Деннис Маккарти
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
Глава 2
Символы и символическая игра
«Спуск в глубокий колодец» соответствует процессу индивидуации, термину Юнга, означающему самоактуализацию. Это процесс, «благодаря которому личность становится отдельным, нераздельным единством или обретает целостность» (Jung, 1959, стр. 251). Это путешествие начинается с момента нашего рождения. И мы можем рассматривать все наши сны, все плоды нашего воображения, особенно те, которые возникают в процессе психотерапии, как попытки нашего глубинного Я помочь нам пройти этот путь, а также как выражение мощного сопротивления, которое большинство из нас ощущает по отношению к нему. Это путешествие начинается и реализуется отчасти через создание и использование символов.
Любой язык по своей сути и по происхождению является просто системой знаков или символов, обозначающих реальные события или их отголоски в душе человека. Во взрослом возрасте мы все время пытаемся описать подчас неописуемый жизненный опыт и все, что он в себя вмещает, с помощью языка. В тех случаях, когда язык используется не для построения витиеватых фраз или высказывания осознанных продуманных мыслей, а скорее непосредственно, словно возникая из глубин наших фантазий, он способен гораздо точнее выразить саму жизнь, куда лучше связать нас с другими и с самими собой. Дети говорят непосредственным языком тела и воображения, их символы становятся сочетанием двух компонентов – тела и разума. В своей книге «Архетипы» Энтони Стивен сформулировал определение слову «символ», которое кажется мне наиболее значимым. Это древнегреческое слово означает «знак идентификации», средство, с помощью которого члены одного племени могли подтвердить свое родство. Два человека при встрече сравнивали свои «символы», которыми могли быть половинки кости или монеты. Их соответствие подтверждало их идентичность, формируя единое целое, «гештальт» (Stevens, 1983). Символы, которые мы создаем в песочных играх или в рисунках монстров, во снах или в процессе активного воображения, являют собой попытки найти путь к соответствию или принадлежности нашим как самым глубоким, так и наиболее возвышенным сторонам личности, к огромному человеческому племени и даже к космосу.
Более распространенное определение слова «символ» – это нечто, что представляет собой что-либо еще, чаще это материальный объект, используемый для представления чего-то невидимого. Символы ссылаются на вещи более глубокие и невыразимые, обладающие при этом огромной значимостью.
Когда ребенок рисует, придумывает историю или создает картину на песке, перед нами в символической форме предстает наиболее глубокий из всех возможных взглядов внутрь человеческой психики. Они не просто становятся своими творениями, они и есть свои творения без каких-либо четких границ. Например, во время создания ребенком картины на песке возникает почти шаманское ощущение, что его психика в какой-то степени находится там, в этом самом песке. Особенно это ощущается, когда игра заряжена, то есть, когда в игровой конфигурации ощущается чувство жизни. В такие волшебные моменты границы между ребенком и его творением исчезают. Тело и душа становятся единым целым, они одинаково присутствуют в происходящем. Благодаря этому в такие заряженные моменты может происходить значительная трансформация. После такого опыта ребенок может встать из песочницы уже перестроенным или обновленным. Я надеюсь привести множество тому примеров далее.
«Эти символы говорят об энергетически нагруженных картинах внутреннего потенциала ребенка, проявление которого всегда влияет на его развитие» (Kalff, 1980, стр. 29). В классическом труде Доры Калф “Sand Play” («Игра с песком» – прим. пер.) автор приводит два ключевых аспекта детских символов, которые объясняют их силу. Во-первых, это живописные образы целостности или пути к ней. Во-вторых, они энергетически заряжены. В момент проявления символа ребенок получает доступ к его внутренней энергии. Доступ к символу открывает доступ к этой энергии, а доступ к энергии открывает потенциал к дальнейшему самовыражению в гораздо более живых образах. Таким образом, идея «от символа к энергии» снова приводит к символу и это повторяется вновь и вновь.
Но символ символу рознь. Миниатюрные фигурки, отобранные терапевтом для своего кабинета, сами по себе не являются символами. Это просто маленькие образы, которые могут помочь детям лучше выражать и исследовать себя. Их превращение в символ, в средство трансформации, зависит от того, что происходит внутри ребенка, пока он сидит в кабинете. Маленькая девочка может использовать фигуру лошади или стада лошадей, пытаясь найти в себе силу, свой внутренний голос. Необузданная энергия лошадей, несущаяся сквозь песок, становится символом того, что прорывается в ней на поверхность, и одновременно катализатором этого процесса. Хотя мгновение назад лошадь была всего лишь пластмассовой фигуркой на полке. Ее внезапно возникшая значимость основана не на объекте как таковом, а на ребенке, как она ассоциирует себя с этим животным, что ее тело делает с этим образом и с какой значимостью все это вызывает и стимулирует в ней огромный подъем, который мы называем ростом.
Использование языка символов позволяет смягчить сказанное, поскольку этот язык служит своего рода защитой от перенапряжения. Ребенок с помощью символов может говорить о тех вещах, о которых невозможно высказаться ни в какой другой форме. Говорить о невыразимом – суть терапевтической работы. Под невыразимым я понимаю не просто негативный опыт или эмоции, которые он вызывает. Невыразимое – это также огромная радость быть живым или открытие наших новых сторон. И то, и другое необходимо пережить и зачастую выразить в процессе игровой психотерапии, чтобы помочь ребенку подтвердить этот опыт. Как можно выразить словами дикую энергию, с которой несутся лошади? Как мог Илай выразить с помощью одних только слов, что для него представляет из себя ключ? Дети, неспособные говорить символами, как правило в результате не могут регулировать интенсивность жизни. К тому же они не говорят о важных для них вещах. Одна из первостепенных задач с такими детьми заключается в том, чтобы помочь им выучить этот язык.
Самые впечатляющие символы – те, которые дети создают сами. Это возвышенные символы, которые вызывают в нас трепет, когда мы находимся в их присутствии. Во многих мифах о сотворении мира ключевым элементом является возникновение чего-либо (или вообще всего) из ничего, либо из хаоса. В пеласгийском мифе периода неолитической Греции Евринома, мать всего сущего, растирает ветер между ладонями, превращая его в огромного змея. Она соединяется с этим змеем и в результате их союза она рождает все на свете: людей, деревья, цветы, реки и так далее. Но начинается все с желания иметь больше, чем у нее есть. Когда Евринома взяла ветер и стала тереть его между ладоней, она придала форму своему желанию, в результате чего появился великий змей Офеос (Graves, 1983).
Дети тоже способны создавать большие вещи, казалось бы, из ничего. Клыкастый монстр с огромной пастью, которого нарисовала маленькая девочка, появился словно из ниоткуда. Сидя там передо мной, робкая и боязливая, но точно так же, как и Евринома жаждущая придать своей жизни более твердую форму, она смогла (не без поддержки) внезапно произвести на свет образ силы, который до сих пор висит на моей стене и вот уже двадцать лет служит вдохновением для других детей. Это и есть настоящая трансформация, а не просто изменение. Это фундаментальный сдвиг в самой форме, внутренняя революция.
Илай, описанный в первой главе, создал символ ключа в течение первых нескольких минут нашей первой сессии. К концу сессии он смог поделиться этим символом со мной. «Ключ к сердцу», как он его описал. При этом его регрессивные симптомы прекратились. Почему? У меня есть только свои ассоциации с этим символом, и я могу судить только по одному ребенку, но я вижу символ ключа как олицетворение движения, открытия или закрытия, символ возможностей. Рисуя этот символ и доверяя его мне, Илай сделал большой шаг навстречу жизни – он проявил агрессию. Постепенно прорабатывались глубокая изоляция и по давленная агрессия, а также лежащие в их основе чувства печали и ярости. Энергию для этих изменений он отчасти получил через постоянно меняющихся монстров, которых он рисовал на каждом сеансе – символы, облегчающие процесс трансформации.
Создав символ ключа и поделившись им со мной, Илай тем самым подтвердил, что наши отношения взаимны. Кроме того, этим он утвердил собственную идентичность. Его символ ключа одновременно был сильным и таинственным. Это был тот тип символа, который Юнг назвал бы нуминозным – обладающий возвышенным качеством или зарядом. На мой взгляд, нуминозные символы, такие как ключ Илая, соответствуют важным вехам в развитии ребенка (например, его первые шаги или первые слова, которые он произносит). Когда ребенок справляется с ними, тот, кто наблюдает за этим процессом, испытывает чувство глубокого восторга и трепета. Когда ребенок создает нуминозный символ в процессе терапии, это сравнимо с тем, как если бы его психика сделала первый шаг, произнесла первое слово. Они придают форму чему-то архетипическому и в то же время глубоко личному. Через эти символы ребенок познает то, что важно для него как для отдельной личности, и в то же время как для части всего человеческого сообщества.
Недавно маленькая девочка по имени Сара начала проходить психотерапию в разгар семейного кризиса. Ее отец умирал от СПИДа. Ей пришлось смириться не только с его неизбежной смертью, но и с обстоятельствами его болезни. Он заразился ВИЧ из-за частых половых контактов, которые, и ему это было известно, сопряжены с риском заражения. Это длилось много лет и, таким образом, он подвергал опасности заражения свою жену и детей.
Противоречивые чувства гнева, горечи и шока были непреодолимы для матери Сары, не говоря уже о ней самой. Несмотря на то, что Сара на нашей встрече сказала, что чувствует себя оцепеневшей, ее лицо было полно гнева и боли. Было очевидно, что из-за болезни отца ей будет тяжело выплеснуть свой гнев в его сторону, не говоря уже о том, чтобы выплеснуть его на него самого. И в то же время ей, как и ее матери требовалось сделать это для того, чтобы появилась возможность прощения.
В один из своих первых визитов Сара смогла выразить свой гнев с помощью глины. Она слепила огромного монстра, и я сделал то же самое. Потом наши монстры устроили битву. Поначалу, хоть ей и нравилась эта игра, Сара сдерживалась, пока я не предложил ей представить на месте моего монстра кого-то конкретного или что-то конкретное, на что она злится.
Это сразу же увеличило количество энергии, которое она вкладывала в битву. Она снова и снова разрывала моего монстра. Глина – идеальный материал для такого способа избавления от гнева. В конце концов ярость Сары уступила место слезам, и она рассказала о чувствах страха и безысходности, которые она испытывала в тени ужасной болезни отца. Ей приходилось держать все эти чувства в себе. Она боялась (и вполне обоснованно), что если ее сверстники узнают о болезни отца, ее начнут травить в школе.
Пока Сара говорила, она начала менять своего монстра. Постепенно она превращала его в многоуровневый фонтан. Она делала это неосознанно и была сильно удивлена результатом. Она подняла фонтан над головой, крайне довольная и тронутая своим творением. Сара взяла его домой, поставила возле своей кровати, где он простоял в течении последующих месяцев, когда умер ее отец.
Созданный Сарой фонтан, слепленный ею во время высвобождения гнева, придал ей мужества и сил встретиться лицом к лицу с утратой. Фонтан – это символ надежды и обновления. Благодаря терапии Сара и ее мать смогли преодолеть свой гнев и помириться с отцом перед его кончиной. Они были рядом, когда он умирал. Произошло глубокое исцеление.
Еще один ребенок, страдавший потенциально неизлечимым заболеванием, после многих недель освобождения от гнева в один прекрасный день начал мастерить пару крыльев. Это произошло совершенно внезапно, так же, как и возникший из негодования фонтан Сары. Это стало неожиданностью для нас обоих. Но он был необычайно настойчив в этом деле. Сначала мне показалось, что он шутит. Временами он был крайне циничен и часто говорил с сарказмом о тех вещах, к которым другой ребенок отнесся бы с почтением. Но, судя по всему, он и впрямь хотел сделать крылья. Они были бумажными, и он разрешил мне помочь ему вырезать их и раскрасить перья в цвета радуги. Он работал над этими крыльями на каждом сеансе в течение нескольких недель в полной тишине. Когда работа была закончена, он попросил меня убрать их. Он никогда не говорил о них, ни во время изготовления, ни после. Он не нуждался в этом. Для этого ребенка, которому с большой вероятностью грозила смерть, крылья очевидным образом помогали на каком-то глубоком уровне. Чтобы они ни значили для него, это было гораздо больше любых слов или любого смысла, который я мог бы им придать. Они просто были.
Все рассмотренные выше символы были скорее созданы детьми, нежели выбраны мной. Они не были одними из тысяч фигурок, что стоят на моих полках, которые я использую их на своих сеансах. Эти образы создавались самими детьми без какого-либо сознательного умысла. В момент их появления казалось, что ребенок их рождает, они словно возникают из какого-то глубокого и чрезвычайно человеческого источника. Когда ребенок обретает способность выражать надежду на восстановление в символической форме, с этим начинается или возобновляется процесс развития эго. Такой символ во всех случаях является знаком внутреннего порядка, который позволяет эго продолжить свой рост.
Роли терапевта
Роли терапевта в этом процессе создания символов и обретении доступа к энергии – это роли наблюдателя, ограничителя, инициатора и провидца. Каждая из роль является ключевым компонентом, способствующим терапевтическому процессу. Все они необходимы в той или иной степени в зависимости от ребенка. Они могут накладываться друг на друга или возникать одновременно. Зачастую мы наблюдаем за процессом, сдерживаем и провоцируем его одновременно, предвидя цель, к которой надеемся прийти. Тем не менее полезно рассмотреть эти роли по отдельности.
Первая – это наблюдатель. Независимо от того, пассивное это наблюдение или активное, оно является неотъемлемой частью процесса трансформации. В силу того, что эмоциям всегда необходим объект, те из них, которые лежат в основе символической игры, нуждаются в присутствии эмпатической личности, которая бы их увидела. Как наблюдатели, мы вовсе не должны что-либо говорить. Мы просто – тот «другой», мы конкретизируем происходящее. Для ребенка мы заземляем то, что возникает в процессе терапии. Иногда необходимо быть активным наблюдателем, принимая участие в том, что происходит или даже провоцируя разворачивающиеся события. В своем подходе я предлагаю себя в качестве реципиента или резонатора для агрессии, которая извергается в этом процессе. Иногда я провоцирую или побуждаю процесс создания символов, например, когда прошу детей нарисовать себя в виде монстра. Но обычно ребенок сам указывает на то, какую из ролей наблюдателя будет играть терапевт.
Активное наблюдение
Джеймс, мальчик семи лет, был направлен на терапию своим педиатром из-за частых «казусов», связанных с кишечником и мочевым пузырем. Это происходило только в присутствии его матери, безработной медсестры, одержимой здоровьем сына.
Родители мальчика развелись, когда он был совсем маленьким, и Джеймс виделся с отцом по выходным. Отца Джеймса бесила гиперопека бывшей жены над их сыном. К сожалению, он направлял свое раздражение на сына, когда встречался с ним, ведя себя так, словно он разочарован в нем, что препятствовало естественному взрослению мальчика. Это подрывало ту самую связь с отцом, в которой Джеймс так отчаянно нуждался. В ответ на гнев бывшего мужа мать еще сильнее начинала опекать Джеймса. Такие противоположные подходы к воспитанию могут провоцировать борьбу за влияние над ребенком, только усугубляя противостояние сторон. Даже если подход продиктован благими намерениями, в итоге он причиняет ребенку вред. А если он вызван, как в случае с матерью Джеймса, собственными неудовлетворенными потребностями родителя, эффект может оказаться разрушительным. На своей первой встрече с ней я спросил, что может случиться, если она станет уделять меньше внимания здоровью сына. Она ответила, что, по ее мнению, она впадет в депрессию. По мере того, как Джеймс выздоравливал благодаря терапевтическому процессу, его мать действительно погружалась в депрессию и в итоге сама обратилась за терапией.
На первой встрече Джеймс производил впечатление очень крупного младенца. Его тело все еще было пухлым и бесформенным, как у младенца. Он казался еще несформированным, но в его взгляде была искра. Он легко отделился от своей матери и, казалось, хотел играть. Первую встречу со мной он начал с небрежного изучения всех предметов в комнате. Его кажущееся пассивным исследование пространства кабинета со всем его содержимым выглядело нарочитым и забавным. Обходными путями он двинулся в сторону пустой прилегающей к моему кабинету комнаты с голым деревянным полом. Он разулся, шагнул в центр комнаты и внезапно начал скользить, словно вышел на лед. После усердных попыток скольжения с драматичным видом он наконец рухнул на пол. С невероятными усилиями он поднялся на ноги и рухнул снова. Это выглядело очень смешно и при этом имело важное значение. В конце концов он попросил меня помочь ему подняться. Он очень драматично несколько раз потянул меня вниз, прежде чем наконец позволил мне поднять себя и помочь сойти со «льда».
В течение первых двух визитов большую часть времени Джеймс проводил, совершая вышеописанный ритуал. На третий раз, повторив его несколько раз, он нарисовал змею. Ритуал «скольжения» продолжался и на последующих сеансах, как и рисование змеи. Каждую неделю он скользил все меньше, а змея становилась все длиннее, растянувшись, в итоге на несколько листов во всю длину комнаты. После этого у змеи стала расти голова. По мере того, как она росла, увеличивался размер и количество ее зубов. Одновременно с тем тело змеи стало уменьшаться, пока в конце концов не превратилось в одну большую зубастую голову с маленьким хвостиком. Теперь она стала напоминать сперматозоид с зубами.
На этом моменте все ритуалы прекратились. Оставшиеся визиты Джеймс потратил на строительство огромных башен и придумывание изощренных способов их уничтожения. На финальном этапе мальчик был похож на артиста, исследователя и специалиста по сносу зданий одновременно.
Джеймс перестал использовать свои кишечник и мочевой пузырь для самовыражения после первой же нашей встречи. Символ «скольжения по льду» не только отражал проблему, но и содержал в себе энергию для появления следующего символа – змеи. Как только возникла змея, Джеймс стал выглядеть иначе. Его тело, которое в начале терапии напоминало тело младенца-переростка, вытянулось и приобрело более четкие формы, прямо как его змея. Когда он протягивал мне руку, чтобы я помогал ему встать, он одновременно начал формировать группу приятелей в своем районе. С помощью двух символов в игре он стал более агрессивным и настойчивым, обнаружил, что у него есть ноги, встал на них и заявил о своей половой идентичности. Мать Джеймса, получив поддержку, научилась испытывать чувство гордости за то, что видит в нем здоровье, а не болезнь, которую она представляла. Отец мальчика перестал принимать близко к сердцу симптоматику своего сына, и, приняв его таким, какой он есть, начал поощрять его изменения.
Активное контейнирование
Еще одна роль терапевта – это роль вместилища. Терапевт устанавливает рамки, в которых будет происходить процесс трансформации через игру. Главным образом это происходит на невербальном уровне. Терапевт удерживает ребенка в осознанности, формируя ту удерживающую среду, которую ребенок реально может ощущать. Когда ребенок на невербальном уровне (или на вербальном, если в этом возникает необходимость) получает информацию о том, что пространство кабинета и отношения между ним и терапевтом достаточно прочны и безопасны, чтобы ни случилось, в нем незамедлительно начинается процесс трансформации. Большинство детей чувствуют это и реагируют достаточно быстро, как мы смогли убедиться на примере Джеймса. Исследование им предметов в комнате дало ему время почувствовать границы и проверить наличие наблюдателя. В его случае провокация не потребовалась, его игривый дух все сделал сам. То есть, он спровоцировал и себя, и меня. Когда мы смотрим на то, насколько символы, с которыми работают дети, являются сырым материалом их самости, легко понять, как важны безопасность и наличие границ.
Некоторым детям нужно больше времени чтобы прощупать почву. Маленьким детям, детям с органическими нарушениями или проблемами медицинского характера, а также детям, пережившим сексуальное насилие, часто требуется больше времени, чтобы начать доверять установленным границам в мере, необходимой для их прогресса. Часть здорового контейнирования заключается в том, чтобы почувствовать, когда наступило подходящее время.
Комната сама по себе формирует рамки, особенно если она обозначена как пространство, в котором происходит терапевтический процесс. Использование песочницы добавляет еще один уровень ограничений. Между комнатой, наблюдающим терапевтом и песочницей мы имеем три уровня ограничений. Часто я представляю весь процесс как некую мандалу. Мандала, означающая «магический круг», используется в медитации для изменения сознания в направлении целостности. Акт наблюдения и контейнирования процесса создания символа, процесса получения доступа к энергии в игровой терапии так же имеет черты мандалы и в конечном счете преследует ту же цель.
Провокативная игра
Однажды один маленький мальчик объявил мне что, он собирается стать семенем. Он свернулся калачиком на земле и по меньшей мере минут десять лежал тихо и неподвижно. Я наблюдал за этим безмолвным процессом, после чего немного забеспокоился. Сможет ли он когда-нибудь выйти из этой формы семени? Что скажет его мать, когда зайдет и увидит, что ее сын лежит на полу, превратившись в семя и не выходит из этого состояния? Потеряв терпение, я наконец поинтересовался: «Не желает ли семечко получить немного воды чтобы помочь ему прорасти?» Голос, гораздо более сильный, чем был до принятия этой формы, ответил: «Если вы будете сидеть тихо и оставите его в покое, семя замечательно прорастет само!» Так я и сидел, поставленный на место этим некогда весьма пассивным мальчиком, а еще через пять минут он вскочил с криком: «Та-дам!» Он стал большим томатным кустом, покрытым сочными плодами.
В тот момент я думал, что мой вопрос, вызванный обеспокоенностью, был простым вмешательством. Но уже потом, размышляя об этом случае, я понял, что это была провокация. Или по крайней мере ребенок использовал ее как таковую. Ему нужно было, чтобы я вмешался, чтобы он смог оказать мне сопротивление. Когда он наконец вырос, в нем было больше жизни. В его голосе было больше уверенности, потому что он смог заставить меня замолчать. И я отступил, освобождая место для этого нового, энергетически большего ребенка.
Обычно я осознаю, что провоцирую детей и делаю это, когда чувствую необходимость, когда игра сама по себе не выполняет эту функцию. Эта провокация может выражаться в том, что я ввожу новую фигуру в игру ребенка, если та повторяется снова и снова, застаивается и теряет терапевтическое значение. Например, ребенок может разыграть сцену, в которой два войска вступают в бой и неделями действия продолжаются без каких-либо изменений. Тогда я могу спустить к ним дракона или объявить, что сейчас случится землетрясение. Даже если дети отвергают такое мое вторжение, это добавляет новую переменную. В таких случаях самые ригидные из детей также зачастую включают эту фигуру в их ригидную игру. Если фигура динамичная (такая, как дракон или змея) или если событие склонно к изменению формы (например, землетрясение), то оно неизменно меняет качество детской игры. По сути, игровое и провокативное внедрение чего-то нового в монотонный, повторяющийся сценарий игры, может изменить не только саму игру, но и самого ребенка, поскольку он и есть его игра.
Рассмотренные нами символы – крылья, ключ, фонтан, змея и даже семя – суть истинные архетипы целостности, встречающиеся повсюду на протяжении всей истории человечества. В любой истории они представляют собой одни и те же нуминозные возможности. Но каждый ребенок чувствует, что изобретает этот символ сам, формирует его изнутри себя самого, из своей боли или скованности. И это действительно так. Процесс создания символа является врожденным для ребенка. Если дать ему осознание, если его контейнировать и дать ему возможность выразить полученную энергию, – он стремительно начнет работать на благо развивающегося эго ребенка, навстречу разрешению внутренних конфликтов и перерождению личности.