ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Г Л А В А 1
МЕСТО АСТРОЛОГИИ
В СОВРЕМЕННОМ ЗАПАДНОМ
ОБЩЕСТВЕ
«Архетипы и коллективное бессознательное»
(1934/1954) (CW 9i), par. 50
С тех пор как звезды упали с небес, а наши высшие символы поблекли, сокровенная жизнь нашла свое прибежище в бессознательном. Именно поэтому мы сегодня изучаем психологию и говорим о бессознательном. Для эпох и культур, обладавших богатой мифологией, подобный самоанализ был бы излишним… Ведь небеса для нас сузились до физикалистского космического пространства, а божественный эмпирей превратился лишь в прекрасное воспоминание о былом. И все же «сердце пылает», а тайное беспокойство гложет корни нашего бытия.
«Проблема души современного человека»
(1928/1931) (CW 10), pars 167–176
Поистине беспрецедентный рост интереса к психологии за последние два десятилетия неоспоримо свидетельствует о том, что современное сознание несколько отступило от материальной очевидности и обратилось к внутренней сущности человека. Экспрессионизм в искусстве пророчески предвосхитил этот поворот, ведь искусство всегда интуитивно улавливает грядущие изменения в коллективном бессознательном.
Психологический интерес нашего времени ищет в душе то, чего уже не может дать внешний мир — нечто такое, что должно было бы содержаться в наших религиях, но чего современный человек там больше не находит. Сама религия предстает перед ним не как внутренний опыт, идущий из глубин души, а лишь как плод или изобретение внешнего мира. Никакой сверхъестественный дух больше не дарует внутренних откровений, поэтому современный человек стал относиться к религиям и убеждениям как к праздничным нарядам: их примеряют лишь для того, чтобы в конечном счете выбросить, когда они износятся.
Темные, почти болезненные проявления глубинных свойств души вызывают живой интерес, хотя сам факт этой внезапной притягательности того, чем прежде пренебрегали, плохо поддается объяснению. Всеобщность этого увлечения неоспорима, даже несмотря на то, что оно кажется едва ли совместимым с хорошим вкусом. Под интересом к психологии я подразумеваю не только сугубо научный подход или, в более узком смысле, приверженность психоанализу Фрейда. Речь идет о почти всеобщем увлечении такими новомодными поветриями, как спиритизм, астрология, теософия и парапсихология. Мир не знал ничего подобного с конца семнадцатого столетия. Нынешнюю моду на духовные искания, пожалуй, уместнее всего сопоставить с расцветом гностицизма в I и II веках нашей эры. По своей внутренней направленности современные поиски смыслов имеют наибольшее сходство именно с тем периодом. К слову, во Франции поныне существует Гностическая церковь, а в Германии мне известны две гностические школы, объявляющие себя наследниками этой древней традиции. По числу последователей лидируют теософия и ее континентальная сестра — антропософия, представляющая собой индийскую разновидность гностицизма. На этом фоне интерес к научной психологии выглядит исчезающе малым. Гностицизм, впрочем, опирается на изучение глубинных свойств души и морально проникает в темные бездны — это наглядно доказывает, например, индийская кундалини-йога в ее европейской интерпретации. То же самое можно сказать о явлениях парапсихологии, что подтвердит любой знаток этой области.
Вкладываемая в этот интерес страсть представляет собой, несомненно, душевную энергию, истекающую из отживших религиозных форм. Поэтому подобным устремлениям присущ истинно религиозный характер, пусть они и подчеркивают свою научность — как это делает, например, Рудольф Штайнер, называя антропософию «духовной наукой», или госпожа Эдди с ее «Христианской наукой». Сама эта попытка маскировки лишний раз показывает, сколь дурной славой пользуется ныне религия — наряду с политикой и теориями переустройства мира.
Я не сильно погрешу против истины, если скажу: в отличие от человека XIX века, современный человек обращает все свои сокровенные ожидания, связанные с душой, не к традиционной конфессии, а к гностицизму. Стремление всех «духовных» движений придать себе научный лоск граничит с гротеском и, как я уже отмечал выше, служит лишь маскировкой. Однако в этом же кроется и важное свидетельство: эти учения устремлены к «науке», то есть к строгому познанию — причем именно в противовес западным религиозным формам веры как таковой. Современный человек испытывает отвращение к вере и основанным на ней религиям. Они обретают для него авторитет лишь в той мере, в какой их познавательное содержание согласуется с его собственными глубинными переживаниями. Он хочет не просто верить — он хочет знать, то есть обладать непосредственным опытом.
Эпоха Великих географических открытий, с завершением которой мы, вероятно, достигли предела в изучении Земли, отказалась верить в одноногих гипербореев и прочие вымыслы. Люди той поры возжелали своими глазами увидеть, что находится по ту сторону границы известного мира. Наша же эпоха, очевидно, нацелилась на то, чтобы выяснить, как выглядит психика по ту сторону сознания. Вот вопрос, который неизменно задают себе в спиритических обществах: что происходит с сознанием медиума в момент транса? Теософа же волнует иное — какие состояния ждут его на высших ступенях сознания, по ту сторону нынешнего бытия? Астролог пытается разглядеть действующие и определяющие силы, которые управляют человеческой судьбой за пределами осознаваемых намерений. А психоаналитик стремится постичь глубинные движущие механизмы невроза.
Современная эпоха стремится познать душу на собственном опыте. Она жаждет исконного, первозданного переживания и потому отвергает любые готовые предположения и догмы. Однако в своем поиске она не пренебрегает уже накопленным знанием: ради достижения цели эта эпоха смело использует весь доступный инструментарий — от строгих методов науки до откровений религий. Прежний европеец испытывал совсем иные чувства. По его спине пробегал холодок при одной лишь мысли о том, чтобы осмелиться заглянуть в эти бездны. Прежнего исследователя отталкивала не только мрачная и пугающая природа самого предмета. Его возмущала и методика: она казалась безнравственным злоупотреблением чудесными духовными достижениями во имя праздного любопытства. Как бы оценил подобный подход профессиональный астроном? Что подумал бы он о мире, в котором сегодня составляют в тысячу раз больше гороскопов, чем триста лет назад? И что сказал бы философ-просветитель, узнав, что за прошедшие тысячелетия суеверие отнюдь не уступило своих позиций по сравнению с Античностью? Сам Фрейд, создатель психоанализа, предпринимал добросовестные усилия, чтобы извлечь на свет грязь, темноту и зло со дна человеческой души. Он стремился истолковать их так, чтобы в мире исчезло всякое стремление искать за ними что-либо, кроме нечистот и шлака. Эта попытка не удалась. На наших глазах устрашение обратилось в свою противоположность — в болезненное восхищение грязью. Подобное явление сродни извращению и не поддается нормальному объяснению. Единственное, что способно пролить на него свет, — это допущение: теми, кто причастен к таким поискам, движет тайное очарование самой человеческой душой.
С начала XIX века, со времен достопамятной Великой французской революции, не вызывает сомнений один факт: проблемы души начали неуклонно выдвигаться на передний план коллективного восприятия. Символическая коронация богини Разума в Соборе Парижской Богоматери стала для западного мира тем же рубежом, что и срубленный христианскими миссионерами дуб Вотана. В обоих случаях молния с небес так и не поразила вольнодумцев.
С точки зрения мировой истории это может показаться причудой, но именно тогда француз Анкетиль-Дюперрон совершил перевод сборника пятидесяти упанишад под названием “Oupnek’hat”. В начале XIX века он жил в Индии, и его труд позволил Западу впервые глубоко заглянуть в сущность загадочного духа Востока. Историк назовет это случайностью, не обусловленной исторической причинностью. Однако мое врачебное предубеждение не позволяет видеть в произошедшем произвол случая. Все случилось по строгим законам психологии, которые безошибочно действуют и в личной жизни: для каждого значимого явления, обесцененного и уничтоженного сознанием, бессознательное создает компенсацию. Это происходит в полном соответствии с законом сохранения энергии, ведь наша психическая деятельность тоже представляет собой энергетический процесс. Ни одна душевная ценность не исчезает бесследно — она всегда заменяется каким-то аналогом. Это правило, лежащее в основе психологии, никогда не было опровергнуто и ежедневно подтверждается психотерапевтической практикой. Поэтому врач во мне отказывается рассматривать душевную жизнь народа за рамками этого закона. Для врача душа народа — это лишь более сложное и комплексное образование по сравнению с душой отдельного человека. Обращаясь к образу «народов своей души», поэт, как мне кажется, оказывается абсолютно прав. В каждом из нас действительно есть нечто общее, что выражает дух нашего народа, всего сообщества и, если угодно, всего человечества. Каким-то неведомым образом мы являемся частью единой великой души — одного великого человека, homo maximus, по меткому выражению Сведенборга.
Тьма во мне, единичном человеке, провоцирует вспышку яркого света. Точно так же этот закон работает и в душевной жизни народа. Темная безымянная масса, охваченная страстью к разрушению, поразила индивидуума — и Анкетиль- Дюперрон в ответ совершил шаг, имевший всемирно- историческое значение. Из этого ответа родились Шопенгауэр и Ницше; из него возникло необозримое влияние Востока на Запад. Горе нам, если мы недооценим это влияние! Пока что на интеллектуальной поверхности Европы видны лишь разрозненные проблески: пара профессоров философии, несколько буддийских фанатиков и общественных фигур вроде госпожи Блаватской или Анни Безант с ее Кришнамурти. Сегодня это всего лишь отдельные островки в море человеческой массы, но не стоит заблуждаться — перед нами вершины мощных подводных хребтов. До недавнего времени филистеры от образования воображали, что с астрологией покончено навсегда. Однако сегодня она поднялась из глубин и вновь подбирается к воротам университетов, из которых была изгнана триста лет назад.
«Структура бессознательного»
(1916) (CW 7), pars. 494–495
Ни один человек, занимающийся психологией, не может игнорировать тот факт, что помимо немногочисленных сторонников строгой науки человечество буквально кишит приверженцами совершенно иного подхода. В статье об астрологии вполне в духе нашей современной культуры можно прочесть следующее: «Одним из ее последних приверженцев был И. В. Пфафф, чьи труды “Astrologie” (Бамберг, 1816) и “Der Stern der Drei Weisen” (1821) следует назвать странными анахронизмами. Однако и сегодня астрология все еще высоко почитается на Востоке, особенно в Персии, Индии и Китае». Нужно быть поразительно слепым, чтобы писать подобное в наши дни. Истина же состоит в том, что астрология процветает как никогда прежде. Сегодня целая библиотека астрологических книг и журналов продается гораздо лучше, чем выдающиеся научные труды. Европейцев и американцев, заказавших себе персональные гороскопы, уже не сотни тысяч, а миллионы. Астрология превратилась в преуспевающую отрасль. И тем не менее энциклопедия упрямо иллюстрирует актуальность этой практики примером из эпохи париков: «Поэт Драйден (ум. 1701) еще заказывал гороскопы для своих детей». Христианская наука также захлестнула Европу и Америку. Сотни тысяч людей по обе стороны Атлантики верят в теософию и антропософию. А всякому, кто считает розенкрейцеров легендой туманного прошлого, стоит открыть глаза: они по-прежнему живы, ведут активную деятельность и сохраняют свои традиции. Народная магия и тайные знания никуда не исчезли. И самое главное — не стоит тешить себя иллюзией, что подобными суевериями увлекаются лишь низы общества. Чтобы встретить поборников этого «иного принципа», нам придется подняться на самую вершину социальной лестницы.
Любой, кто серьезно интересуется психологией человека, не должен упускать из виду эти факты. Если у столь значительной части населения есть ненасытная потребность в иррациональном противовесе научному духу, мы можем быть уверены: коллективная психика испытывает эту же глубинную нужду в каждом отдельном индивиде — будь он хоть трижды академиком с мировым именем. То, что сегодня принято называть «научным» скептицизмом, на деле оказывается лишь неуклюжей компенсацией мощных суеверных стремлений коллективной психики.
«Один современный миф. О том, что наблюдают в небесах»
(1958) (CW 10), par. 700
…Расцвет астрологии пришелся не на «темное средневековье», а на середину двадцатого столетия, когда массовые газеты уже без всякого стеснения начали публиковать еженедельные гороскопы. Тонкая прослойка рационалистов, лишенных исторических корней, с самодовольным удовлетворением читает в энциклопедии о том, как в 1723 году господин такой-то велел составлять натальные карты для своих детей. Однако эти люди совершенно не подозревают, что в наши дни персональный гороскоп стал почти сродни визитной карточке. Те, кто хотя бы поверхностно знаком с этой картиной и хоть как-то ею затронут, подчиняются неписаному, но строго соблюдаемому правилу: «О подобном не говорят вслух». Об этом перешептываются в кулуарах, но никто не признается публично, ибо никому не хочется прослыть глупцом. Публичное пространство требует жесткого фасада рационализма, поэтому личная тяга к мистике надежно скрыта под маской академической иронии или делового прагматизма. Но действительность беспощадно опровергает все эти «умные» домыслы.
«Психологическая теория типов»
(1931) (CW 6), pars. 916-917, 934
Психе по-прежнему остается чужой, неизведанной страной. Мы наносим на ее карту лишь разрозненные очертания, но истинный ландшафт скрыт во мраке. Оттуда к нам поступают лишь косвенные известия — сны, внезапные интуитивные прозрения и непроизвольные аффекты. Эти сигналы передаются через функции нашего сознания, которые подвержены всевозможным иллюзиям, страхам и когнитивным искажениям.
Следовательно, более безопасным и естественным представляется путь от внешнего к внутреннему, от известного к неизвестному, от осязаемого тела к скрытой психике. Человеку проще начать исследование с того, что можно увидеть и измерить, чем погружаться в темные воды бессознательного напрямую. Поэтому все попытки создания характерологии исторически начинались снаружи. К ним относятся такие методы наших предков, как астрология, которая даже обращалась к далеким звездам, чтобы постичь те линии судьбы, начала которых на самом деле лежат в человеческом сердце; а также хиромантия, френология Галля и физиогномика Лафатера. Недавние попытки подобного рода представлены графологией, физиологической типологией Кречмера и кляксографическим методом Роршаха. Как видно, путей от внешнего к внутреннему, от телесного к психическому вполне достаточно. Такое направление исследования должно оставаться единственно верным путем ровно до тех пор, пока не будут с достаточной надежностью установлены определенные элементарные психические состояния. Но как только это произойдет, путь научного исследования может стать обратным. И тогда мы сможем поставить вопрос совершенно иначе: каково конкретное телесное выражение конкретного психического состояния? К сожалению, мы еще не настолько продвинулись в данной области, чтобы быть в состоянии даже затрагивать этот вопрос. Причина проста: основное условие для этого шага до сих пор не выполнено. Речь идет об удовлетворительной констатации самого психического состояния. Более того, мы лишь начали упражняться в расстановке нашего внутреннего психического инвентаря, да и то не всегда успешно.
Этот исторический экскурс в прошлое убеждает нас: современные попытки создать типологию не становятся чем-то принципиально новым. Однако совесть ученого больше не позволяет нам возвращаться на старые, интуитивные пути. Мы обязаны найти собственное решение этой проблемы — такое, которое будет отвечать строгим запросам науки. Именно здесь и возникает главная трудность типологии — вопрос о масштабах и критериях. Астрологический критерий был предельно прост: объективно заданное расположение звезд в момент рождения. При этом вопрос о том, каким образом зодиакальные созвездия и планеты обрели качества темперамента, теряется в сером тумане прошлого и остается без ответа. Критерием четырех старых физиологических темпераментов служили внешний вид и поведение индивида — ровно тот же принцип, на котором строится современная физиологическая типизация. Но что тогда должно служить критерием для психологической типологии?
«Синхронистичность: акаузальный связующий принцип»
(1952) (CW 8), par. 944
Идеи самосуществующего умысла и синхронистичности, лежащие в основе классического китайского мировоззрения и наивных представлений Средневековья, сегодня кажутся нам архаичными. На Западе приложили немало усилий, ч тобы окончательно избавиться от этой древней гипотезы, однако полной победы так и не одержали. Хотя некоторые магические обряды и ушли в прошлое, астрология не просто выжила, но и процветает, обретя в наши дни невиданное прежде значение. Детерминизм научной эпохи также оказался бессилен: он так и не смог лишить принцип синхронистичности его убедительной силы. И дело здесь вовсе не в суеверии. Суть в том, что эта истина до сих пор остается непознанной лишь потому, что она связана не столько с физической стороной событий, сколько с их психическими аспектами. Именно современная психология и парапсихология доказали, что принцип причинности не способен объяснить определенный класс явлений. В таких случаях необходимо учитывать существование первичного фактора — синхронистичности как самостоятельного объяснительного принципа.