Вольфганг Гигерих
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Сон как интерпретация (толкование)
Ну что ж, к этому моменту мы уже прояснили для себя, что реальность в сновидении — это «личная» реальность в противовес «общей» реальности бодрствующего сознания. Но это еще не все, что мы можем сказать о природе сновидения. Другим важным различием является то, что компоненты дневного мира имеют природу фактов, реальных сущностей или событий, а компоненты ночного мира сновидений, наоборот, по природе своей, — «упаковка» смыслов, значений. В конечном счете, сон является лингвистической реальностью. Это означает не то, что он состоит из предложений (обычно не состоит — если мы говорим об опыте сна или сне, сохраненном в памяти), а то, что сама природа или логика этой реальности — «языковая». Факты по определению бессмысленны, то есть сами по себе ничего не означают, а просто существуют; им несвойственно иметь значение, в отличие от слов, которые всегда что-то означают. Факты — не что иное, как установленное, зафиксированное состояние, событие или вещь. И события во сне не являются фактами.
Для Юнга было важным акцентировать то, что сон является чистой природой. И главный смысл этого утверждения был в попытке возразить Фрейду с его взглядом на сон как на существенное искажение скрытого смысла. Фрейд различал явный и скрытый сон, а также ввел понятие «фасада сна». Явный сон он считал результатом того, что психика склонна маскировать и подвергать цензуре те желания, которые должны отражаться во сне. Для Юнга же это было неприемлемо. Сон, как природа, был для него чистым, неподдельным самопроявлением, без скрытых смыслов и «фасадов».
«Явный» сон — это сон сам по себе, и он содержит в себе весь смысл сновидения. То, что Фрейд называет «фасадом сновидения» — это только проекция нашего непонимания. Ведь, допустим, когда я нахожу сахар в моче, это сахар, а не просто «фасад альбумина».
(CW 16 § 319)
Сон — это естественное явление, и нет ни одной причины, по которой мы должны считать, что это некий хитроумный способ ввести нас в заблуждение.
(CW 11 § 41)
Можно сказать, что пример с сахаром в моче подчеркивает натуралистическое мышление и подход Юнга. Помимо того, что он отвергал попытку Фрейда обнаружить истинное значение сна за «фасадом» явного сна и настаивал, что «явный сон» несет в себе истинный смысл и, более того, является наилучшим способом выражения мысли сновидения. Юнг также хотел, чтобы сон понимали как природное явление, естественный продукт.
Однако это крайне проблематично. Ранее я говорил, что сон — лингвистическое явление, он имеет значение. Я противопоставлял «значение» понятию «факта». Сахар в моче, конечно, что-то значит для доктора, но сам по себе он ничего не значит, он не намерен сообщить что-то доктору, проинформировать или предупредить его о каком-то сложном положении дел. Он просто имеет место быть: это физическая реальность, самодостаточный факт. То, что он имеет для нас значение, — это уже наш мозг додумывает сам. Но сновидение — не просто физический факт, он сам по себе является выражением некоего смысла. Вместо того чтобы, подобно сахару в моче, быть подсказкой или признаком какого-то состояния и иметь «значение» только для специалистов, способных делать правильные выводы (быть «субъективным»), сон, по Юнгу, сам по себе имеет значение и является объективным (независимо от того, есть ли кто-то, кто вообще понимает этот сон), поскольку у него есть своя внутренняя структура, позволяющая передать или выразить что-либо. Здесь можно провести параллель с доисторическими рисунками или надписями. Мы можем быть неспособны расшифровать их, понять их смысл. Тем не менее, мы знаем, что за исключением естественных царапин, отметин на скалах, образовавшихся вследствие движения ледников в ледниковый период, эти рисунки и надписи являют собой много смыслов, имеют смысловую структуру. Также и со сновидениями. Сон может оставить нас в полном замешательстве, мы можем не иметь ни малейшего понятия, что он значит, но нам совершенно ясно с самого начала, что он имеет значение, рассказывает нам историю или дает образ (или образы). В этом смысле сон — не просто физическое явление или невинная природа в том позитивистском смысле, который часто подразумевает Юнг. Нет, у него более сложная структура. Он имеет природу логоса, он с самого начала отражен сам в себе (оттолкнувшись от природы или физического явления) и не является непосредственной реальностью. Он исходит не из тела, а из человеческого разума, из души. Это не психическое, а психологическое явление. Поэтому, не разделяя идею Фрейда о намеренной маскировке и искажении, я не могу принять также и невинный натуралистический взгляд Юнга на сновидение.
Реальность, которую мы называем сном, не является буквальным, истинным сном. Полноценная реальность сна всегда относительна — она включает в себя как события сна, которые описаны в «тексте» сна, так и то, как этот сон проживается, запоминается и рассказывается сновидцем, а также как он читается толкователем. Так вот это «и» (как сон проживается, запоминается и рассказывается сновидцем, а также как он читается толкователем) является полной реальностью, а «события сна» (чистый, оригинальный, сон) являются фикцией, вымыслом, который необходим только тогда, когда мы понимаем его как момент внутри сновидения, часть конструкции сновидения. Мы никогда не начинаем работу со сном с чистого оригинала, исходника, и нам не надо стремиться к оригиналу сна как к реальной правде. Мы должны работать с текстом сновидения, какой он есть. Нам никогда не добраться до «исходника» сна, даже не стоит думать об этой идее. Мы всегда начинаем с середины. Все, на что мы смотрим, скрывает за собой большую неизвестную историю. Любая игра с «исходником» отвлекает от настоящего реального материала — единственного, который у нас есть. Алхимический импульс побуждает нас работать с несовершенным материалом, который есть в наличии. Работая со сновидением на основании этого материала, мы пониманием, что, конечно, это не является «истинным» сном. Но истинный сон и не существует. Нам нужно погрузиться именно в текст сна, неважно, насколько он фрагментарный, насколько искаженный по причине того, что не удалось запомнить его полностью.
В отличие от физических фактов природы, которые просто являются тем, чем являются, любой феномен, который что-то «говорит» и «означает», — он всегда «о чем-то», то есть представляет или выражает определенный взгляд, дает видение того, «о чем он», и потому неизбежно является интерпретацией. По этой причине, сновидение с самого начала является интерпретацией, толкованием[6]. Только потому, что сон есть интерпретация, а не реальное событие, мы можем воскликнуть: «О, Боже это был только сон!» События в реальной жизни так легко не отрицаются; упрямые факты никуда не исчезают. Но если сон сам по себе является интерпретацией, то наша попытка истолковать его является «интерпретацией интрепретации»! Поэтому структура сна очень сложна. Сон, во-первых, отражает наши мысли о сне как тексте; то есть как мы видим, как понимаем его. Во-вторых, сон и есть текст сна, то есть наше воспоминание о сновидении, где воспоминание — это опять же (спонтанное) толкование или отражение того, что мы запомнили. В-третьих, то содержание, воспоминанием о котором является осознанный сон, — события и персонажи сновидения как некие «смыслы» — также являются интерпретацией. Юнг говорил об этом так: «Каждый психический процесс, насколько его можно наблюдать, является «теорией», или «концепцией» (Anschauung[7]); и его реконструкция в лучшем случае является вариантом той же концепции». (CW 17 § 162, перевод с изменениями).
Поэтому мы должны разделять «теорию» или интерпретацию, которой является сновидение само по себе, от того толкования, которое мы даем сну. Первая интерпретация является скрытой (ansichseiend), абсолютно «синтонной» самой по себе, поскольку представляет собой неразрывную тождественность и одновременность интерпретации того, интерпретацией чего она является. Вторая наша интерпретация является явной — для нее разделение того, что должно быть истолковано и самого акта толкования, уже произошло; текст сна дан как цельный объект — он первичен в логическом и временном смысле, тогда как наша интерпретация вторична и находится по отношению к интерпретируемому как бы с внешней стороны.
Суть этого «инсайта» — то, что мы интерпретируем, уже является интерпретацией или «теорией» — заключается в том, что в нашем пути назад, «раскручивании» сна, мы никогда не доходим до первоисточника: до той самой чистой природы, до того факта, который был бы объектом нашего толкования, отражением и предшественником «теории». Наоборот, мы безнадежно попадаем в ловушку интерпретаций.
В этом утверждении эхом отзываются высказывания Юнга о том, что мы безнадежно окутаны психе, образами, фантазиями. Он говорил: «На самом деле мы со всех сторон так окутаны психическими, внутренними образами, что не можем добраться до сути внешних вещей» (CW 8 § 680); и «психе никогда не сможет выйти за свои пределы». Понимание и то, что понимается, «является психическим». В этом смысле мы безнадежно заперты в нашем психическом мире (MDR p. 352, выделение курсивом — мое). Юнговское выражение «является психическим» означает «является интерпретацией, утверждением души», «теорией» (в противовес тому самому сахару в моче как объективному факту), а интерпретация, как мы слышали, — «в лучшем случае является вариантом той же концепции» (CW 17 § 162, перевод с изменениями). Наши психологические интерпретации являются, как Юнг неоднократно подчеркивает, используя терминологию алхимии, объяснением «ignotum per ignotius» (неизвестного через еще более неизвестное) (e.g., CW 17 § 162).
Если сон — это феномен смысла, если это фантазия, отражение, интерпретация, то это еще раз подтверждает наш тезис о том, что сон есть сознание. Очень важно зафиксировать для себя мысль о том, что сон сам по себе сознательный феномен. Сознание — это некая другая сторона природы, ее антагонист. Юнг тоже видел этот разрыв между природой и сознанием, и говорил о «чуде отражения сознания». Согласно Юнгу, природа управляется бессистемным случайным процессом; он указывал на сотни миллионов лет природных катаклизмов, поглощений, разрушений. Но в области истории развития разума, упомянутое «чудо отраженного сознания» вторгается как «вторая космогония» (MDR, стр. 339), как то, что
дало миру объективное существование, без которого люди — неслышимые, невидимые — молча поглощающие пищу, рождающие детей, умирающие, сквозь сотни миллионов лет продолжали бы существовать в небытии до своего неизвестного конца.
(там же, MDR, стр. 256)
Природа в этом смысле — чистый «факт», событие, то, что происходит вне области чувств, и таким образом не имеет сознания. Природа слепа и глуха (замкнута на самой себе, без намерений и рефлексии): возьмите, к примеру, извергающийся вулкан, шторм, деление клеток в организме или животные инстинкты («врожденные пусковые механизмы»).
Утверждая, что сон является осознанным явлением (объективно, да!), я, конечно же, не подразумеваю, что мы субъективно осознаем все, что происходит в наших снах. То, что согласно своей внутренней природе является сознанием, конечно, может быть для нас бессознательным так же, как в природе, определенная болезнь может быть вирусной инфекцией без нашего знания о вирусах; или, как в области логоса, мы можем быть неспособны прочитать древний текст на мертвом языке или в еще не расшифрованной форме письма, но при этом зная, что это нечто само по себе предназначено для прочтения и понимания. Проблема понятия «бессознательного» в том, что это результат неочевидной двусмысленности, смешения: а) описания внутреннего характера или сути чего-либо с b) субъективным знанием со стороны Эго о чем-либо. Утверждение «сон является сознанием» аналогично утверждению «эта гора состоит из известняка».
Как отмечал Юнг, сновидение — это спонтанное и непроизвольное явление. Мы не создаем свои сны. Таким образом, сон приходит к сознанию как нечто неожиданное, удивительное и чуждое, — и это качество породило общепринятое понятие «бессознательного» как источника сновидений. Разница между бессознательным и сознанием похожа на то различие, которое существует между нашими снами и сознанием. Но мы не должны овеществлять это как «бессознательное», как отрицание или противоположность сознанию, как бездну между ними. Напротив, наше понимание того, что сон является сознанием, требует от нас, чтобы мы относились ко сну серьезно — не рассматривали его наивно, с точки зрения образного мышления, как что-то внешнее по отношению к нашей субъективности, приходящее к нам буквально извне. Нет, это нечто, что носит субъективно-внутренний характер, — то, что с самого начала является (скрытым) свойством субъекта, собственностью сознания, и как «теория», или интерпретация, исходит из собственного (скрытого) мышления.
«Онтология» внутреннего мира сновидения
Наша дискуссия об «онтологическом разрыве» показала, что сны отличаются от реальности не только тем, что являются вымышленными (в отличие от фильмов, сказок или романов). Они сами по себе в какой-то степени реальны, по-своему. Реальность сновидений — это другая, как бы «вторая реальность», существующая помимо обычной дневной реальности, а между ними — пропасть. В разделе о сне как интерпретации мы пришли к идее неразрывной тождественности, одновременности, интерпретации и получили представление о том, что именно является интерпретацией, преобладающей в ней. Это то, что роднит сон с вымыслом. Он изобретает и создает то, чьей «теорией», или интерпретацией, является. Или, создавая то, что он создает, он представляет интерпретацию, или «теорию», а не объективно существующие сущности. Вместе с тем он представляет эту интерпретацию в форме впечатляющей, чувственно осязаемой реальности — самодостаточной, а не в форме явной «теории о чем-либо…».
Далее я хотел бы обсудить вопрос, как эта чувственно осязаемая реальность ночного мира — то, что показывается во сне, — представляется спящему разуму? Каков «онтологический» характер ночного мира, форма присутствия вещей, людей и событий в сновидении — в отличие от обычной реальности? Из этих вопросов должно быть понятно, почему я употребляю слова «онтология» (в заглавии этого раздела) и «онтологический» (в предыдущем предложении) в кавычках. Мой интерес не носит философский характер; моя дискуссия не онтологическая, а строго феноменологическая.
Японцы, вместо слов «у меня был сон», говорят: «Я видел сон». Они акцентируют визуальную природу этого явления. Какого рода процесс «видения» во сне, прежде всего, по сравнению с внешней реальностью? Наш обычный процесс «видения» в повседневной жизни характеризуется тем, что есть четкая разница между «видением» и тем объектом, что мы видим. То, что мы видим, — реальность, объективная данность. Это означает, что мы это видим, как что-то существующее независимо от нашего «видения». К примеру, я могу смотреть на дерево: когда мой взгляд «скользит» от основания до кроны, я уверен, что если я посмотрю вниз, а затем снова на крону дерева, я обнаружу все ту же картинку, которая там и была, когда я начинал смотреть на дерево. Или я могу отвернуться и посмотреть на что-то еще, но при этом дерево будет также стоять за моей спиной — картинка будет неизменной. То, что я вижу, имеет свою сущность, отдельную от процесса, когда я смотрю на что-то. Его свойства являются его неотъемлемой частью. Это относится даже к процессам движения, изменениям, событиям: бегущая собака, падающий лист, плывущие облака, мерцающее пламя, взрослеющий ребенок. Мы их видим как процессы, происходящие на логически устойчивых, объективных, сущностях. Фактически, эти процессы рассматриваются как объективные данности. Наша реальность дневного мира определяется ее объектным характером, ее Gegenständlichkeit (нем. объективность). Независимо от того: вещь ли это, событие или процесс — все в объективной реальности видится как нечто надежное и соответствующее собственной природе.
И это радикально отличается от сновидений. Говоря о внутреннем мире сновидений, необходимо различать несколько аспектов.