Вольфганг Гигерих
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Эта книга основывается на позиции зрелого Юнга и его поздней теории сновидений.
Идея, которая находится в центре этой книги заключается в том, что в сновидениях душа говорит о себе, а не о том, кто видит сны.
Сон и есть его собственное толкование, которое не нуждается в переводе на язык психологии, а образы сновидений самодостаточны и не требуют ассоциаций с каждодневными событиями человека-сновидца.
Эта книга помогает найти принципиально новый подход к сновидениям и через них установить диалог со своей душой.
ЧАСТЬ 1. ЧТО ЕСТЬ СОН?
Существует много теорий о том, что такое сон: в них рассматривается «сон как защитный механизм», «сон как попытка обработки впечатлений и опыта предыдущего дня», «сон как инструмент удаления ненужной информации, полученной в течение дня», «сон как исполнение желаний», «сон как компенсация позиции Эго», «сон как источник религиозного опыта» и др. Мы не будем рассматривать все эти теории, а сосредоточимся на самом феномене сновидения, то есть на сне, как он проявляется у людей, прежде всего в психотерапии.
Таким образом, я не спрашиваю: «Что такое сон?» — поскольку это был бы вопрос из области биологии, метафизики или философии. Я не занимаюсь тем, что фрейдисты называют «метапсихологией». Также я не пытаюсь ответить на вопрос, откуда возникают сны, какова их истинная природа, значение или цель. Все это было бы спекуляцией. Вместо этого мой вопрос звучит так: «Как я должен рассматривать сны, если я хочу успешно работать с ними в рамках психологически ориентированной терапии?» Говоря словами Юнга: «У меня нет теории о снах, я не знаю, как они возникают» (Собрание сочинений К. Юнга, том 16, параграф 86); «Я принимаю сон таким, какой он есть» (Собрание сочинений К.Юнга, том 11, параграф 41, Юнг выделил курсивом все предложение).
Сон как осознанное явление: Сон как текст
Здесь мы уже сталкиваемся с трудностями. Современные исследования установили объективную физиологическую связь со снами и выдвинули идею, что каждый человек видит сны несколько раз за ночь. Более того, даже ряд животных (так называемые «высшие животные») видят сны. Еще Людвиг Витгенштейн в «Философских исследованиях» (Часть 2, раздел VII) задавался вопросом: действительно ли сновидение происходит непосредственно во время сна или же это всего лишь «игра памяти», возникающая после пробуждения? Этот вопрос не должен нас волновать. Для нас, психотерапевтов, физиологическая сторона вопроса — что происходит в то время, когда человек спит, — абсолютно неважна. Мы должны сузить наше понимание сновидения до сознательного воспоминания о пережитом во сне. Только запомнившийся сон — то есть его история, нарратив, образы, ощущения, чувства, и в конечном итоге «текст» (вместе с эмоциональным аспектом опыта), — имеет для нас значение.
Когда мы говорим о сне, как о содержимом памяти, слово «текст», конечно же, используется фигурально. Но в психотерапии важно придавать запомнившемуся сну письменную, в буквальном смысле текстовую форму. Необходимость записывать собственные сны является твердым убеждением в юнгианской традиции психотерапии. Во-первых, потому что память ненадежна — это ведь не просто архив — память изобретательна и может создавать «ложные» воспоминания. Даже у самого Юнга есть такой пример искаженного воспоминания сна. Я имею в виду его сон о пожилом мужчине в форме австрийского таможенника и появлении крестоносца в современном итальянском городе. Описание этого сна было опубликовано в его работе MDR («Воспоминания. Сновидения. Размышления»), стр. 163-165 в версии Аниэллы Яффе. Впервые сон был записан в 1911 или 1912 году в «Черной книге» Юнга, а позже была отсылка к этому сну на семинаре Юнга по Аналитической психологии (1925 г.). Также он рассказывал об этом сновидении в своих заметках, которые надиктовывал для будущих трудов. Позже они послужили основой для «Воспоминаний. Сновидений. Размышлений». Каждая версия этого сна отличается в некоторых — иногда принципиально важных — моментах[1]. Время идет, меняется настроение, новые события перекрывают опыт прошлого, важными становятся другие вещи — и вот уже некоторые элементы сновидения вспоминаются по-другому, нежели в тот момент, когда человек проснулся после этого сна. Или же, в силу склонности памяти к поэтизации, сон может обрастать новыми деталями. А вот благодаря склонности Эго сохранять cвое привычное отношение, эти новые детали — в отличие от первоначальной версии сновидения — ассимилируются с событиями повседневной жизни, не только теряя свою «инаковость», но и превращаясь в нечто обыденное. Наихудший вариант, конечно, — когда сон совсем забывается (хотя может наихудшее — это именно «ложное» воспоминание о сне?). Именно поэтому сон, записанный сразу после пробуждения, дает нам, по сути, документ, который может выступать в роли свидетеля, даже свидетеля против собственной памяти (потому что новое воспоминание именно заменяет первоначальное, а не дополняет его).
Вторая причина необходимости записывать сны заключается в том, что психологически важно, чтобы сновидение не хранилось в неопределенности памяти, где оно, подобно небесным облакам, постоянно меняет свою форму. Пока сон остается только в нашей памяти, мы можем рассказывать его экспромтом, в тех или иных формулировках, и если мы его расскажем двум или трем людям, то слова, которые мы используем, и даже порядок некоторых событий в сновидении каждый раз будут отличаться. Мы также вольны смягчать, изменять или даже «забывать» некоторые неловкие детали сна не только в нашем пересказе, но даже в том, как мы его запомнили. (Я не имею в виду сознательное изменение или подавление. Я говорю о непреднамеренном искажении). Напротив, обязанность сознания — взять на себя ответственность за сны, стараясь как можно раньше уловить их содержание и придать им точную и определенную словесную формулировку. Сознанию необходимо бороться с воспоминанием о сне и искать наиболее четкое языковое выражение, не пытаться сгладить возможные двусмысленности сновидения и не рационализировать возникающие в нем туманные образы. Скорее наоборот, нужно с точностью (с «точностью фантазии», как писал Гете) выразить возможную двусмысленность и неясность сновидений. Таким образом, сон становится настоящим текстом, и только в этом случае сновидение становится реальным: его вырывают из пространства субъективности и вседозволенности Эго-личности и «объективируют». Сон, ставший письменным текстом, отныне является объективной реальностью, «фактом», который более не в моей, сновидца, власти. Напротив, я сталкиваюсь со своим сном объективно, лицом к лицу, и должен принимать его таким, какой он есть. Этот переход от субъективности сновидения к его объективности имеет решающее значение в психологии.
Третья причина необходимости записывать свои сны заключается в том, что сам по себе процесс описания является терапевтическим. Стремление точно выразить свой сон в словах, поиск лучших формулировок — это работа, и эта работа является формой служения этому продукту души, а значит и самой душе. Даже сам механический процесс письма — описание сна на чистом листе — есть акт служения. В обоих случаях — ментальной и механической активности — мы уже взаимодействуем со сновидением, даже если пока только на стадии, предшествующей каким-либо толкованиям. На этом самом простом уровне мы уже устанавливаем внутреннюю связь с нашим сном. Этот базовый уровень практического контакта не должен обесцениваться с психологической точки зрения. Если провести параллель с терапевтическими сессиями: терапевтический эффект оказывает не только интерпретация, но и сама атмосфера, невербальный контакт между двумя участниками процесса. Аналогично при записывании снов важны оба процесса: и сам механический процесс письма, и попытка облечь сон в некую лингвистическую форму.
После размышлений о сновидении, как о «тексте», хочется повторить, что психологию должен интересовать сон только в качестве сознательного феномена. Тот факт, что существует REM-фаза сна, на которую обычно приходятся сновидения, с психологической точки зрения совершенно неинтересен. Физиологические наблюдения могут привести к научной фантазии или конструированию «сна», то есть к выводу, что сон должен был быть. Использование одного и того же слова — «сон» — для обозначения физиологического явления и психологического феномена порождает двусмысленность. В первом случае это просто ярлык, присвоенный извне физиологическому явлению, во втором — «истинный опыт», переживаемый внутри, с конкретным содержанием и эмоциональным воздействием. Для понимания приведу пример: разница аналогична той, что существует между беглым взглядом на постер к кинофильму и просмотром фильма в кинозале. Для нас «сон» — это только сознательный сон.
Это может звучать как парадокс, поскольку мы привыкли к тому, чтобы соединять сновидение с бессознательным. И прежде всего сам Юнг настаивал на том, что сон — это «спонтанный продукт бессознательного», что сны — это «производные от бессознательного»[2]. Однако даже если мы откажемся от феноменологии (и психологии) сновидения и вернемся к отвергнутым выше научным вопросам о том, что такое сновидение и откуда оно берется, то выяснится, что «бессознательное» как источник, производитель, агент или субъект само по себе является лишь фикцией или конструктом. Тот факт, что мы все в значительной степени бессознательны, не поддается сомнению. Само слово «бессознательный» является определением, описанием возможного состояния сознания, а не ипостасью некоего скрытого механизма, источника, который производит сны. «Бессознательное» — это овеществление и позитивизация (фактуализация) нашей неосведомленности о многих вещах. Очевидно, что все сны, которые становятся предметом терапии или книг о сновидениях, представляют собой «сознательный», а не «бессознательный» материал. «Сон» — это всегда запомнившееся переживание сновидения и, как таковое, относится к содержаниям сознания. Даже само по себе сновидение, если не принимать во внимание сомнения Витгенштейна, — необязательно полностью бессознательное, а, наоборот, в некотором роде сознательное явление. Очень часто это невероятно живое переживание. Стоит только вспомнить ночные кошмары, которые заставляют нас внезапно просыпаться в холодном поту. Сны существуют исключительно для бодрствующего сознания и происходят в сознании же, хотя в первую очередь — в спящем. Если сон не становится опытом, оставаясь физиологическим процессом, он не является предметом психологии. Но если он является «опытом», то он также является сознательным явлением. Сон — доказательство удивительного факта, что спящий разум может проживать в определенной степени сознательный опыт.
В целом, так называемая «психология бессознательного» посвящена не бессознательному, а опыту сознательного разума. Стремление Юнга овеществить «бессознательное» как источник сновидений объясняется его страстным желанием представить психологию в качестве естественной науки в духе XIX века. Этому способствовала и натуралистическая предвзятость его ранней позиции, от которой он, несмотря на свои более поздние, совершенно иные взгляды, никогда открыто не отказывался. «Бессознательное — совершенно естественный процесс…», — утверждал он. (GW7, §386, мой перевод; перевод из Собраний сочинений некорректен и вводит в заблуждение). Из той же серии: «Сон — это естественное событие… Он кажется естественным явлением…» (CW11, §41). Ранние натуралистические взгляды Юнга на сновидения, безусловно, должны рассматриваться как реакция на теорию Фрейда о том, что сон — это фасад. Для Юнга такой подход означал, что сну можно приписать «возможную хитрость» или «тенденцию к обману» (то же издание). Таким образом, сон как «естественное событие» просто означает, что мы не можем «предположить, что сон — это нечто иное, чем он кажется» (то же издание). Возвращаясь к изречению Юнга о том, что сновидение — это «спонтанный продукт бессознательного», нам нужно просто убрать из него слово «бессознательного», чтобы всецело принять это высказывание. Сны появляются в сознании спонтанно. Они не созданы «проснувшимся» разумом. Но делает ли это их «естественным событием», «продуктом естества»? Продуктом, сравнимым с гормонами, семиохимическими веществами или выделениями организма?
Но не все так просто. Сны, как только становятся осознанными, уже наполнены сознанием[3]. Даже Юнг чувствовал необходимость еще раз отметить, что
архетипы не определены относительно своего содержания, а только относительно своей формы, да и то в весьма ограниченной степени. Первичный образ определяется по своему содержанию только тогда, когда он становится сознательным и, следовательно, наполняется материалом сознательного опыта.
(CW 9i § 155)
Мне нужно пойти еще дальше и заявить, что по-настоящему бессознательный процесс сновидения происходит в культурном контексте и формируется им. Другими словами, он не представляет собой прямой архетипический опыт — или, точнее, архетипический опыт сам по себе также является культурно сформированным и потому не является непосредственным проявлением «чистой природы». Душа — это Дух, и она является языковой по своей сути. Дух и язык являются тем, что они есть, благодаря своей дистанции по отношению к «природе», своей «оторванности» от нее, — это означает, что сон как производная души или духа не является чисто естественным процессом. Он возникает уже как отражение. Точка зрения Юнга, что сон не пытается что-то скрыть или обмануть, а является тем, чем кажется и ничем больше, вполне верна. Однако называть его только естественным продуктом — значит смешивать два разных понятия и категории.
В своей работе «О природе снов» Юнг начинает свою дискуссию о сновидениях с фразы: «Сон — это фрагмент непроизвольной психической деятельности, достаточно осознанный для того, чтобы его можно было воспроизвести в состоянии бодрствования» (CW 8 § 532, выделение добавлено в соответствии с немецким оригиналом). Это, возможно, точное утверждение, но оно выходит за рамки психологии. Вместо того чтобы строго придерживаться концепции «сновидения как феномена», Юнг объясняет его возникновение через идею «психической активности», лежащей в основе сновидения как реальности, что является предполагаемой базовой причиной. Однако то, что якобы стоит за сном, не является эмпирически наблюдаемой реальностью. Это всего лишь спекулятивная теоретическая конструкция, насколько бы правдоподобной она ни была. Как психологи, мы должны придерживаться не теории, а практического опыта.
Когда я просыпаюсь, я осознаю: «Мне приснился сон». Мне приснился! Я осознал это, как что-то, что уже свершилось. Парадокс сна заключается в том, что он возникает только тогда, когда уже закончился, когда мы уже вышли из него. Сон существует только когда уже, по сути, не существует. Он существует только уже в совершенном времени; он существует как воспоминание о самом себе. Сон с самого начала является отражением. Внутри самого феномена сна мы всегда уже пробудились от него. Сон есть то, что мы рассказываем сами себе во внутреннем диалоге, что мы записываем в личном соннике, чем делимся с нашими аналитиком, другом или супругом. Тот факт, что он возникает только тогда, когда уже закончился, не является какой-то неудачей. Напротив, в этом и состоит его природа! Его завершенность является его внутренней характеристикой. Из этого следует, что если мы хотим психологически работать со сновидениями, мы не должны интерпретировать буквально эту характеристику — то есть вырывать «прошлое» из феномена сна и проецировать его в буквальное прошлое как эмпирически реальное событие, предшествующее «запомнившемуся» сновидению (той самой «психической активности»).
Таким образом, сон имеет комплексную сложную структуру. Как память о самом себе, сон обращается внутри себя к чему-то, что не существует в настоящем времени и что остается вне досягаемости. Внутри себя сон обращается к опыту, который он имеет вне своих пределов. В этом смысле можно сказать, что это похоже на воспоминания: «Сегодня по дороге на работу я опоздал на автобус». «Я поругался с коллегой». «Я упал». «Сегодня был самый красивый восход солнца». Сон как нарратив рассказывает о чем-то, что человек реально испытал. В этом плане нет разницы между опытом сна и опытом других событий в так называемой реальной жизни.
Сон как воспоминание о пережитом в сновидении несет в себе четкое понимание того, что опыт сна не происходил «в реальности», что это был «просто» сон. Вероятно, каждый, кто однажды просыпался от ночного кошмара, знает то чувство облегчения от осознания: «О, это был всего лишь сон!». В этом смысле запомнившиеся сны фундаментально отличаются от моего сегодняшнего опыта по дороге на работу или от зубной боли, которая так сильно беспокоила меня вчера. Существует различие в категориях, являющихся частью непосредственной феноменологии сновидения.
Онтологический разрыв
Обычно мы думаем, что разница между «реальностью» и «всего лишь сном» заключается в том, что сон — это лишь фикция, выдумка ума, а не реальность, и что реальны только обычные дневные переживания. Вместе с тем эта интерпретация не подтверждается феноменологией сновидения. Давайте рассмотрим пример тревожного сна или ночного кошмара: он абсолютно реален, настолько, что вы можете проснуться в поту с сердцебиением, и потребуется какое-то время, чтобы осознать, что «реальность сна» закончилась. Потом, конечно, вы говорите: «Слава Богу, это было всего лишь во сне, а не в реальности». Но это не совсем верно. Это было в реальности, в этом нет никаких сомнений. Сон не менее реален, чем так называемый «реальный опыт».
В соответствии с тем, что мы обсуждали в предыдущем разделе, пережитая реальность и феномен таких физиологических явлений, как пот или сердцебиение, — часть сна как сознательного феномена. Мы также запоминаем страх, который приходит с ночным кошмаром. Нас интересует «реальность», которая является компонентом сна, который вспоминается в состоянии бодрствования, — сон как «текст».
Можно пояснить это, сопоставив опыт сна с романом или кинофильмом. Кино может быть очень убедительным и волнующим; мы можем испытывать сильные эмоции, даже реальный страх. Тем не менее, когда мы смотрим фильм и находимся под впечатлением, мы знаем, что это вымысел. Поэтому мы добровольно смотрим и наслаждаемся триллерами и фильмами ужасов. Вот в этом случае правильно говорить: это всего лишь кино. Мы знаем, что переживаемая реальность событий в фильме — это смоделированный реальный опыт. То есть он имеет характер реальности, но этот характер смоделирован, и мы знаем, что он смоделирован. Реальность же сна, напротив, не ощущается, как смоделированная. Здесь нет двойственности реальностей как в кино, где мы полностью погружены внутрь опасного действия на экране. Мы комфортно сидим в кинозале, при этом ни на секунду не теряя чувства того, что мы находимся в кинозале. Реальность же сна абсолютна, поскольку, пребывая внутри сна, мы и ощущаем это как реальность: нет другого мира, нет альтернативной реальности. Реальность сна настолько ощутима, что совершенно точно не является сном в тот момент, когда сон проживается (именно поэтому я отметил ранее: сон становится сном, только когда он заканчивается). Прошлой ночью во сне меня преследовала собака — она действительно меня преследовала, я действительно был в панике. Феномен сновидения очевиден: то, что происходило во сне, не было вымыслом.
Таким образом, с точки зрения реальности нет никакой разницы между сном о каньоне и тем, когда ты на самом деле находишься в каньоне. Все же существует фундаментальное различие, которое я упоминал. Вопрос в том, какова природа этого различия, если оно не является различием между реальным и вымышленным.
Ответ должен быть следующий: различие заключается в том, что касается самого понятия реальности, то есть «реальность» распадается на две отдельные реальности. Обе они одинаково реальны, несмотря на то что они при этом исключают друг друга. Наше размышление о природе сновидения заставляет нас испытать онтологический разрыв. И на основе этого «инсайта» мы можем понять желание интерпретировать сон как вымысел, противопоставленный реальности. Обращение к понятию вымысла служит целям защиты — а именно защиты неразрывного единства понятия реальности. Понятие реальности не должно распадаться на две части. Единство нашей онтологии должно быть спасено, и это спасение успешно, потому что, называя сон вымыслом или фантазией, мы не угрожаем монизму нашего чувства реальности. Это «всего лишь» сон. Как феномен сон действительно реален, но то, что происходит во сне — нереально, это воображение.
Вернемся к примеру с просмотром кинофильма. То, что фильм демонстрируется на экране кинотеатра, — это реальный факт, но действие в кино нереально. Даже если я эмоционально очень вовлечен в происходящие события в фильме, что дает этим событиям некоторую степень реальности, но эта реальность неявная, «законсервированная». Это отражается и в субъекте, человеке, который смотрит фильм. Внешне он или она сидит в комфортном кресле кинотеатра, и эффект от чувства реальности событий на экране — это Erleben (пережитый опыт), как бы «запертый» в безопасном внутреннем мире зрителя. Вампиры в фильме ужасов угрожают нам только в обособленном внутреннем пространстве игры, на которую мы добровольно соглашаемся, но не влияют на окружающий нас мир, а значит, и на нас самих (нашу личность). Это просто эмоциональная угроза, щекочущая нам нервы, но не несущая логической, психологической, осязаемой угрозы нашей идентичности. Таким образом, различение вымысла и реальности является спасительным для монистического понимания реальности: оно создает внутри реальности ограниченное пространство вымысла, где реальность временно приостановлена, а вымышленная реальность не нарушает основной смысл реальности настоящей.
Сон же не происходит в таком отдельном пространстве вымысла: пока он длится, он представляет собой реальный мир — единственную реальность на тот момент. У сновидца нет понимания, как у кинозрителя: что все, что происходит вне картинки на экране, есть настоящая реальность. Когда я вижу сон, я не знаю, что мне «просто снится сон», пока я в реальности сплю в своей кровати. Реальность сна тотальна, всепоглощающа. В реальности в кровати может спать человек средних лет, а во сне он — студент, который боится «провалиться» на экзамене. Или же во сне он стоит на краю скалы и боится оступиться; или же ему реально угрожает убийца.
Распад реальности происходит, потому что «Я», который видел сон, и «Я», который вспоминает сон после пробуждения, осознается нами как одна и та же личность. Занимаясь повседневными рутинными делами, я знаю, что это я видел ночью сон и что я же помню его сейчас. Это я падал со скалы в моем сновидении, и это было одним из моих самых ярких впечатлений в жизни. И в этом сновидении я существовал всецело — не частично и не как вымысел. Это был я, как говорится, «со всеми потрохами». Я проживал этот сон целиком и полностью, без альтернативы или каких-либо запасных вариантов. Единство «Я» является условием для возможного онтологического разрыва. Если бы существовало два разных «Я», ничто бы не угрожало монистическому единству реальности, поскольку каждое «Я» принадлежало бы своей реальности. Это бы означало, что в каждом случае была бы только одна самосогласованная реальность. Попробую объяснить на примере. Существует множество людей или групп, каждая из которых придерживается разных религий и взглядов на мир, имеет разные биографии и опыт: один, например, прослужил четыре года солдатом на войне, тогда как другой провел те же четыре года будучи студентом колледжа. Разница здесь не онтологическая, а чисто семантическая[4].
Вернемся к кинотеатру: здесь нет той идентичности «Я», которая присутствует в опыте сновидения. «Я», который поглощен действием на большом экране, отличен то того «Я», который сидит в кинотеатре и после сеанса выходит из кинозала. Первое «Я» — только частичное, вымышленное «Я», которое высвобождается из своей реальности и может позволить событиям кинофильма тотально поглотить свое внимание. Второе «Я» — тот, кто знает, что он или она живет в определенном доме, имеет семью, работает на конкретной должности и должен завтра утром пойти на работу. Это отделение, сепарация, вымышленного «Я» внутри одного всеобщего «Я» предотвращает разрыв чувства реальности.
Что ж, результат, к которому мы пришли, выглядит так: у нас есть две реальности, равные по положению, но разные по типу. Теперь мы должны задаться вопросом: эта типологическая разница — она какая? Если говорить терминами эпохи Романтизма, то мы могли бы назвать одну реальность «ночным миром», миром грез, другую — «дневным миром», будничной реальностью. Но эти определения ничего нам не скажут про онтологическую разницу. Я бы призвал здесь на помощь греческого философа Гераклита, который говорил: «У бодрствующих один общий мир, а во сне каждый уходит в свой собственный» (Фрагмент B 89, издание Дильса-Кранца). В дневном мире у нас действительно общий мир, что также подразумевает абсолютное единство «мира». Невзирая на тот факт, что у каждого человека есть свое личное ощущение этого мира, свой личный опыт взаимодействия с ним, мы осознаем, что мир един, и он — для всех. Мое субъективное восприятие луны, красивых пейзажей, города не означает, что это моя личная луна, мой личный пейзаж или город. Нет, я прекрасно знаю, что это луна — одна на все человечество, хотя в этот самый момент я могу быть единственным человеком, кто смотрит на нее с этого конкретного ракурса. Даже если бы я был единственным свидетелем какого-то экстраординарного природного явления в самом уединенном месте на Земле, я бы все равно осознавал это природное явление как неотъемлемую часть реальности, нашей общей объективной реальности. А то, что я единственный свидетель этого явления, — случайность.
У братьев и сестер могут быть разные воспоминания о своих родителях, временами настолько разные, что их невозможно сопоставить. Тем не менее мы знаем, что эти разные версии Мамы и Папы — образы одного и того же реального отца и одной и той же реальной матери. И каждый образ претендует на истинность. Один сын возражает другому: «Но Папа был вообще не таким!»
Напротив, в пространстве сна луна — это моя персональная луна. Больше никто такую луну не видел. И также для других людей, кто видит во сне луну, эта луна — только их. Поэтому никому в голову не придет возразить сновидцу и сказать: «Но луна совсем не такая, она другая!» или «То, что ты якобы видел в своем сне, не может быть так: ты, должно быть, что-то неправильно понял». Мы спокойно относимся к любым трактовкам сна со стороны сновидца, поскольку все априори понимают, что у каждого свой мир сновидений, который не поддается объективным оценкам.
Мы пойдем еще дальше в своих размышлениях. Луна в моем сне — исключительная, единственная: я не могу увидеть такую же луну в другом сновидении. Единственное, о чем можно подумать, — это то, что более поздний сон просто цитирует образ из более раннего сна. Можно сделать вывод, что каждый сон изначально создает свой собственный мир, свою самодостаточную реальность[5]. Мой отец, появляющийся во сне — это всегда единственный и неповторимый «мой отец» конкретно в этом сне. Если я вижу много снов с отцом, то в каждом сновидении есть «мой отец». Все это означает, что, несмотря на то что раньше я говорил про распад реальности на две части, теперь мы должны осознать, что реальность сна множественна, и она соответствует множественному числу снов. Но по своей форме она уникальна и неповторима. Каждый сон обладает своей собственной обособленной реальностью: нет перехода из одного сна этой ночью в другой, завтрашний сон. Когда речь заходит об «онтологии» реальности, каждый сон начинается «с чистого листа». И также: ни элементы снов других людей, ни сны конкретного индивида не принадлежат к одной реальности.
В бодрствующем состоянии все по-другому. Мой отец, которого я знал в детстве или помню по той или иной ситуации — воспринимается таким же, каким я его видел и в последующие годы, хотя он, конечно, с годами изменился и внешне, и по своему стилю поведения. И такая же ситуация со всеми другими людьми, которые видят моего отца. Он является одной и той же личностью для всех нас в этом мире. Поэтому каждый опыт в нашем бодрствовании — это часть одного общего мира, онтологически единой и неразрывной реальности.
В этом общем мире существуют свои непреложные законы, нарушение которых немыслимо. К примеру, я знаю, и все знают, что человек не может летать (без технической помощи). Но во снах возможно все: человек может летать, а может и не летать. В каждом сне свободно определяется, что возможно, а что нет. В нашем же общем мире правят естественные законы, которыми мы связаны, и, что важно, мы знаем, что мы связаны.
Юнг осознавал, что сны — это изолированные компоненты жизни сознания, хотя он не отразил свои идеи в терминах «онтологического разрыва» (как я это называю) и единого общего мира. Он использовал терминологию, связанную с переживанием опыта. Он говорил:
Сон — это продукт психической деятельности, который, в отличие от других содержательных компонентов сознания, по своей форме и смыслу не является частью непрерывного процесса развития сознания. В любом случае, сон обычно не выступает в качестве неотъемлемого элемента сознательной психической жизни, а, наоборот, кажется случайным, «внешним» опытом.
(GW 8 § 443, мой перевод,
перевод в Собраниях сочинений неточный)
Юнг говорит об «исключительном статусе сновидения» за счет того, что «он не возникает, как другие компоненты сознания, из четкой, логической и эмоциональной непрерывности опыта (чувственного опыта Erleben)…». Он осознает, что появление сна сродни прерыванию потока сознательной жизни. Сновидение вмешивается в непрерывность сознания как чужеродный элемент. И это более важный, более серьезный онтологический или логический аспект.
Ровно в тот момент, когда мы пробуждаемся от тревожного сна, думая «слава Богу, это был только сон!», мы подтверждаем онтологический разрыв, тот факт, что реальность, которую мы прожили во сне, не является частью той реальности, в которой мы бодрствуем; и что та «прожитая во сне» реальность осознается нами в бодрствующем состоянии как «истинная реальность», в которой пребывал сновидец, пока спал. Таким образом, сознание спящего как будто бы перенеслось в другой мир, в то время как физическое тело осталось совершенно бессознательным в обычном реальном мире.
Важный вывод, к которому мы на данный момент пришли, — это то, что с нашим феноменологическим подходом нам не нужна конструкция «бессознательного» (то есть мы не говорим, что сон — это viaregia, «королевская дорога» к «бессознательному»). Нет, сон — это способ онтологически или логически переместиться в другой мир, другую реальность.
Также нам не нужна идея «коллективного бессознательного» (Юнг) как источника сновидений. Повторюсь, сон — это не «королевская дорога» к «бессознательному», будь то личное или коллективное бессознательное. Мы не рассматриваем «бессознательное» как пространство, куда мог бы вести сон. Наоборот, этот топос («бессознательное») сначала формируется, развивается через работу с интерпретацией снов в рамках анализа, через привнесение различных ассоциаций. То есть это не источник (даже если психологи утверждают обратное), а результат, артефакт; поскольку «бессознательное» является фантазией, идеей, а не фактом или реальностью. Работа по анализу сновидений — это и есть процесс формирования и создания этих фантазий. Тот факт, что бессознательное воображается гипотетическим источником, не меняет его истинную природу «намеренно созданной фантазии», вымысла.
Мои рассуждения об онтологическом разрыве не должны вводить читателя в заблуждение и путать вопросы «личного мира сновидений» и «общего мира, существующего наяву», с вопросами метафизики. Мы не должны размышлять о таких вопросах: является ли наша жизнь наяву, наша общая реальность, — сном (как считал китайский философ Чжуан Цзы); и откуда мы можем знать, что это не просто сон, а истинная реальность. В этой главе я рассуждаю об онтологическом разрыве с чисто феноменологической точки зрения. Это сравнение внутренней «онтологии» сна и объективной реальности; сравнение того, как они сами себя определяют, и в чем их различие. Как психолог я не стремлюсь доказать (или опровергнуть) истинность утверждения, что наш общий мир наяву — истинный мир…
[1] Я говорил об этом кратко в моей работе «Контрабанда, присущая логике “Психологии бессознательного”» и в работе «Полет в бессознательное. Анализ психологического портрета К. Г. Юнга», сборник английских статей, том 5, Новый Орлеан, Лос-Анджелес (изд-во Spring Journal Books), 2013, теперь Лондон и Нью-Йорк (изд-во Routledge), 2020, стр. 137-171, здесь стр. 139f.
[2] К. Г. Юнг, «Детские травмы», ред. Лоренца Юнга и Марии Мейер-Грасс, Ольтен и Фрайбургим-Брайсгау (издательство Walter) 1987, стр. 19f (мой перевод).
[3] Грэм Хью (GrahamHough), «Анима и поэзия», изд-во Spring, 1973, стр. 85-96, здесь стр. 85 f.
[4] Термин «семантический» относится к значению слов или предложений. С синтаксической точки зрения нет разницы между фразами «Охотник убил оленя» или «Кошка убила (съела) мышь». Разница только семантическая. Я использую здесь термин «семантический» касательно только конкретного содержания опыта в отличие от «синтаксиса», логической формы или (как и в данном случае) онтологии опыта.
[5] Мы не должны путать это создание реальности с тем, что Юнг имел в виду своим выражением, фундаментальным для Джеймса Хиллмана: «Психе создает реальность каждый день» (CW 6 &78). Юнг говорил здесь именно об объективной или «дневной» реальности, единой (общей) для всех. Революционный тезис Юнга заключается в том, что даже то, что обычно представляется нам несомненно реальным, в конечном счете не является объективно данным фактом или, скорее, как объективно данное, тем не менее есть продукт души, ее фантазийной деятельности. Юнгу интересно критически рассматривать обычный опыт «реальности», в то время как наша тема здесь, на страницах этой книги, — различие между двумя различными феноменальными типами реальности
[6] Ранее я писал: «Вопрос психологии не может быть о том, что такое душа и как она проявляется. Вопрос в том, как душа отражена в ее проявлениях… психология — это изучение отражения в некоем зеркале, а не изучение того, что отражает это зеркало». Сборник английских статей, том IV, стр. 132.
[7] Немецкое слово Anschauung (как и греческое theôría) подразумевает «видение», «созерцание» и, также как и греческое слово, может означать «тип видения» или «взгляд», «концепция»; смотрите также Weltanschauung: «мировоззрение», «взгляд на мир». Перевод юнговского Anschauung как «презентация» неприемлем.