ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2

II. Деревья смерти

Не только деревья возрождают к жизни умершее, но и живое может умирать в них. Это может принимать опосредованную форму, как в образах Билла Обенчейна, созданных Энни Диллард, — как кол, вбитый в песок, или смертельно раненый индеец: «в землю был вбит кол, и его посадили на кол». Кол укрепили глубоко в земле, и посаженный на него человек был словно «Женщина, Пустившая корни» (Rooted Woman) из мифологии индейцев квакиутль, которая обитала в доме «Пожирателя Людей» (Man Eater); или как Христос на деревянном кресте.

Деревья могут не только пробуждать боль, но и укреплять связь жизни со смертью. Образы смерти изначально существуют в памяти леса. Послушайте ещё раз стихотворение Мэри Оливер «Дождь»:

под деревьями чёрная змея ползёт вперёд

и трётся «о маленькие выступы коры, / чтобы сбросить / старую жизнь». Она знает:

это леса смерти,
это леса лишений,
по которым ты всё ползёшь и ползёшь,
где ты живёшь в сухой листве,
лежишь в ветвях,
и они не могут выдержать твой вес,
где жизнь не имеет смысла,
нецивилизованная, неразумная.

Во всех наших повторяющихся фантазиях о «мрачном лесе» смерть, подобно змее, ползёт среди деревьев. Вспомните «Деревья-старики» (Old Folk Trees) Уилла и ряды «Деревья страха» (Trees of Fear). Подумайте о тех тисовых деревьях из воспоминаний Салли, которые росли перед кухней её родителей, — «очень тёмные», под ними ничего не росло, а если выйти к ним, чувствуешь «странный запах». Их «царство» было довольно «зловещим» и «как бы затягивало тебя в себя». И «стволы деревьев были странными», у них «была чешуйчатая кора, которая красилась зелёным, если её потереть». От деревьев оставался толстый ковёр иголок, «создавалось странное ощущение, что там что-то похоронено, и не вполне понятно, что именно».

«Что это могло бы быть?» — спросил я. Салли ответила, вздохнув: «Это могли бы быть кошки». Потом она добавила: «Я никогда не нащупывала там тел. И в любом случае я старалась не слишком задумываться о таком».

Тисовые деревья, частично из-за своей мрачности, в фольклоре связаны со смертью и кладбищами. Но смерть среди деревьев встречается гораздо чаще. Лес у народа квакиутль был также и кладбищем. Леса могут вызывать спонтанное предчувствие смерти. Такими были лесистые холмы в воспоминаниях Уилла о доме своего детства. Дэвид Рэйнс Уоллес пишет о том, как он чуть не заблудился в лесу во Флориде и заметил там большого паука-ткача:

«Он поймал в свою паутину молодую ящерицу анолис, завернул её в шёлк и поедал мякоть её головы. Белый череп ящерицы странно мерцал на фоне серой паутины».

Он описывает, что случилось вскоре после этого: «Я увидел себя лежащим под упавшими ветвями, мой череп мерцал так же, как у анолиса». В этом видении леса, словно паутины смерти, ярко высветилась собственная смертность Уоллеса. Мы находим похожую аллегорию в историях солдат, патрулировавших горы во Вьетнаме во время войны:

«Это вроде как в джунглях, но высоко, в облаках, там всегда такой туман… Всё влажное, клубящееся, спутанное, и не видно ни черта, не видать даже собственный член, чтобы поссать. Как будто у тебя даже нет тела».

Деревья могут напомнить о встрече со смертью бесчисленным количеством способов. Каждое дерево вырастает после чьей-то смерти.

Салли было пятнадцать, когда умерла её мать. Она вспоминала: «Меня спросили, хочу ли я увидеть её тело. И я решила не смотреть, потому что было слишком больно». Но её незавершённое горе (она «не могла открыто проживать» боль в период смерти матери) снова вскрылось, когда Салли заговорила о своём глубоком чувстве ужаса, «когда видишь, типа по телевизору, как одно из этих гигантских деревьев лесов Амазонки, или типа того, просто срубают… И оно обрушивается, разрушая всё под собой и всё живое сверху себя… Все эти деревья могли бы рыдать в унисон, а большинство людей не услышит». Салли действительно слышала «звучание леса, его плач и треск, и тишину потом». И она добавляет: «Тишина после разрушения леса, длящаяся вечность, весьма ужасающая. Понимаешь?»

Когда я спросил, может ли она вспомнить другие моменты такого ужаса, Салли замолчала. Её ответ показал, что ещё через телевидение могут сказать духи деревьев.

«Ну, странно, я внезапно подумала, что это связано с тем, что я почувствовала, когда умерла моя мать. В нашем доме бурлила жизнь. Приходили и уходили люди. Наш дом был полон ласки и заботы… и жизни, которая крутилась вокруг неё, исходила из неё. И когда она умерла — и у меня остался очень яркий образ, который я, вероятно, сохраню на всю жизнь, — дверь в её спальню закрыли (и я не стала заходить туда, потому что не хотела видеть её мёртвой). Дверь закрылась и заперла жизнь. И после этого в доме установилась плотная осязаемая тишина на месте ранее бурлившей жизни… Эта тишина разрывала связь с матерью… Это была тишина смерти. И я думаю, именно такая тишина наступает в лесу после вырубки деревьев».

Деревья, жизнь матери Салли и что-то внутри Салли, в жизни её семьи, оказались по-своему срублены.

Деревья связывают умирание и выживание. То жуткое, что есть в деревьях смерти, основано на том, что смерть не только оканчивает жизнь, но и существует в ней. Жизнь вырастает из смерти, а смерть — из жизни. Множество традиций, объединяющих в себе смерть, похороны и деревья, отражает это понимание. Деревья показывают нам любовь и настойчивость смерти. Джен, молодая женщина, так описывает похороны своей матери, которая недавно умерла. Её кремировали, и, по предложению Джен, семья похоронила прах под деревом, на маленьком участке на кладбище, принадлежащем семье. Если прах похоронен под деревом, рассуждает Джен, тогда дерево вберёт его в себя и сделает частью жизни. К удивлению Джен, вся семья поддержала идею. Отец, который, как она думала, не такой чувствительный, добавил, что хотел бы, чтобы его прах похоронили рядом с женой. Так происходит увековечивание и свидетельствование человеческой жизни, но не обессмерчивание. В похоронной песне в современной сельской Греции поётся: «Мой прекрасный кипарис, где тебя посадить, скажи?» И затем автор решает: «Я посажу тебя на кладбище, чтобы ты распростёр свои ветви». Смерть живёт в деревьях, становясь сердцевиной их жизни.

Отчасти потому, что деревья коренятся в посмертии, людям важно знать, что деревья переживут их самих и их близких. И эта мысль всплывает среди других реакций на внезапную утрату деревьев. Злой колдун, которого выпустил Древобород, явился на родину хоббитов, в Шир, где «по его приказу повсюду безрассудно вырубили (деревья)». Сэм, один из главных героев-хоббитов, «горевал об этом больше всего». «Во-первых, эта рана будет долго заживать, и только его праправнуки, думал он, смогут увидеть Шир таким, каким он должен быть».

Почти все, с кем я говорил после ураганов «Хьюго» и «Эндрю», размышляли о долговременных последствиях уничтожения деревьев. Реакция жителей Южной Каролины отражена в передовице из первого после урагана выпуска чарльстонской газеты: «Никогда больше на нашем веку Чарльстон не будет выглядеть по-прежнему. Как и большая часть района Лоукантри…». Памела с тоской сказала мне, что «они никогда не вырастут снова так, как прежде». Особенно болезненным для многих стало чувство общей поколенческой утраты. Дейв, биолог, изучающий дикую природу, сказал: «Наше поколение никогда не увидит этот район таким, как раньше». Дэн, лесник из «Фрэнсис Мэрион», сказал от лица многих жителей Лоукантри и округа Южный Дейд: «Вы не осознаёте, что людям, прошедшим через такое, придётся жить с этим годами». С некоторым разочарованием Тед заметил: «Дома можно отстроить заново… Но нельзя построить лес. Он не станет прежним при нашей жизни». Кевин, резюмируя сказанное ему многими жителями региона Чарльстона о потерях деревьев в их дворах, сказал, что они предпочли бы потерять дома вместо деревьев, вернувшись после урагана: дома можно починить. «Но они не доживут до того дня, когда деревья станут такими, как раньше. Жизнь недостаточно длинная, чтобы… вырастить шестидесятифутовые пихты в своём дворе или дубы…»

Для некоторых жителей Хомстеда деревья отошли на второй план. Например, Фрэнк опроверг заявление Теда, сказав: «Можно вырастить деревья, но нельзя вырастить дома». Восстановление шло мучительно медленно, и менее ощутимые, но не менее травматичные психологические последствия урагана давали о себе знать. В течение трёх месяцев, как выразилась одна женщина, ставшая бездомной из-за урагана, здесь было «жарко и воняло». И всё же, как следует из замечания Фрэнка, с психологической точки зрения деревья всё ещё присутствовали — или отсутствовали, — несмотря на новые зелёные листья. Несмотря на разницу между ответами Фрэнка и Теда, они оба наводят на мысли о связи между деревьями, домами и убежищем. Дальнейшая беседа, как в случае с Фрэнком, часто демонстрировала, что из-за потери деревьев другие вещи, которые гораздо сложнее переносить, становятся более «чуждыми», по словам Льюиса.

Упавшие деревья становились более или менее явно персонифицированными, принимая образ «раненого» или убитого «друга», и это отражало потерю убежища, близости, товарищества. Например, работа Дэна подразумевает его каждодневное присутствие на месте этих разрушений — ходить «день за днём меж всеми этими телами низверженных деревьев». Это «повлияло на меня так, как мало что другое». Позже Дэн подробнее описал образ «тел»: «Технический специалист по дикой природе, который выполняет для нас работу по контракту, придумал этот образ. Он сказал, что это как ходить посреди мёртвых людей, перешагивая через них… И это действительно вызывает именно такие чувства».