой части упомянуто в трактате Зосима ‘ητελευταια’αποχη (= he teleutaia apoche), работе, посвящённой истории алхимических техник в Египте и первостепенной роли Гермеса в их становлении. Эта работа была обращена к женщине-алхимику по имени Теосевия и содержит прекрасное изложение того, как служить Богу и как призывать Его:

Но не отвлекайся, о госпожа, ибо я также воспрещаю тебе в совершении [этих обрядов], и не сворачивай на путь сей, дабы отыскать Бога; но упокойся в своем доме, и Бог придет к тебе, Тот, кто повсюду, а не в крохотной точке, как даймонические твари.

Успокоившись в теле, обрети покой и в страстях — желании [и] удовольствии, гневе [и] скорби, и в двенадцати судьбах Смерти. Так устройся прямо и вытянись, обратись к своему Божеству; и воистину придет Он, Тот, кто повсюду и [еще] нигде.

А [затем], не взывая к ним, проведи священные обряды даймонов, — не предлагая им вещи, не ублажая и не питая их, но так, чтобы отдалились они от тебя и разрушилась их сила, как Мамбр учил Соломона, Царя Иерусалима, и как сам Соломон записал из своего собственного умудрения.

И, ежели успешно проведешь ты сии обряды, ты обретешь физические условия чистого рождения. И так продолжай, покуда полностью не усовершенствуешь своей души.

И когда с уверенностью познаешь, что искусство твое совершенно в себе, тогда откажись от природных вещей материи, и направься в гавань объятий Поймандра [букв. «ума суверенитета»; возможно, слово египетского происхождения], и окунись внутрь Его Чаши [κρατηρ], а после возвращайся к своему собственному [истинному] народу.

Для Зосимы традиционная алхимия служит подготовкой к последующему очищению и совершенствованию души (ср. с теургией Ямвлиха), сведения о котором он целиком заимствует из Герметического Корпуса. «О аппарате и печи: оригинальные комментарии к букве ω» — это фундаментальный трактат Зосимы о духовном аспекте алхимии. Работа призвана продемонстрировать убогость фаталистического подхода: власть звёзд можно превозмочь, всецело раскрыв духовное измерение человека. Тем, кто не признаёт такую возможность, даётся предостережение: «Гермес называет таких людей безумными, лишь шествующими в процессии судьбы». Это весьма схоже с участью тех, кто отказывается от крещения в купели нуса в Герметическом Корпусе (IV «Кубок, или Единство», 7):

Плохой выбор, напротив, — потеря человека и, кроме того, большое оскорбление Бога, состоящее, по меньшей мере, в том, что, как праздные путешественники, ничего не делающие сами и преграждающие дорогу другим, мы ходим по миру, предаваясь плотским удовольствиям.

Гермес разделяет человечество на тех, кто ищет Бога, и тех, кто Его игнорирует. Зосима следует за Гермесом и Зороастром в убеждении, что превосходны те философы, которые не подвластны ни скорби, ни радости. Он говорит, что Зороастр утверждает: человек способен преодолеть судьбу с помощью магии (возможно, подразумевая неоплатоническую теургию), однако Гермес провозглашает, что духовному человеку магия не нужна. Согласно Зосиме, Гермес предлагает нечто вроде космического квиетизма, напоминающее подход дзен-мастера: «И не должен он [духовный человек] противостоять необходимости силой; скорее, ему следует позволить необходимости действовать в соответствии с его собственной природой и суждением». Судьба (геймармене, или «ночной плащ» звёзд), как нам говорят, управляет лишь телом, но не божественной частью человека. Человек способен подняться над привычной сферой, подвластной зодиакальному контролю. Герметический человек вечно обретает свободу.

[1] De arte magna. (pseudo-) Democritus (Dominico Pizimentio interprete. Pativii, Simone Galigmani. 1573).

[2] Текст “Physika kai mystika” также содержит интерполяции, восходящие к первому веку. Бол/ Демокрит предстаёт в образе эллинистического пророка, посланного научить человека возвышаться над смутной материей. Текст советов перемежается алхимической формулой, отсылающей к симпатическим и антитетическим принципам, которые приводят в движение динамическую фюзис (материю): «Одна природа радуется другой природе, одна природа побеждает другую природу, одна природа господствует над другой природой». Латинский перевод с греческой рукописи появился в 1572 году в Падуе под названием

[3] Упоминания «ртути» в алхимических текстах редко отсылают к химическому веществу с этим названием. Ртуть считалась живой квинтэссенцией, подвижным началом, которое позволяло преобразовать сущность металла: его дух, или его часть божественного разума.

[4] De ortu et causis metallorum (1576), Th eatrum Chemicum, II (Th eatrum Chemicum, praecipuos selectorum auctorum tractatus…continens, Ursel., 1602, 3 vol).

[5] Библиотека Наг-Хаммади. Кодекс II, Евангелие от Филиппа, 69: «[Господь сказ]ал: Я пришел [сделать части нижние] подобными частям [верхним и части] внешние частям [внутренним. Я пришел соединить их] в том месте». Трудно отрицать, что концепция «Иисуса» у автора этого евангелия в данном отрывке несёт на себе влияние Герметического Корпуса.

[6] Ср.: Cooke MS, хорошо знакомый историкам масонства. Этот английский документ, созданный около 1420 года, использовался гильдией вольных каменщиков и ссылается на древнюю науку, которая, по утверждению, пережила Потоп и была передана Пифагором и Гермесом. В Средние века имя Пифагора связывали с эзотерической системой ритуальной чистоты и сокровенной нумерологии: слияние алхимии и нумерологии коренится в мифологии древнего зодчества. Каменотёс-ваятель высвобождает сокрытую мощь камня — вот тайна ремесла.

[7] W.R. Inge, Mysticism in Religion (1946).

[8] Garth Fowden, Th e Egyptian Hermes (Cambridge University Press, 1986).

[9] Цит. по: Alchimistes grecs (M. Berthelot. Paris, 1893).

Вернуться к началу

Pages: 1 2 3