Роберт Д. Романишин
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
ПСИХОЛОГИЯ И МЕТАФОРА НАУКИ
«Посреди Вещей»
История психологии напоминает нам, что «у психологии долгое прошлое, но короткая история». Эта дисциплина, как нам говорят, «не новая, а древняя наука, возможно, самая древняя из всех наук». На самом деле, нам говорят, что «можно с уверенностью сказать, что психология так же стара, как и пытливый, осознающий себя ум человека».[1] Несмотря на столь долгое и древнее наследие, примечательным фактом является то, что термин психология впервые возник в относительно современное время, только в шестнадцатом веке. Франсуа Лапуант, хотя его авторство оспаривается, указывает, что Филипп Меланхтон [1497–1560], друг Лютера, первым использовал это слово для описания отдельной области исследований. Но кем бы ни был автор, важным моментом является время появления психологии. Нечто столь старое, как само человечество, впервые обрело имя только в Новое Время. Такое относительно недавнее появление этого термина – удивительный и примечательный факт, настоящая загадка, которую следует разгадать.
Наиболее распространенным пониманием этой загадки является то, что появление психологии в шестнадцатом веке завершило долгую борьбу, которую психология вела, желая освободиться из тисков философии. До этого решающего прорыва психологию смешивали с другими дисциплинами. «Исследования, относящиеся к душе, – говорят нам, – были распределены между метафизикой, логикой и физикой»,[2] и, будучи распределенной таким образом, психологическая жизнь была множественной и рассредоточенной. Она была, так сказать, посреди вещей, и ее можно было найти везде и нигде. Но с появлением термина «психология» это смешение было преодолено. Множественность психологической жизни уступает место единству психологии. Изучение души превращается в изучение разума.
В шестнадцатом веке появляется слово психология, слово, которое впоследствии рассматривает в негативном свете далекое прошлое своего смешения себя с другими. Далекое прошлое, таким образом, – это история ошибок, а последующая история психологии в наше время свидетельствует об их исправлении. Но смешение не обязательно является ошибкой, и эту негативную точку зрения о заблуждениях и ошибках принимать не обязательно. Фактически, её принятие скрывает существенную черту психологической жизни.
Джеймс Хиллман напоминает нам о другой, более позитивной стороне смешения. На языке алхимии, которую Хиллман рассматривает в качестве «глубинной психологии более ранней эпохи»[3], той же эпохи, которая увидит появление термина «психология», психологическая жизнь сущностно представляет собой бесформенную, смешанную массу, «massa confusa»[4]. В необработанных металлах земли, с которыми работает алхимик, и смешанной массе материалов, которая бесконечно варится на огне его печи, отражается психопатология его души. Эта глубинная психология более ранней эпохи сохраняет позитивную и существенную черту смешения, в то время, как молодая наука психология стирает ее. Смешению есть место в психологической жизни. Психологическая жизнь – это и есть смешение.
Но даже в этой традиции утрачено настоящее значение этого давнего смешения. Путаница смешения – это не ошибка, которую нужно исправлять. Но она становится безумием, которое необходимо лечить. Ее не разбирают (вплоть до исчезновения) в научных лабораториях, но вылечивают в медицинских учреждениях.[5] Сокращённый таким образом, верный смысл, согласно которому безумие есть смешение, становится неверным приравниванием смешения к безумию, и в результате мы приходим к тому, что смысл этого давнего смешения, указывавший, как происходит психологическая жизнь, теперь скрыт. От нас скрыто понимание того, что это давнее прошлое смешение раскрывает для нас суть психологической жизни, всегда смешивающейся с другими вещами. Мы не понимаем значение традиционно непрямого обращения к смешанной психологической жизни.
В своём основном смысле, смешение означает «слияние, объединение».20 Оно предполагает переплетение или перепутывание вещей и на этом уровне не содержит никаких отсылок ни к заблуждению, ни к безумию. Если таким образом интерпретировать давнюю традицию смешения, связанного с психологией, то она говорит нам, что психологическая жизнь всегда проявляется вместе с чем-то и/или через что-то ещё. Мы начинаем подозревать, что психологическая жизнь всегда пребывает в центре событий. Мы начинаем подозревать, что смешение в психологической жизни – это отражение ей окружающего мира. Мы начинаем подозревать, что психологическая жизнь смешана не только с метафизикой, логикой и физикой той или иной эпохи, но также и отражается в том, как эта эпоха строит свои здания, рисует свои картины и создает свои произведения искусства. Действительно, мы начинаем подозревать, что то, как век понимает вещи мира (природу) и человеческое тело, отражает человеческую психологическую жизнь, делая её реальностью отражения. И из-за этих подозрений термин психология в шестнадцатом веке начинает приобретать другое значение. Этот термин больше не подразумевает радикального разрыва между современным психологическим знанием и древним психологическим невежеством. Это событие больше не отделяет отсутствие психологии от ее наличия. Напротив, оно предвещает формирование нового облика психологической жизни. Наука психология становится историческим феноменом психологической жизни, способом, которым психологическая жизнь проявляется в наше время. Психология становится современным словом, современным лицом психологической жизни человека.
В своей недавней книге «Интеллектуальная история психологии» Дэниел Робинсон представляет критическую историю психологии. Эта работа впечатляет не только научностью, но и тем подходом, который применил автор. Робинсон критически относится к популярной в исторических исследованиях моде прослеживать путь преемственности между нашей и предыдущими эпохами. Эта критика обосновывается тем, что такая мода предполагает, что психология в том виде, в каком она существует сегодня, считается той психологией, какой она и должна быть, и что психология прошлого была в лучшем случае подготовкой к сегодняшнему периоду. Кроме того, Робинсон критически относится и к противоположной в исторических исследованиях моде считать прошлое территорией невежества. С такой позиции зрения психология более ранних веков полна заблуждений, и между нашей и прошлой эпохами существует огромный разрыв. Однако факт остается фактом: нашу связь с прошлым нельзя назвать непрерывной или, наоборот, разорванной, и появление психологической жизни как науки психологии оставляет открытым вопрос об отношении этой психологии к психологии более ранних веков. На самом деле, в своей работе я хочу полностью избежать этой проблемы, потому что моя проблема, строго говоря, не является строго исторической. Я не собираюсь предлагать здесь историю психологии в привычном ее понимании. Напротив, я намерен произвести психологическое прочтение исторического облика психологической науки. Появление термина «психология» – событие уникальное. Оно восходит к тому, что голландский психиатр, психолог и философ Я.Х. Ван ден Берг назвал сдвигом в существовании человека.[6] В шестнадцатом веке благоприятное смешение наук, касающихся души, превращается в изучение разума, и с этим изменением рождается новое видение человеческого существования. Краткая история психологии как науки является продолжением этого видения. Это культурное видение связано с современной историей вещей и человеческого тела. Более того, история современной психологии как таковая – это видение с последствиями. На самом деле требуется лишь немного воображения, чтобы распознать фаустовский характер этого культурного видения. Психологическая жизнь, которая в шестнадцатом веке продает свою душу, чтобы сначала стать наукой о психической жизни, а затем наукой о поведении, теряет не только душу, но и разум в более позднем скептицизме Локка и Юма и, наконец, в девятнадцатом веке в венском кабинете для консультаций теряет даже сознание. В этом отношении такая работа представляет собой попытку понять взгляд психологической жизни на саму себя как на науку психологию.
Эти вступительные слова затронули три проблемы, каждая из которых вызывает отдельный вопрос. Во-первых, давнее прошлое смешения указывает на непрямой характер психологической жизни. Оно иллюстрирует свойство психологической жизни – она есть реальность отражения. Что же значит понимать психологическую жизнь как реальность отражения? Во-вторых, психология как наука – это историческое проявление психологической жизни. Это отражение психологической жизни современности. В частности, новая физика природы и новая физиология тела – это зеркала, в которых в наше время отражается психологическая жизнь. В чём специфика психологической жизни в психологии? В-третьих, краткая история психологии скорее скрывает, чем раскрывает давнее прошлое психологической жизни. Что из психологической жизни скрывает психологическая дисциплина? С помощью этих вопросов мы приближаемся к культурному видению, называемому современной психологией.
[1] Все три высказывания – Германа Эббингауза, Ричарда МюллераФрайенфельса и Роберта С. Вудворта соответственно – цитируются Франсуа Х. Лапуантом, “Who Originated the Term ‘Psychology’?” Journal of the History of the Behavioral Sciences 8, no. 3 (July 1972): 328.
[2] Ibid., p. 329.
[3] James Hillman, Re-Visioning Psychology, p. 90.
[4] Ibid., p. 51.
[5] Научная лаборатория и медицинская клиника в наше время стали двумя единственными местами, где зарождалась психологическая жизнь. В первой она проявилась в качестве иллюзии, во второй – в качестве симптома или сновидения.
[6] Ван ден Берг разработал уникальный и важный исторический подход к изучению психологической жизни. Он называет свой подход метаблетикой, теорией изменений, и теоретическое описание этого подхода можно найти у Я. Х. ван ден Берга: The Changing Nature of Man, and in Humanitas 7’, no. 3 (winter 1971). Приложения этого подхода к психологии также можно найти в этих двух работах. Заинтересованный читатель должен также увидеть книгу ван ден Берга «Разделенное существование и сложное общество» – метаблетическое исследование глубинной психологии. Помимо этих трех работ, есть английские переводы некоторых его феноменологических исследований. Наиболее заметными среди них являются «Психология больной кровати», «Иное существование», «Сомнительная материнская привязанность», «Власть медицины и медицинская этика». Я упоминаю о нем довольно подробно, потому что его влияние сильно сказывается на этой работе.