ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3

Дети ада

Грег Могенсон

Мать с отцом ломали руки —
Народился я на муки!

Уильям Блейк

Бездна индивидуализма

В «Венчании Неба и Ада» Уильям Блейк рассказывает о случае активного воображения, в котором ангел привёл его на обрыв бесконечной пропасти и показал ужасную судьбу, которую Блейк, по его словам, сам себе уготовил своей ересью. Держась за корни деревьев, поэт заглянул в пропасть и там увидел ужасы христианского ада. Каким бы ужасным ни было видение — с огромными пауками, дьявольскими животными, чешуйчатыми змеями и реками крови, — оно не смогло ограничить его воображение или навредить душе. Напротив, в тот момент, когда ангел улетел,

Грэг Могенсон — психотерапевт из Лондона в провинции Онтарио в Канаде. Он автор книг «Бог есть  травма: заместительная религия и создание души» и  «Приветствие Ангелов: образный взгляд на горевание».

видение ада исчезло, и Блейк обнаружил, что оказывается в пасторальной сцене на берегу реки. Там арфист исполнил песню, в которой ужасы, свидетелем которых только что стал Блейк, связывались с ортодоксальным (мы бы сейчас сказали: фундаменталистским) образом мысли ангела, который, поскольку «никогда не меняется», «подобен стоячей воде и порождает рептилий в сознании». Покинув арфиста, Блейк отправился на поиски ангела. Удивившись, тот спросил, как поэт сбежал из ада. «Все, что мы видели, было основано на твоей метафизике», — ответил Блейк. После этого ситуация изменилась. Схватив ангела, Блейк повёл его «сквозь ночь на запад» в «пустоту между Сатурном и неподвижными звёздами» и там показал ему множество теологов, превращённых в обезьян, закованных в цепи: они поедали плоть друг друга и свою, читая «Аналитику» Аристотеля. Это, настаивал Блейк, и была судьба, которую ангел уготовил себе своей ортодоксальностью.

Психотерапевт не меньше Блейка сталкивается с видениями ада. Ежедневно он оказывается на краю пропасти чужой боли. Заглядывая в эту бездну, он видит ужасы: отсутствующих отцов, безэмоциональных матерей, ревнивых братьев и сестёр, извращённых дядей. За те полтора столетия, что прошли с тех пор, как Блейк заглянул в Ад, образы преисподней изменились. Больше нет пауков, дьявольских животных и змей среди символов, которые рождают глубочайшие душевные муки. На их месте мы теперь представляем себе домашние зверства: рассказанные со слезами на глазах эпизоды пьяного насилия, превращающий в камень взгляд матери, как у Медузы, и невозможность заставить отца гордиться тобой.

Колоссальное значение детского опыта, на которое обратил внимание Фрейд, стало частью культуры, так что большинство людей сегодня осознают себя, основываясь на семейной истории. И пациенты, впервые проходящие терапию, с самого начала часто ссылаются на семейный опыт, причём очень умело и детально, не хуже тех пациентов, что уже завершили психоанализ. По иронии судьбы, хотя мы ценим науку за то, что по идее она должна демифологизировать свой предмет, в случае с психологией развития и семейной динамики наука привела к тому, что семья стала выглядеть ещё более похожей на ад.

Рассмотрим для примера основополагающие случаи — Доры, Маленького Ганса и Человека-волка. Увековеченные в анналах психоанализа, эти первые пациенты стали титанами нашего века. Как Фрейд представил их подавленные переживания, так мы конструируем свои собственные. Дору взял на руки герр К., ощущение его эрегированного пениса через юбку, отвращение, которое она испытывала к собственному возбуждению, её амбивалентный резкий отпор, её желание и страх — теперь настолько априори стали частью психики современных женщин, что подобные события больше не имеют силы, чтобы констеллировать (если они когда-либо это делали) истерию, которую они однажды объяснили. Или, другими словами, истерия сейчас — коллективное явление, констеллированное не столько реальными случаями изнасилования и совращения (хотя они продолжают происходить так же часто, как и прежде), сколько объясняющими концепциями, которыми теперь стали изнасилование и совращение. Сегодня то, что делает незнакомец в переулке, или няня в спальне, или отец, или дядя, стало столь же излишним, сколь и вездесущим. Ибо, хотя совращения продолжаются, в некотором смысле совратители уже пойманы. В профессиональной литературе по социальной работе и психологии существуют инструкции по борьбе с насилием и жестокостью в семье. С этими деяниями уже разобрались, изучили их воздействие на жертву. Психология больше не для людей, а для психологии. Душа, которую однажды принудили к осознанности зверствами в реальной жизни, ослеплена чрезмерным изучением дисциплин, которые якобы должны о ней заботиться. Дора продолжает жить больше, чем просто жизнью: как автор книги об инцесте, лидер группы поддержки жертв изнасилования, жрица таинств, доктор наук. Её опыт стал обобщённым опытом. И точно так же, как верующие католики когда-то посвятили себя подражанию Христу, так и страдающие априорными недугами нашего века посвящают себя подражанию Доре (сексуальное насилие), Анне О. (истерия) и Эллен Уэст (шизофрения/анорексия).

Хиллман высказывает почти ту же точку зрения в отношении Маленького Ганса. Назвав этого страдающего фобией пятилетнего ребёнка «маленьким Эдипом» из-за желания мальчика узурпировать место своего отца по отношению к матери, Фрейд, по мнению Хиллмана, невольно «возвёл семью в мифическое измерение». Однако это возвышение семьи никоим образом не возвысило миф. Ведомый непререкаемым авторитетом причинно-следственных связей, Фрейд пошёл по ложному пути и свёл мифическую фигуру Эдипа до Маленького Ганса, тем самым забирая воспроизводящую силу, которая породила его, в чём он сам обвинял Эдипа. Страх Фрейда перед исследованиями Юнга о мифологической подоплёке психики был закономерен, как и его отвержение точки зрения на инцест. Принять её означало бы признать себя носителем той самой скверны, которую он стремился излечить. Юнг обвинил Фрейда, как Тиресия, в том, что он не видит разницы между Полибом и Меропой — матерью и отцом нашей реальной жизни (и приёмными родителями Эдипа) — и Лаем и Иокастой — нашими архетипическими родителями (истинными родителями Эдипа). Неспособный ослепить себя, то есть осознать это, Фрейд, в отличие от своего мифического предка, продолжал проецировать своё собственное преступление. Когда мы читаем истории болезни в психоанализе, мы должны осознавать, кто именно навлёк бедствие на Вену, перепутав этот город с Фивами. Угодив в ловушку собственных теорий, Фрейд сам был нулевым пациентом — первым невротиком XX века. Начиная отсчёт с него, мы движемся в сторону отрицательных чисел: Дора (–1), Маленький Ганс (–2), Человек-волк (–3) и так далее до настоящего времени, где мы теперь осознаём себя не индивидуально, а статистически, как незначительную цифру в большой выборке. Ибо, хотя гениальность Фрейда заключалась в его способности исследовать свою собственную психику и творчески работать с болезнью, которую он там обнаружил, те, кто страдали от самих себя, как Фрейд, были менее способны творчески работать со своей болезнью именно из-за того, что он сделал со своей.

С самого начала психоанализ заменил самоанализ, из которого он возник. Считалось, что только Фрейд способен на самостоятельный диалектический процесс самопознания. Подобно печати на пророчестве, его научные труды создали догму для внутренних переживаний тех, кто последовал за ним. Кресло, в котором он сидел в одиночестве и бился над пониманием разницы между субъектом и объектом, когда он сам был и субъектом, и объектом анализа, быстро уступило место двум креслам, или скорее стулу и кушетке. Так душа рассорилась сама с собой, появилось «я-для-других» вместо надежды восстановить отношения с самой собой. Восстав против этой тирании, диссиденты Штекель, Адлер, Ранк и Юнг, каждый по-своему и по своим причинам, порвали с Фрейдом. Их цель при этом состояла не в том, чтобы украсть или извратить идеи своего предшественника, а в том, чтобы иметь свободу по-своему творчески работать со своей болезнью. Как выразился Юнг в период самоанализа, который по-настоящему начался только в годы его нервного срыва, последовавшего за его уходом из психоаналитической ассоциации: «Я не учёл, что душа не может быть объектом моего суждения и знания; скорее мои суждения и знания являются объектами моей души». Изменив своё мнение, Юнг освободился от «стоячей воды» в своём сознании, в которой плодились «рептилии».

Человек-волк, любимый пациент Фрейда, является ещё одним примером нашего времени. Хотя, несмотря на мастерское изложение Фрейда, мы можем не соглашаться, что невроз этого обанкротившегося русского аристократа начался в раннем детстве из-за подсмотренной сцены, когда родители совершали coitus a tergo в своих викторианских панталонах, не может быть никаких сомнений в том эффекте фиксации, который оказала точка зрения Фрейда. За годы сеансов с Фрейдом Человек-волк стал профессиональным пациентом, которого больше сцен своего детства интересовали теории о значении этих сцен, разрабатываемые Фрейдом и другими аналитиками. Ибо, независимо от возраста и жизненного этапа, которого он мог бы в другой ситуации достигнуть, Человек-волк оставался тем, кем, как объяснил ему психоанализ, он является: невротичным ребёнком. И даже сегодня, спустя годы после его смерти, он всё ещё пациент благодаря последующим поколениям пациентов, как и работа Фрейда продолжает жить благодаря последующим поколениям аналитиков.

К концу XX столетия не остаётся никаких сомнений в том, что Фрейд — эпохальная личность. Действительно, без преувеличения можно сказать, что его учение повлияло на весь западный мир. Априори мы все лежали на кушетке в его кабинете на Берггассе, 19. Наследуя культуру, теперь мы рождаемся уже проанализированными. Больше нет необходимости кропотливо реконструировать из «хаоса… следов бессознательной памяти… картину полового акта между (нашими) родителями». Сегодня все знают, что родители испоганили им жизнь. И неважно, что это не совсем то, что имел в виду Фрейд. Его идеи были восприняты именно так. Просто посмотрите любое ток-шоу. Там вы увидите, как продолжается невроз Человека-волка. Хотя вместо отдельного пациента теперь — зрительный зал, ассоциации те же: родители токсичны, детство — ад, жизнь разрушена, виноваты другие.

Вглядываясь в бездну, к которой подвели нас Фрейд, Кохут и другие ангелы нашего века, трудно осознать, в какой степени она основана на метафизике нашего времени. Тронутые рассказами о пренебрежении, жестокости и надругательстве, которым подвергается условный взрослый человек наших дней, так называемый «взрослый ребёнок», мы склонны не глядя поверить в идею о том, что причина несчастья его нынешней жизни в её трудном начале. В конце концов, народная мудрость, это хранилище коллективного духа, всегда подчёркивала важность семьи в воспитании её потомства. «Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится», — гласит библейская притча. «Как дерево согнуть, так оно и вырастет».

Однако ничего библейского в повторении психоанализом этой вековой мудрости нет. Ведь, подобно теологам в видении Блейка, превратившимся в обезьян из-за тех же аристотелевских предпосылок, которые заставили Дарвина утверждать, что человек произошёл от обезьяны, Фрейд, еврей-атеист, свёл религию к тем же прообразам инфантильной сексуальной жизни, к которым он ранее свёл невроз. Устремившись в противоположную от Юнга сторону, который признавал в символизме религии черты объективной психики, Фрейд удвоил свои усилия по объяснению психики исключительно в терминах причинно-следственных выводов науки. Но когда причинность завладевает религией, как это происходит у Фрейда и большинства последующих психологов, прообразы, замещающие религиозные, — мама, папа и ребёнок, которым мы когда-то были, — становятся богами.

Современный упадок семьи является следствием того же «обеднения символизма», которое Юнг определил как недуг, ответственный за наше «повторное открытие богов как психических факторов, то есть как архетипов бессознательного». Когда-то мы считали себя детьми Бога в той же мере, что и детьми своих родителей, и мы ощущали, что воспитываемся культурой так же, как и семьёй (семья сама по себе является символом, указывая за свои пределы на нечто невыразимое, откуда она черпает свою силу), а теперь это дело отдельных членов семьи — поддерживать друг друга. Держа ребёнка в одной руке и книгу о том, как его воспитывать, в другой, родители сегодня пытаются воспитать своё светско-гуманистическое потомство, совершенно ошеломлённые стоящей перед ними задачей, несмотря на беспрецедентное понимание привязанности, развития и динамики семьи. По иронии судьбы, именно здесь, в навязчивом беспокойстве «достаточно ли я хорошая мать», не говоря уже о растущей зависимости от экспертов, боги возвращаются в негативной форме.

Дело не просто в том, что инстинкт был утрачен. Ещё и культура пришла в упадок. Если прибегнуть к библейской аналогии, то, съев последний плод с древа познания, мы снова лишились нашей культурной одежды и не сможем вернуться к древу жизни. Лишённые символизма, обнажённые и пристыжённые, мы воспринимаем даже самые старые и рудиментарные элементы домашней жизни с точки зрения грехопадения.

Учитывая, что наше последнее посягательство на древо познания произошло в сфере психологии, неудивительно, что психология — при всей её современной научной строгости — так сильно обостряет в нас чувство вины за то, что когда-то называлось первородным грехом. Каждая семья — это загубленный Рай. Каждый член семьи — грешник. Неважно, что мы больше не верим в подобную мифологию. Именно наше неверие или, как выразился Юнг, наше «обеднение символизма», обременяет нас тем, что когда-то несла культура.

Представление нашего общества о зле — наглядный пример. Перестав быть зловещей силой из религиозного воображения, Зло отождествилось с недостатком эмпатии в межличностных отношениях. В отсутствие бога, с помощью которого можно было бы установить связь с той частью жизни и судьбы, которая выходит за рамки наших человеческих ограничений, теперь нам предстоит пересчитать волосы на головах друг у друга и услышать, как падает воробей. Неудивительно, что ад теперь это другие люди.

Наша способность к эмпатии постоянно перегружается психоаналитическими описаниями боли, жестокости и насилия, проживаемых людьми, и поэтому нам было бы полезно признать, что сверхъестественные вместилища, которые когда-то помогали вмещать это страдание и даже инициировали через него душу, были дискредитированы той же наукой, из которой родился психоанализ.

Но о чём на самом деле говорят наши этиологические теории? Когда мы обвиняем родителей и позднее прощаем их, признавая, что их подвели их предки, и так поколение за поколением, не предполагаем ли мы, в более глубоком смысле, что мы потеряли нашу связь с наследственным в душе?

Всего несколькими ударами личностная психология разорвала великую цепь поколений. Первый удар: родители должны обеспечить своих детей в течение короткого периода онтогенетического развития всем, к чему они филогенетически предрасположены. Второй удар: ни у родителей, ни у детей нет филогенетических предрасположенностей, способствующих этому процессу.

Конечно, нельзя отрицать, что родительские фигуры важны или точнее необходимы. Вопрос в том, достаточны ли они? Нам следует помнить о философском значении терминов «необходимый» и «достаточный», когда мы думаем о ребёнке по отношению к его семье. Будучи зависимыми, дети по необходимости полагаются на своих родителей. Однако необходимость иметь значимых взрослых никоим образом не означает, что этих значимых взрослых будет достаточно. Может потребоваться что-то выходящее за рамки личностного. Глубокий культурный нижний слой психики, который Юнг называл коллективным бессознательным, также может рассматриваться как необходимый, если не достаточный, обусловливающий фактор. Родительство требует от нас снова и снова выходить за пределы нашей социальной обусловленности и нашей обычной личности — это нечто кардинально иное, чем простое выполнение очередной инструментальной задачи для пользы нашего ребёнка. Выражаясь языком Нового Завета, мы, как родители, должны рождаться снова и снова, подобно Никодиму, если хотим действовать в согласии с нашими детьми, которые ещё и дети Божьи.

К сожалению, сегодняшние родители сильно далеки от понимания этой тайны. Обращённые в новую веру, не признавая сил их превосходящих, они верят, что они, как родители, должны стать теми Богами, в которых их традиция больше не верит. Но эта «сила узурпации», которую современная психология продемонстрировала, узурпировав теологию, — не человеческая. Как и якобы наиважнейшая связь матери и ребёнка сама по себе — не Великая Цепь Бытия, несмотря на тот факт, что она натянута до предела ожиданием, что это так. Неудивительно, что «всё рушится». Неудивительно, что «не держит середина». Лишённые антиметафизикой нашего времени онтологической поддержки, которую когда-то предоставляла культура, обременённые необходимостью быть как необходимым, так и достаточным условием для детей (и, следовательно, для всего процесса воспроизводства человечества), мы отказываемся от обязанностей семейной жизни. В конце концов, мы всего лишь люди.

Вернуться к началу: Из Ада. Сборник статей по аналитической психологии