Питер Кингсли
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
ВСХОДЫ
4
Ничто и близко не сравнится с опытом становления человеком.
Обнаружить, что мы не это двуногое тело, невероятно просто: это самое простое, что можно сделать. Этому можно научить детей, этому следовало бы учить их в школе.
Но бессмысленных заклинаний, веками произносимых духовными и научными авторитетами, было более чем достаточно, чтобы у каждого закружилась голова, чтобы каждый был дезориентирован и потерян.
Сознание, стоящее за нашим телом, — это то, что сейчас смотрит глазами, слушает ушами. И оно никогда не меняется, никогда не рождается, никогда не умирает.
Смерть и рождение, и все остальные суетливые изменения происходят внутри него. Беда в том, что, если вы не научились расслабляться в седле сознания, жизнь сбросит вас, как только сможет, и выбьет из колеи.
Тот, кто отождествляет себя с телом, пока жив, будет отождествлять себя с ним, когда умрет. И это конец истории. Но тот, кто остается в живых, когда тело умирает, вместо того чтобы потерять сознание, осознает, как много было потеряно — знает из первых рук, что значит быть человеком, видит цель тела и понимает, насколько оно необходимо.
Оно тяжелое и тупое, невозможно ограничивающее, невыносимо тупое. Но есть вещи, которые без него невозможно сделать за целую вечность.
Тот, кто хоть на секунду вспомнит боль от попытки говорить без голоса или любить без тела, дотянуться и прикоснуться, напомнить и направить, помочь в налаживании отношений, не сможет потратить впустую ни одного мгновения из отпущенной жизни. С этого момента все и всегда становится неотложным.
Человеческая жизнь настолько невероятно редка и драгоценна, что есть люди, которые ждут тысячи лет только ради надежды на единственный шанс. К ней не стоит относиться легкомысленно или разбрасываться ею.
Как гласит старая, мудрая поговорка, жизнь в руке стоит двух жизней в кустах.
И она так невообразимо хрупка.
Жизнь человека — это как выйти в открытое поле бытия, где за каждым кустом сидит снайпер, снайпер болезни, забвения и смерти. Кому-то удается сделать тридцать шагов, кому-то семьдесят или восемьдесят; некоторые не делают и двадцати или десяти.
Если бы люди только осознали, насколько он хрупок, этот недолговечный дар человеческой жизни, они бы собрались все вместе и спланировали, как жить сознательно и достойно: как не тратить свое время на войну, деньги или даже на детей.
Но они не собираются, потому что не могут. А не могут потому, что это один из самых больших секретов — то, что люди еще не стали людьми.
Они думают, что должны быть ими, притворяются перед собой и другими, что они — люди. Взрослые женщины и мужчины напускают на себя вид, что они уже состоявшиеся люди, подобно крошечным семенам, претендующим на роль дерева.
Дети — это свежие семена. Старики — это сморщенные семена. Духовные люди, артистичные люди, очень умные люди — все они находятся где-то между морщинистыми и гладкими.
Но эта культура никогда не доходила даже до всходов.
Большинство людей, конечно, не хотят слышать, что они не такие, какими должны быть. Лишь немногие, самая малая горстка, хотят и готовы слушать — вот только желание или нежелание не имеет ни малейшего значения.
В любом случае, все люди знают это в глубине души.
Это самый темный секрет в их шкафу: невысказанное знание, спрятанное так хорошо на виду, что от рождения до смерти ничто не является тем, чем кажется.
И человеческая жизнь — это тайна, которая безмолвно ждет, чтобы ее прожили.
5
Дорожите тем временем, когда умирают ваши родители.
Если вам повезет, и вы сможете стоять или сидеть в одиночестве рядом с мертвым телом матери или отца, у вас может появиться шанс увидеть всю нелепость происходящего.
Возможно, вы поймете, как невероятно нелепо вступать в физическое существование через тела двух человеческих существ и, подобно какому-то фокуснику, превращать свободу в полную зависимость от мира тел и вещей.
Внезапно вам приходится выпрашивать то, что вы собой представляете — полагаться на громоздких взрослых людей в плане питания, комфорта и тепла, на непредсказуемые обстоятельства в плане защиты, любви и поддержки. То, что раньше было бесконечно настоящим, не требовало ни малейшей необходимости хватать пальцами любой руки, теперь висит на тончайшей ниточке от «да» или «нет».
Таково первое скопление сюрпризов на пути становления человеком.
На этом пути много других потрясений. Фактически он незаметно состоит из потрясений за потрясениями. И тело может быть необходимо — абсолютно необходимо. Но это не значит, что не наступит момент, когда все потребности существования придется оставить в стороне, потому что позовет другая необходимость.
Как и все в природе, это просто вопрос готовности к следующему повороту в нужное время.
У моих родителей уже было две дочери. Для него этого было достаточно, но она жаждала сына. Поэтому она сделала очевидное и соблазнила его, когда он был в полусонном состоянии.
И она получила то, что хотела. Но, как это часто бывает, когда нам дают то, что мы просим, в итоге она получила немного больше, чем ожидала.
Бывает немного не по себе, когда ребенок без слов говорит вам, что делать. Я был очень требователен к тому, как она должна заботиться обо мне. Благодаря своему опыту профессионального фотографа она знала, как создать темную комнату, и сделала ее специально для меня. Единственными людьми, которым разрешалось находиться внутри, были две мои сестры, и они сидели в полной тишине, пока она кормила меня — с самого начала питаемая женской набожностью.
Чтобы выжить, действительно выжить, нам всем нужна некая волшебная нить сквозь хаос существования, которая отличается от всех остальных нитей, которые обрываются или связываются. Моей была молитва: не пустые и претенциозные формальности, придуманные людьми, когда жизнь уже покинула их, а нечто иное.
Реальность заключалась в том, чтобы выйти на улицу и встать на колени перед природой, ощущая грациозность всего вокруг, но также и тяжесть неба на своей спине — потому что даже ребенком я знал, как дорого стоит стать человеком.
Цена — это твое собственное существо: ты соглашаешься быть вывернутым наизнанку, пока не появляешься как объект внутри мира, который находится внутри вселенной, которой ты являешься.
Цена — это необходимость смотреть на звезды и думать, может ли там, наверху, быть жизнь — абсурднейший из вопросов, учитывая, что ты — свет звезд, смотрящий вниз на себя.
Молитва, по своей сути, совсем не похожа на то, чем ее обычно считают: подчинение некоему божеству, которое больше, чем человек. Это просто успокоение маленького тела и сосредоточение еще более маленького «я», пока они не сольются обратно с тем огромным «я», из которого они произошли.
Я так часто замечал, насколько естественны молитва и молитвенное настроение для маленьких детей. Они любят прилив и поток жизни, пульсирующий в их телах, переносящий их в считанные секунды назад и вперед между тем, кем они стали, и кто они есть.
В моем случае лучше всего получалось стоять на коленях в траве, ладони вместе, глаза закрыты, иногда даже в прострации, со слабой улыбкой.
Стебли, согнутые коленями и голенями, поднимались внутри меня, щекотали живот, врастали в мое существо. Они говорили своими сильными зелеными голосами.
Они вернули меня к тому, с чего я начал.
6
Через некоторое время после того, как я научился ходить, мне подарили паровоз.
Он был деревянный, раскрашенный, на веревочке. Моим большим приключением в тот день было спуститься по двум крутым ступенькам от кухонной двери и направить его в одну сторону, а затем обратно по узкому проходу, который проходил рядом с нашим домом.
Пара металлических мусорных баков, один немного ниже другого, стояли за окном кухни на полпути вдоль переулка. Часто я притормаживал, чтобы с умилением посмотреть на них, когда они нависали надо мной, как два побитых гиганта, пока мы с поездом проезжали мимо.
И здесь — между черными чугунными воротами на одном конце и мелькающим садом на другом — было мое лучшее время, мое свободное время, мое настоящее время. Это было время для созерцания и для посещения школы: единственной школы, в которой, по размышлению, я когда-либо учился хоть чему-то настоящему.
Я был учеником. Я был учителем. И да, я был уроком, который нужно было выучить.
Когда я ходил туда-сюда с мотором за спиной, я суммировал то, что знал, в самой простой форме, на какую был способен; сгущал до самой сути; выкладывал на обозрение. И вот что я говорил себе тем голосом, который у меня всегда был:
Сейчас ты маленький человек с моторчиком и веревочкой. Но смотри на то, что смотрит; слушай то, что слушает. То, что смотрит твоими глазами, слышит звуки вокруг тебя, чувствует запах воздуха и ощущает дуновение ветерка, не маленькое и не большое. Оно не молодое. Оно не старое. Это то, чем оно всегда было и всегда будет.
Твое тело будет расти все больше и больше, пока, в конце концов, не станет таким же большим, как у твоих родителей или всех этих необычных взрослых. Но то, что ты есть, что видит, слышит и осознает все, что движется и меняется вокруг тебя: оно никогда не растет и никогда не движется. Оно никогда не менялось. Оно никогда не может измениться. И никогда не изменится.
Даже когда ты станешь огромным взрослым, как все остальные, то, что ты есть, ничуть не изменится. Тогда оно будет таким же новым, как и в этот момент — точно таким же. И ты будешь помнить это тогда так же, как знаешь сейчас, потому что только когда ты знаешь это, только когда ты есть это, все имеет смысл.
Каждый раз, когда я был снаружи сам с собой, это было всегда одно и то же время. Каждый день то, что наблюдало за проносящимися мимо облаками или внезапно ощущало выходящее из-за них солнце, говорило себе, что это никогда не изменится. И эта сознательная демонстрация, это постоянное напоминание о том, что я знал с начала времен, так глубоко отражалось и так далеко распространялось по моему маленькому телу, что его невозможно было забыть, как невозможно было забыть самого себя.
Любой человек, немного неопытный в таких вещах, мог бы очень естественно сказать, как это, должно быть, замечательно для маленького ребенка наслаждаться такой постоянной ясностью — за исключением того, что реальность не могла быть более другой.
Это был ад.
Медленно учась разговаривать, я получил возможность начать делиться и говорить об этом. Проблема лишь в том, что люди хотели услышать совсем не это. Прежде чем я что-то говорил, они улыбались и издавали «детские» звуки. Но как только я начинал подбирать для них слова, их челюсти смыкались. Их глазные яблоки начинали вращаться в своих глазницах.
И, как я начал понимать, дело было не только в том, что никто не хотел слушать.
Дело в том, что никто не мог позволить себе услышать, потому что весь взрослый мир построен на отрицании — на инфантильном неповиновении — этого.
Одиночество стало таким же вечно присутствующим, как и осознание. Между днями рождения и особыми угощениями жизнь означала попытку найти какую-нибудь хитрость, которая помогла бы справиться с сумасшедшими, создавшими для себя мир фантазий.
Невинно играть в игрушки и в то же время замечать, что все спят, видеть мучительную бессмысленность своего существования — это слишком тяжелое бремя для любого ребенка. А вот чего я еще не знал — что существует три типа людей, или человеческих судеб.
Первый тип — это человек, который никогда не просыпается. Если есть возможность, настоятельно рекомендую.
Второй — это обычный тип людей, которые начинают просыпаться, самое раннее, в подростковом или двадцатилетнем возрасте. Это чрезвычайно удобно. Дает время для создания тела, личности и эго, которые будут полностью соответствовать бессознательному миру — и которые, несмотря на то, что кто-то может отрицать, всегда будут оставаться в основном бессознательными. Это очень разумный компромисс, который я также горячо рекомендую.
Третий тип — когда человеку приходится удерживать нить осознания полностью непрерывной. В определенных ситуациях и обстоятельствах это иногда может быть необходимо. Но это мучительное занятие.
В этом третьем случае требуемая чувствительность не знает границ. С ней приходит тонкость восприятия, свобода от любых условностей, которой невозможно соответствовать, способность танцевать или менять форму, как деревья и листья на ветру.
В то же время это приносит невообразимые страдания, как будто вашу руку поджигают и погружают в ваши внутренности. Это несет безграничную печаль, потому что кто-то должен испытать то, что каждый человек знает, но боится признать. Это скрывает невыносимое одиночество всей природы, взывающей, чтобы ее увидели, почувствовали или услышали: жизнь, вытоптанную из существования каждым шагом цивилизации. И она прячет глубоко внутри себя острый край тревоги и смятения, которые, как бы кому ни хотелось думать, являются неизбежным следствием полного воплощения.
В конце концов, не бывает истинной встречи со священным, которая не перевернула бы весь наш мир с ног на голову — не выбила бы каждый маленький комочек земли из-под наших ног.
И иногда даже маленькому ребенку приходится брать на себя ответственность за то, чтобы быть живым посредником между реальностью и тем миром кошмаров, в котором живут другие; его просят пожалеть бедных людей, блуждающих так далеко от самих себя; ему объясняют, что кто-то должен сохранять сознание, чтобы все остальные могли оставаться бессознательными, что кто-то должен стоять на страже, пока остальные спят, и должен продолжать помнить, пока они идут прямо через скалы забвения.
Но, конечно, я не мог этого сказать или показать. Птицы знали. Ветер знал, дождь знал. Кошки знали. Они знали, что я знаю. На мгновение другой мальчик или девочка могли узнать об этом, прежде чем сбежать с ближайшего утеса.
В этом и заключался секрет взросления в пустом мире. С семьей, с гостями, с друзьями всегда было одно и то же.
Я позировал вместе с нашей кошкой у электрического камина.