Питер Кингсли
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
АРОМАТ
7
Люди любят слушать о жизни других, но никогда не слышали, что ни у кого из людей нет собственной жизни.
Даже наши радости и страдания — не наши. Ими страдают и наслаждаются те, о чьем существовании мы едва ли когда-либо задумываемся, не говоря уже о том, чтобы впустить их в свою жизнь. И то, что мы называем одной человеческой жизнью, — не более чем оптическая иллюзия.
Кажущаяся непрерывность от рождения до смерти — это сфабрикованная ложь, пылинки на дышащей ткани бесконечности.
И только это важно, только это: продолжать указывать на реальность.
Куда бы я ни повернулся в детстве, каждый опыт, случай или момент был еще одной встречей с бесконечностью. Их глубина была неизмерима, как и их источник, как и их значение. И такова же была глубина невежества, которое нужно было не замечать — ведь жизнь, стоящая за каждым мгновением, не знает границ.
Это была постоянная борьба за то, чтобы убедить себя, что я был кем-то отдельным от всего остального. Я был рубашкой, которую носил, узором на одеяле, мячом, прыгающим по бетону. Если я выигрывал в спорте, я был проигравшим.
Я был вором в новостях, нищим на улице. Временами все было настолько плохо, что мне приходилось придумывать маленькие ритуалы, чтобы напомнить себе о своей личности и своем имени.
Но я не понимал, как люди могут быть удовлетворены одним телом, когда за его пределами было так много красоты, так много тайны.
На маленькой улице в пригороде Лондона, где мы жили, росли деревья. Возвращаясь домой из школы, я бежал зигзагом через дорогу, приводя в ярость соседей в их маленьких автомобилях, потому что мне нужно было поприветствовать их всех.
Но кроме природы я знал только бесконечное одиночество. Даже самые добрые люди жестикулировали и прыгали, как марионетки на ниточках. В человеческом существовании не было ни смысла, ни цели, не для чего было жить, не было никого настоящего, а те, кто был наиболее напыщен в своей целеустремленности, были самыми пустыми из всех.
Затем, в один прекрасный день, все изменилось.
Странно наблюдать, как определенные события оказывают влияние на предшествующее время в той же степени, что и на грядущее. Иногда мы ждем, не понимая, чего мы ждем, и даже не осознавая этого ожидания. Но это ожидание — то, что создает наше дыхание, то, что формирует все, чем мы являемся и что делаем.
И все, что я знал, пока годы кружили вокруг меня — чего-то существенного не хватает.
Каждый день после обеда, когда я возвращался из школы, все было как обычно. Я брал кусок хлеба с небольшим количеством джема, поднимался в свою спальню и садился делать домашние задания.
Но однажды — мне было не больше десяти или одиннадцати лет — все казалось таким же, как всегда. Но ничто не было таким.
Я поднялся по хорошо знакомой мне лестнице с тарелкой в одной руке и ранцем в другой. Я повозился с дверной ручкой, повернул ее, вошел в свою комнату и был ошеломлен тем, что увидел.
Каждая мельчайшая деталь была такой, как всегда: кровать с изголовьем, раковина в углу, задернутые шторы. Маленькое окошко над большим было слегка приоткрыто. Но было еще кое-что, что заставило меня отставить тарелку на комод и в изумлении уронить свой ранец.
Кто-то был в комнате и ждал меня. Как только я вошел, он собрался, подошел к открытому окну и исчез.
Я видел все это так ясно и отчетливо, как никогда ничего не видел. А глазами я не видел абсолютно ничего.
Это было достаточно поразительно. Но что делало ситуацию неизмеримо более странной, так это полное ощущение знакомости, охватившее меня в тот момент, когда он ушел. Я точно знал, что произошло, без малейших видимых признаков.
Кто-то приходил, чтобы проведать меня, посмотреть, как я живу, внимательно изучить мое окружение, понаблюдать за тем, как я продвигаюсь вперед. Этот нефизический посетитель был наблюдателем моей жизни и опыта: он всегда заботился обо мне, присматривал за мной с вечным терпением, которое не может сравниться с терпением ни одного человеческого родителя.
На этот раз он был так нежно рад видеть меня, что я заметил его.
Достаточно было лишь мягкого толчка, и я вспомнил.
Внезапно я понял, что никогда не был один; и если ваша мудрость склоняет вас к мысли, что это не что иное, как выдуманная компенсация каким-нибудь юнцом своего одинокого существования, вы не понимаете, что все наше мудрое существование — не что иное, как ошибочная попытка компенсировать это.
Мои руки были пусты.
Все те мелочи, за которые я держался, исчезли. Я сидел на кровати, потерявшись в зазоре между двумя реальностями — потрясенный тем, что мне показали, ошеломленный тем, что не было ничего, что могло бы послужить доказательством случившегося.
А потом появился запах: он начал распространяться по комнате. Он стал настолько сильным, что я помню, как закрыл дверь, потому что не хотел, чтобы мама спросила, что это такое.
Повсюду в совершенной тишине распространялся самый удивительный аромат, который я когда-либо чувствовал. Я никогда не испытывал ничего даже близко похожего — бесконечно более естественный, чем любые духи, свежий, как самые свежие цветы, но совершенно иной, аромат, лежащий в основе всех ароматов.
И я знал без сомнения, потому что аромат сказал мне, что это его сигнатура. Это была его визитная карточка после ухода, прощальное послание любви, чтобы сказать: да, вещи, которые ты видел, были реальными.
Только десять лет спустя, возвращаясь однажды ночью в темном автобусе в Лондон, я начал узнавать, что и другие люди пережили то же самое. Напрягаясь, чтобы просмотреть несколько страниц из только что купленной книги о древних оракулах и пророках, я прочитал, что греки и римляне говорили, что есть один верный признак божественного присутствия, который оставляет после себя любой пришедший бог.
Это был необыкновенный аромат, который появляется словно из ниоткуда, распространяясь повсюду, где только можно.
Вернуться к началу: Книга жизни