ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Перед вами сборник «Из ада» — многостороннее исследование ада как неотъемлемой части человеческой психики и культуры. Авторы сборника, среди которых психологи, философы и деятели искусства, рассматривают адские бездны в экологической травме, подавленном голосе души, на-
следственных страхах и отчуждённой современной науке. Через призму юнгианской психологии, философии и искусства этот сборник демонстрирует, что встреча с тенью — будь то в виде хтонических звуков человеческого голоса, личных демонов или вытесненных культурных практик — не только неизбежна, но и преображающа. От «деревьев боли» Майкла Перлмана до освобождения «целостного голоса» Ноя Пайкса и размышлений о «вырождении» Ричарда Нолла — каждая статья предлагает уникальный взгляд на природу страдания. Этот сборник — ценный ресурс для тех, кто стремится понять тёмные, но целительные бездны человеческого опыта, чтобы найти в них не только боль, но и потенциал для обновления и целостности.
Чтобы проиллюстрировать тему этой книги, мы приведем в пример старый заброшенный железнодорожный вокзал в Вустере, штат Массачусетс, весь исписанный граффити, но всё ещё величественный. Через эти парадные двери, по этим полуразрушенным ступеням Фрейд и Юнг однажды вместе сошли на перрон, без сомнения волнуясь, в разгар своего знаменитого путешествия в США в 1909 году. Они приехали в Вустер на вручение почетных степеней от Университета Кларка (первых для них).
Вустер, да и вся Америка, если уж на то пошло, в те времена выглядели куда прекраснее, но эти двое, властители и магистры психологической Вселенной, тем не менее назвали страну (позднее в своих мемуарах) мрачной и дьявольской.
У Фрейда тогда случились проблемы с кишечником, а Юнгу для счастья понадобилось разбить лагерь в горах Адирондак. В конце концов, ад мы находим сами. Можно было бы подумать, что старый железнодорожный вокзал — это символ урбанистической Америки тех дней. Но мы видим его совсем иначе.
Согласно старому исследованию Даллаского гуманитарного института, худшие районы американских городов, несмотря на все их ужасы и медведей гризли, — самые душевные.
Мы считаем, что Вустер прекрасен и сейчас, и не потому, что мы релятивисты, считающие, что ад — в глазах смотрящего, а из-за архетипов. Ад для нас (как и многое другое) — вещь стабильная. Возможно, мы знаем слишком много людей в депрессии, жизнь которых — ад, и слишком много людей, вгоняющих в депрессию и делающих жизнь других адом, поэтому не можем полностью отрицать его существование.
Так что описать текущее его устройство со всеми нюансами — задача, за которую мы в этой книге беремся с удовольствием.
Ад там, где вы и не ждали. В этом выпуске вас ждет несколько сюрпризов.
Майкл Перлман, пишущий в новом жанре экопсихологии, видит ад в психологических мучениях людей, пострадавших от ураганов «Хьюго» и «Эндрю», особенно в их реакции на «пострадавшие» деревья.
Ноа Пайкс, преподаватель вокала, слышит звуки ада в человеческом голосе. Обычно мы подавляем их, а он выступает за их освобождение.
Грег Могенсон, психотерапевт, видит ад в домашнем насилии.
В школьные годы считали математику адом? Роберт Эрли вам сочувствует, но находит в ней ещё и душу.
Стивен Карчер, специалист по китайской технике гадания «И цзин», анализирует, какие дьяволы и демоны стоят за враждебным отношением иудео-христианской культуры и западной науки к практикам гадания.
А психолог Ричард Нолл напоминает нам о личном адском страхе Юнга — о теории вырождения, которую пропагандировал Макс Нордау.
Такое вот дьявольское варево, как сказал бы покойный Винсент Прайс. Для ещё большей остроты мы подмешали в него новинку: письма редактору. Видимо, нашим читателям нравится задавать нам адского жару, так что мы решили, что будет уместным поделиться их праведным гневом с вами.
В раздел “Jungiana” мы включили ещё одну переписку, не менее интригующую, между Ричардом Халлом и Майклом Фордхамом, переводчиком и редактором «Собрания сочинений Юнга» на английском языке. Эти письма откроют глаза тем, кто считает, что тексты Юнга (по крайней мере, их перевод на английский), как вустерский вокзал, высечены в граните.
Возможно, сборник «Из ада» — не самое приятное чтение. Но всё же читать его приятнее, чем быть в аду.
Редакция
Деревья боли и смерти
Майкл Перлман
I. Сокровищницы боли
Деревья, несомненно, страдают. Гастон Башляр сказал: «Страдающее дерево — воплощение вселенской боли». Мы фиксируем, не всегда намеренно и отчасти случайно, чувствительность деревьев к окружающей среде, но мы понимаем её как активную способность дерева. Мы приобретаем чувствительность к присутствию деревьев на психологическом уровне. Но эта чувствительность также может помочь нам увидеть разницу между нами и ними.
Когда я выехал на северо-восток из Чарльстона по Семнадцатому шоссе, я сразу же окунулся в эту боль. Оно идет по восточной окраине Национального леса Фрэнсиса Мэриона, пострадавшего от урагана «Хьюго». Скорость ветра во время этого урагана была выше 140 миль в час. Ураган пронесся и по Чарльстону, но злее всего он бушевал в северо-восточном секторе, над лесом Фрэнсиса Мэриона.
Этот текст — выдержка из книги “The Power of Trees: The Reforesting of the Soul”, выходящей в издательстве “Spring Publications”. В статье представлены интервью с жителями районов, пострадавших от ураганов «Хьюго» в 1989 году (Южная Каролина) и «Эндрю» в 1992 году (Южная Флорида).
Я двигался на север, и низкие облака и туман, скрывающие горизонт, постепенно рассеивались; и вот солнце осветило опустошенный пейзаж. Множество разрушенных зданий все ещё стояли заколоченными, но из некоторых покореженных домов выходили люди. На протяжении многих миль по обе стороны от шоссе простирался сосновый лес, который сровняло с землей. Осталось стоять несколько высоких чахлых деревьев, по большей части почти без веток и иголок, согнутых к юго-западу ураганным ветром. Все остальные деревья (ладанные сосны) выше двадцати футов были сломаны или вырваны с корнем, их стволы и ветви валялись в том же направлении.
В городках на побережье и рядом с ним, таких как Авендо и Мак-Клиланвил, пострадавших больше других, дубы и другие лиственные деревья стояли без веток или со свисающей мертвой кроной, от которой осталась лишь половина; другие лежали поваленные, раскинув ветви, с огромными комьями земли на выдернутых корнях.
Сумрак сменился ярким солнцем. Я миновал поле с поломанными деревьями, справа от меня земля была почерневшей от огня. Мужчины в рабочей одежде собирали и сжигали ветви деревьев. Белый дым стелился над шоссе.
Меня слегка затошнило.
Теперь я понял, что имела в виду Сьюзен, секретарша, с которой я говорил по телефону. Она так описывала момент, когда встала утром после урагана и взглянула на поваленные деревья: «Это вызвало у меня тошноту. Я почувствовала, что нахожусь на грани шокового состояния».
Свисавшие перекрученные ветви повсюду бросались мне в глаза, освещенные ярким солнцем. В голове всплывали самые разные образы войны: Вьетнам и опустевшие Хиросима и Нагасаки, руины, мертвые деревья, покореженные взрывом дымоходы. Спутанные ветви («бурелом» — на жаргоне лесников) особенно напомнили мне руины после бомбежки и даже человеческие останки.
Эти и более общие образы заброшенных индустриальных пейзажей как-то слились у меня в один: таким было мое впечатление от многих миль стволов деревьев, обломанных на высоте 15–20 футов от земли. Этот образ до сих пор тяготит меня — лес из взорванных и сожженных дымоходов.
Дом Сьюзен стоит рядом с лесом Фрэнсиса Мэриона. В саду её матери росло белое кизиловое дерево, его и повалил ураган. Корни у него остались в земле, и дерево было довольно маленьким, так что Сьюзен смогла подпереть его и попробовала снова укоренить. Она сказала мне, когда мы встретились: «Приятно иметь возможность… что-то спасти. Или по крайней мере попытаться».
Сьюзен, приятная, но изможденная женщина лет тридцати, с неохотой выражала свои эмоции. Когда я спросил, что она почувствовала в тот момент, когда снова укоренила дерево, она закрылась: «В такой момент не до таких размышлений». Но позже она ответила через образ: «Когда это дерево… зацветет (весной), я почувствую сильное удовлетворение».
Я спросил, что она почувствует, стоя рядом с цветущим деревом, и Сьюзан ответила: «Наверное, мне бы захотелось обнять его или что-то в этом роде».
Её дух и дух спасенного ею дерева проникали друг в друга через тактильность. И хотя этот образ был полон надежды и красоты, он вызывал и сильную боль, которую в моменте я ощутил как внезапную волну печали.
Казалось, Сьюзен вот-вот заплачет, но она сдержалась: «Что ж, не всегда нужно так много думать о таких вещах, понимаешь? Нельзя концентрироваться на некоторых вещах слишком сильно, потому что это расстраивает, понимаешь?»
Такое сочетание боли и красоты не уникально. Деревья могут вызывать слезы, как у Дэвида. Мы можем сравнить рассказ Дэвида и образ, который дала Сьюзен — они усиливают друг друга. К Дэвиду приехали рабочие, чтобы помочь ему укоренить три его пальмы.
«Они подняли их. Я начал плакать. Я ничего не мог поделать. Было приятно видеть, что пальмы снова тянутся ввысь… Эти ребята помогли мне вернуться в колею… Раз деревья растут, то и мы снова живем».
В обоих случаях помощь деревьям стала обещанием будущей красоты, и это высвобождало боль. Аналогию между человеком и деревом можно провести на эмоциональном и тактильном уровне; Сьюзан и Дэвид прикоснулись к человеческому горю, но в равной степени и к чему-то нечеловеческому или, может, на мгновение стали духами дерева.
Это позволяет нам узнать об «экологии горя», говоря словами из названия статьи Филлис Уиндл, эколога, специализирующейся на растениях, и больничного священника. Уиндл отмечает, как она отреагировала на текст о том, что фитофтороз может убить кизиловые деревья. Это ошеломило ее.
«Воспоминания о кизиловых деревьях нахлынули на меня… Я вспомнила первое дикое кизиловое дерево в моей жизни. На другом конце поля в Иллинойсе на фоне темных сосен стояло несколько прекрасных цветущих белых деревьев. Я работала в поле со своим возлюбленным, и эти дикие деревья цвели и в моем сердце тоже».
Она поняла: «Я оплакиваю и эти прекрасные деревья». Она размышляет о глубокой любви ученых-экологов к «своим организмам» и о том, что во времена массовой гибели видов эта любовь создает особенные трудности.
«Обратите внимание, как легко застройщики обвиняют нас, что мы сильнее переживаем об исчезающих видах сов и рыб и о полевых цветах, чем о людях. Наши извинения подразумевают, что мы согласны с ними, по крайней мере по поводу нашей любви к организмам и территориям, в которые мы вкладываем труд нашей жизни, хотя и не в том, какое место занимают люди в иерархии наших симпатий».
Помните, Уилл жаловался, что некоторые участники движения «Вначале Земля!», казалось, больше переживают за деревья, чем за людей? Но он тоже чувствовал любовь к кизиловым деревьям. На примере Дэвида и Сьюзен видно, что необязательно посвящать работу всей жизни экологии, чтобы глубоко почувствовать горе из-за экологического урона.
Ещё существует сложность — и для биологов, и для всех — в социальных ожиданиях, которые «могут затруднить горевание по экологическим утратам».
«У нас почти нет социальной поддержки в выражении такого горя. Многим из нас было стыдно признаться, как сильно мы были подавлены», — сказал сотрудник «Фэйрчайлд тропикал гарден» (Fairchild Tropical Garden) по поводу последствий урагана «Эндрю», словно такое горе почему-то неуместно.
Фрэнк, ботаник из Южной Флориды, силился не заплакать, уверяя меня (и себя), что природа «вернется». Но не смог сдержать слез при мысли о том, как на оставшихся деревьях снова появятся листья и цветы, словно высвобождая боль. Он выглядел сильно смущенным из-за своей эмоциональной реакции, ведь, как его учили, природа возобновится сама по себе; но его любовь к тому, что он несмело называл «работой всей жизни», имеет другую природу.
В случае Фрэнка его знания в ботанике усиливали его скорбь. Однако именно образ обновления листьев на деревьях, присутствия духа в листьях, позволил ему скорбеть.
К счастью, Дэн, лесничий из Южной Каролины, работал в обстановке, поддерживающей горевание. Он расплакался, как только мы присели поговорить. Дэн, высокий мужчина с бородой, вспоминал, как он возвращался на машине домой с женой и детьми через лес из западной части штата, где они укрывались от урагана «Хьюго»:
«Когда мы въехали в национальный лес и я увидел знакомые участки леса, в которых я работал, я просто заплакал. Потому что было ужасно видеть, как столетние сосны лежат повсюду, насколько хватает глаз… Мне пришлось съехать с дороги и остановиться на минутку — увиденное повлияло на меня так сильно, что я просто не мог ехать дальше. И все, кого я встречал в те первые несколько дней, отреагировали так же — у них встал комок в горле от мыслей об этом.
Сейчас я уже свыкся с этой мыслью, но в течение первых недель, когда я ездил через лес и смотрел на все это, я ловил себя на том, что плачу… Но у всех, с кем я говорил, у парней, работающих в лесу, у лесорубов, у этих жестких, крепких парней — у них у всех в глазах стояли слезы. Они любили этот лес, как и я».
Памела, работающая не в такой поддерживающей среде (в агентстве по аренде автомобилей), уклончиво ответила, что из-за разрушений ей захотелось плакать, когда она вспомнила, как гуляла по лесу в детстве:
«По поводу деревьев меня трогает один момент: я действительно начинала плакать, когда смотрела на солнце, сияющее сквозь деревья, летом или весной… Просто от того, что смотрела на солнечный свет».
Для всех этих рассказов подходят слова заведующего английским ботаническим садом, которые он произнес после шторма в октябре 1987 года:
«Я не могу представить ничего более душераздирающего для садовника, чем сидеть внутри и слышать, как снаружи деревья валятся одно за другим».
Первое, что мы узнаем из примера «деревьев боли», — это что наше горевание после экологических потерь нужно прожить так, как оно того требует, и что недостаточное признание такого вида горя в нашей культуре может дорого нам обойтись.
В нашу эпоху глобальной экологической озабоченности стоит серьезно отнестись к словам Дэна по поводу уничтожения леса: «Это почти как смерть члена семьи, такое же чувство. Требуются столько же времени и такая же работа, чтобы преодолеть его, это не то, с чем можно справиться за неделю или что-то типа того».
И к словам Стива, когда он сравнивает разрушение ботанического сада «Фэйрчайлд» с «известием о смерти кого-то близкого, потому что сад как живой организм, все в нем живое».
Вот почему на утро после урагана «Эндрю» Стив со своей девушкой, увидев «беспорядочно валяющиеся ветви», начали плакать. Он сказал, что это «просто как будто инстинктивная реакция; это была невыносимая потеря».
«Деревья боли» рассказывают нам о том, что наша любовь сильнее, чем мы осознаем.
Мы любим гораздо большее, чем осознаем, и потому мы не понимаем всей силы деревьев в плане боли, масштабной «экологии горя», когда только лишь говорим, что люди могут плакать или чувствовать себя по-настоящему убитыми горем из-за гибели деревьев, к которым, по словам Сьюзен, «ты привязался».
Ибо бывают времена, «когда утрата склоняется, как сломанное дерево», и эти деревья, сломанные или нет, обладают способностью пробуждать в нас неожиданные глубины и просторы утраты. Они обладают способностью вызывать чувственные образы сломленности во всех их формах.
В случае Сьюзен её образный контакт с кизиловым деревом пробудил в ней все те чувства потери, которые она испытывала в связи с ураганом и в связи с более ранними семейными утратами.
Дэну уничтожение леса напомнило выкорчевывание глубокой привязанности его семьи к их дому, происходившее со времен войны за независимость США, и усилило его чувство потерянности в обществе и бюрократическом мире.
Памела остро ощутила потерю в целом её ранних связей с природой.
Джейн начала плакать, упомянув свою любимую старую яблоню, «аккумулирующую боль», в связи с глубокой разобщенностью, которую она ощущает между человеческим и нечеловеческим (деревья, по её словам, «чужаки в чужой стране»). Потом она добавила, что «деревья знают об угрозе» будущему экологии.
То есть образный потенциал дерева позволяет осознать угрозу, которую Джейн ощущает и о которой знает. Сила деревьев пробуждает обостренное восприятие боли и знание, приходящие с таким восприятием. Это не новая догадка. В конце концов, автор второй части Книги Бытия знал, что древа познания могут быть древами боли.
Особенно показательно для примера «деревьев боли» то, как Льюис, ученый из Хомстеда, занимающийся физиологией растений, сопоставил свою реакцию на повреждение деревьев ураганом «Эндрю» с более личной травмой — недавним разводом.
Льюису тридцать один год, выглядит очень молодо. Он описывает, как пытался начать менять свою жизнь после развода, когда «пришел ураган».
«Я только начал что-то делать, и тут бам! — все исчезло», — сказал он.
«Так удивительно, что событие, которое по-настоящему расстроило меня, едва ли не больше всего остального, — это утрата одного конкретного грейпфрутового дерева, которое я недавно посадил».
Именно из-за этого Льюис разозлился на ураган «Эндрю»:
«Разрушай что хочешь, но оставь мне это единственное дерево. Это значит, что я должен опять начать сначала. А я слишком часто начинаю сначала», — сказал он, напряженно смеясь.
В своей привязанности к «этому единственному дереву» Льюис увидел нечто очень важное — «это просто символ», по его словам, того, что его жизнь снова в подвешенном состоянии. Смерть дерева пробудила в нем очень понятные ассоциации: разочарование из-за того, что его жизненные планы расстроены, что он не смог вырастить «свое дерево».
Льюис настаивал на том, что деревья из этой местности могут «справиться» с ураганами. Но для него «деревья без листьев были душераздирающим зрелищем».
Сразу же, как Дэвид и Сьюзан, он представил себе процесс восстановления:
«Терапевтично теперь осмотреть поверженные деревья, приподнять их и увидеть, что под ними есть маленькие деревца, выжившие благодаря более крупным, упавшим сверху».
И «листочки так поднимают настроение», потому что «скрывают нанесенный урон… прорехи и металл».
Как и у Дэвида и Сьюзан, образ восстанавливающегося дерева усиливает боль:
«Первое, что я сделал, — удалил с деревьев весь металл, потому что на это было действительно тяжело смотреть… Вид металла в деревьях реально пронял меня. Мне не понравилось. Это, э-э… я не знаю, что я почувствовал, я подумал о гибели».
«Искореженный металл» на голых, сломанных деревьях «просто заставляет чувствовать себя совершенно ужасно».
Как Дэвид и Сьюзан, Льюис потом задумался о вертикали:
«Даже если дерево упало и лежит, а ты его поднимаешь и укореняешь, ты уже чувствуешь себя лучше, потому что хотя бы попытался что-то сделать, а у дерева появился шанс».
Льюис, как и Дэвид с Сьюзан, отчаянно хочет быть полезным, сделать что-то для деревьев. Дерево снова укоренили, и тактильно-мышечно это дает «я» человека шанс на новую жизненность. Но и боль получает новую силу.
Потом Льюис рассказал, как впервые покинул Хомстед после урагана «Эндрю». Он ехал на север и смотрел на разрушения.
«Я начал плакать, что интересно», — пояснил он, возможно, частично для того, чтобы справиться со своими эмоциями при нашем разговоре.
После того как он проехал наиболее пострадавший участок, он вдруг понял для себя, насколько важным было вновь увидеть листья на деревьях:
«Я подумал: это рай по сравнению с тем, что я только что проехал».
Потом горе начинает прорываться ещё сильнее:
«Это интересно, потому что до этого я не испытывал много эмоций из-за случившегося шторма».
Было больно слышать, как он с трудом подбирает слова:
«И всё же, хотя этот ураган эмоционально трогает меня неизгладимо… Я имею в виду… э-э… мою несдержанность в эмоциях, понимаете, мою чувствительность насчет событий, я знаю: этот ураган не повлияет на меня так же сильно, как мой развод. Я всё ещё постоянно переживаю из-за развода. Понимаете, я… я просто еду домой, и вдруг меня накрывает».
Конечно, ураган и развод сильно похожи с психологической точки зрения и усиливают влияние друг друга. Горевание Льюиса по поводу развода делает его эмоции по поводу урагана сложнее, но они тоже по-своему «неизгладимы». Всё это обостряется из-за деревьев.
Ситуация Льюиса и его манера поведения не такие, как у Дэвида и Сьюзан, но то, как деревья вносят сложные оттенки боли, удивительно схоже для всех троих. Это именно то объединение сломанных деревьев и «надежды для дерева», словами Иова (14:7), которое объединяет человеческие и нечеловеческие утраты.
Боль, которую мы ощущаем, — это возрождающаяся сила овеществленного духа деревьев.
В поэзии и литературе деревья тоже усиливают боль.
Рассмотрим другой образ природной катастрофы из поэмы Мэри Оливер «Дождь»:
«Весь день шел дождь, а потом ударила молния, повелевающая, будто Бог».
«Когда она ударила в дерево, его тело раскрылось навсегда».
От этой щели быстро разветвились новые трещины.
Далее в поэме изображены люди, пытающиеся сбежать дождливой ночью из лагеря через забор с колючей проволокой:
«Во тьме… пясть за пястью колючая проволока».
И снова под дождем автор видит смерть — образ своего дяди после суицида. В стихотворении «естественное» насилие над деревом, переданное с чувственными нечеловеческими деталями, перекликается с насилием над человеком, с его утратами.
Деревья вызывают общую боль и общественную озабоченность, даже когда они не полностью уничтожены.
Когда мисс Амелия и её кузен, горбун Лаймон, главные герои «Баллады о невеселом кабачке» Карсон Маккаллерс, идут наверх ложиться спать после своего первого совместного ужина, лампа в руках мисс Амелии «создает на стене вдоль лестницы одну огромную переплетенную тень их двоих».
Так Маккаллерс иллюстрирует и предвосхищает выверты и пороки любви и морали на Юге — темы этого и других её произведений. Мисс Амелия и её кузен Лаймон, оказывается, очень похожи своей способностью одновременно любить и безжалостно эксплуатировать тех, кто любит их.
Мисс Амелия сначала жестоко отвергает любовь мужчины, а затем высасывает из него все, что у него есть, за те десять дней, что длится их брак. Однако она любит кузена Лаймона. Но кузен Лаймон не отвечает ей взаимностью. Напротив, он использует её любовь к себе и в конце концов присоединяется к мести её бывшего мужа. Это история об «одной огромной переплетенной тени» любви.
В этой истории есть и другие тени. Когда кузен Лаймон впервые появился однажды вечером, «от света луны на обочину дороги падали тусклые искривленные тени цветущих персиковых деревьев». Персиковые деревья из первого предложения повести отражают сюжет.
Их цветение, «легкое, как мартовские облака», аналогично её первым чувствам к Лаймону: её любовь так же прекрасна, а её характер такой же сложный. Кабачок, процветающий какое-то время и дающий горожанам чувство общности, которого им не хватало, тоже похож на эти деревья.
Во времена замужества мисс Амелии, более чем за десять лет до приезда кузена Лаймона, «персиковые деревья… были куда меньше и скрюченней» по сравнению с периодом процветания кабачка. Но сейчас, спустя годы после трагической развязки, отражая упадок города и состарившуюся мисс Амелию, «персиковые деревья, кажется, каждое лето скрючиваются все сильнее, а листья под безжалостным августовским солнцем выглядят тускло-серыми и болезненно-хрупкими».
Деревья символизируют сломленный дух этого места. С точки зрения имажизма эти болезненные деревья можно соотнести с «чахлым, почерневшим деревом» и «новыми желтушно-зелеными листьями», предвосхищающими трагическую развязку повести Маккаллерс «Сердце — одинокий охотник».
Чахлые, слабые персиковые деревья создают образ биографии мисс Амелии и истории мифического города — страдание и угасание (а также тягуче тянущаяся жизнь) на сельском Юге Америки, которую изучает Маккаллерс в своей прозе.
Ещё более яркой иллюстрацией способности деревьев вызывать боль в обществе является черемуха, растущая на спине Сэти, бывшей рабыни, главной героини романа «Возлюбленная» Тони Моррисон.
Сначала мы не видим дерева, и сама Сэти не знает о нем до тех пор, пока не бежит из рабства после группового изнасилования и жестокого избиения, будучи беременной. Дерево обнаруживает белая девочка, которая находит Сэти в лесу и некоторое время заботится о ней. Девочка расстегивает платье Сэти сзади и описывает рану:
«Это дерево… Черемуха. Видишь, вот ствол — он красный, с широкой щелью посредине, полон сока; а вот ветви. У тебя там очень много ветвей. Листьев тоже, и, черт возьми, оно цветет. Крошечные соцветия черемухи такие же белые. У тебя целое дерево на спине. В цвету. Интересно, что задумывал Бог? Меня пороли несколько раз, но я не помню ничего подобного. У мистера Бадди тоже была тяжелая рука. Выпорет тебя за то, что ты смотрел на него… Тот, кто посадил это дерево, сильно обогнал мистера Бадди».
Моррисон переворачивает привычную ассоциацию дерева с процветанием и жизнью: здесь дерево олицетворяет цветение боли и угнетения. Но эти мрачные метафоры такие же древние, как и те деревья, что олицетворяют жизнь; черемуха в американских преданиях воспринимается как бесполезная, это сорняк.
И в то же время Сэти любит деревья. Даже в тех местах, где она жила рабыней, росли «самые красивые платаны в мире… Как она ни старалась изменить это, платаны заслоняли собой (двух её сбежавших) детей каждый раз, и она не могла простить свою память за это».
Она очень ценит лес, скрывающий поляну, на которой её свекровь читала проповеди — «зеленое благословенное место», где «лес окружал» собравшихся, когда они пели.
И Сэти вот-вот родит дочь (ещё один способ посадить дерево), которая иногда спит снаружи, так что «днем она пахнет корой, а ночью листьями».
Дерево, дочь Сэти, видимо, списана с матери Джейни Кроуфорд из романа «Их глаза видели Бога» (Their Eyes Were Watching God) Зоры Нил Хёрстон. Бабушка Джейни, сбежав из рабства после Гражданской войны, в какой-то момент «обернула Лифи», как она называла свою новорожденную дочь, «в мох и хорошо закрепила её на дереве», оставив её там до тех пор, пока не стало понятно, что «все мы, рабы, на свободе».
Отчасти то, что доставляет Сэти боль, когда её обнаруживает белая девочка и позже, когда её ласкает её любовник, — это то же, что погружало в печаль Сьюзан, Дэна, Джейн, Памелу и Льюиса.
Словами той белой девочки:
«Умершее, возвращающееся к жизни, причиняет боль».
Деревья вызывают боль так же, как возрождают утерянное и умершее к новой жизни, и так же наносят незаживающие раны. Утраты живут в деревьях.
Вот почему Сэти годами позже начинает плакать, когда её возлюбленный «потерся щекой о её спину и так познал её печаль, корни её, широкий ствол и запутанные ветви».