Р. А. Шваллер де Любич
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Книга Р. А. Шваллера де Любича «Храм в человеке: Тайны Древнего Египта» — это фундаментальный труд, который вызывает споры и интерес уже несколько десятилетий. Это не научный труд в современном понимании, а герменевтическое и философское эссе. Это глубоко личная, поэтичная и грандиозная по масштабу интерпретация наследия Древнего Египта.
Её ценность не в исторической точности, а в способности заставить думать, искать скрытые связи и увидеть в древнем искусстве нечто большее, чем артефакты. Это книга-вызов традиционному восприятию, и в этом её главная сила.
ВВЕДЕНИЕ
Археологические раскопки и филологические исследования предоставляют египтологу обширный материал для изучения жизни, верований и богословских представлений Древнего Египта. В его распоряжении — целый корпус энциклопедических трудов. И всё же Египет эпохи фараонов остаётся неизведанным в своей глубинной сущности: подлинная наука, психодуховное знание и философское мировоззрение этой цивилизации до сих пор сокрыты от нашего понимания.
Погребальные тексты представляют миф, воплощённый в образах. Между тем передать его сокровенное содержание на языке понятном современному сознанию до сих пор не удаётся. Философская цельность накопленного материала остаётся утраченной. Потому и стремятся разглядеть в египетской — как прежде в вавилонской и иных древних традициях — некое рациональное выражение эзотерического знания. Это стремление основано на ложной установке: либо никакого сокровенного знания не существовало, либо оно было намеренно сокрыто.
Здравый смысл подсказывает: Евангелия наставляют человека на путь Истины и раскрывают её суть. Притчи и загадочные изречения, избранные в качестве формы этого откровения, потеряли бы всякий смысл, если бы их задачей было скрыть Истину. Их предназначение иное. Они обращены к тем, кто «имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать». Эти слова открывают Истину тем, кто способен её воспринять, тем самым отделяя подготовленных от тех, кто к ней не готов. Лишь такие души достойны быть приобщены к тайне, ибо не используют её во зло и не извратят ради корысти. Мудрость никогда не утаивалась от тех, чьи сердца и умы готовы её вместить. Её не скрывают — ни в текстах, ни в традициях, ни в памятниках. Загадка проистекает не из самой Истины, а из наших пределов — из неспособности постичь тот образ мышления, в котором она выражалась. Вот то различие, которое современное образование мешает нам признать.
Наряду с этим существует иной путь постижения. Он задействует жизненно важные органы (vital organs), в которых преобразуется нервный ток, а также центры — или «узлы» — через которые этот ток проходит. Такая практика способна пробуждать восприятие состояний, предшествующих и превосходящих материальные формы. На Западе нет терминов, способных описать эту науку, — поэтому обращаются к восточной традиции. Но сами слова бессильны без понимания заключённых в них смыслов. Древний Египет — один из ключевых источников подобных знаний. Тем не менее, создать полноценный — пусть даже временный — словарь фараоновой речи невозможно без обращения к вопросам, которые принято относить к области психо-духовного опыта. В этом отношении египетская символика может стать проводником. Она позволяет увидеть в словах иные значения, отличные от тех, что закрепились в обыденном восприятии. Так становится возможным постижение смысла многих текстов.
Рационализм опирается на данные, получаемые через органы чувств. Чувства же воспринимают лишь ничтожную часть сущего. Следовательно, с его помощью мы способны познать только то, что доступно восприятию, поддаётся измерению и количественному выражению. Между тем математика указывает на существование элементов, выходящих за пределы физического. И это следует принять во внимание. Когда рационализм приводит нас к непреодолимой границе, он тем самым указывает на собственные пределы и на необходимость иного пути познания.
Мы пользуемся условным языком, в котором значение каждого слова определяется и ограничивается словарём. Поэтому мы не в силах постичь ничего, что выходит за пределы закреплённых в нём смыслов. Мы пишем буквами, которые сами по себе выражают лишь звук. Алфавит — всего лишь механическое средство для соединения слов и передачи заключённых в них мыслей. Количество возможных сочетаний букв практически бесконечно. Но число слов ограничено теми понятиями, которые уже усвоены. Мысль может исследовать явления и стремится к раскрытию их причин — в этом нет сомнений. Но, приближаясь к метафизике, она уже не находит в языке и письменных формах возможности для самовыражения. Абстрактные идеи, облечённые в слова, которым не соответствуют реальные понятия, превращаются в пустые оболочки и теряют свой подлинный смысл. Из этого вытекает: либо существует только материальный мир, доступный чувствам, либо нам недостаёт способности постигать абстрактное без необходимости овеществлять его через воображение. Такой способ мышления укоренён в нас и неизменно ведёт к количественной определённости. Это и составляет противоположность египетской ментальности.
Появление неизвестного явления всегда означает, что некая причина, прежде остававшаяся для нас абстрактной, обрела конкретную форму. Но вместо того чтобы вникнуть в её природу, мы следуем привычной склонности всё упрощать и сводим и сам факт, и его источник к уровню механистического мышления.
Мы не вникаем в суть явлений и привычно принижаем всё до границ собственного восприятия. И всё же даже самый простой образ показывает: мысль можно передать, не сводя её к жёсткой форме и не навязывая воспринимающему собственный способ мышления. Мы склонны сводить всё к категориям Времени и Пространства — такова установка рационального ума. Образ же открывает доступ к миру качеств и функций.
Скажем, мы произносим: «Человек идёт». В нашем воображении возникает образ этого движения, но он всегда ограничен: мы воспринимаем лишь сам факт ходьбы. Мы можем мысленно отнести это действие к прошлому, настоящему или будущему. Так или иначе, мы неизбежно вписываем это движение в рамки Времени и Пространства. Если же мы видим образ идущего человека — или даже просто схематичные линии, передающие его форму, — нам больше не нужно воображать его или привязывать к какому-либо контексту; он просто есть. В этом восприятии нас интересует не событие, а функция и её качество. Мы можем, например, изобразить этого человека зелёным: тогда он будет означать не только шагание, но и символизировать развитие или живую природную силу. Для разума ходьба и развитие кажутся разными явлениями. Но на самом деле между ними существует абстрактная связь: это одно и то же движение, существующее само по себе — вне времени, пути и направления.
Стоит нам попытаться определить это движение, и мы тут же сводим его к категориям Времени и Пространства. Но само ощущение, будь то шагание или развитие, не требует определения — образ (символ) уже сам становится выражением смысла. Мы способны пережить это состояние непосредственно, сливаясь с ним без рассуждений — так же, как ребёнок, рассматривающий рисунки.
Поэтому образ — символ — остаётся нашим единственным подлинным способом передачи эзотерического знания. В алфавитной письменности его можно донести лишь посредством притчи, метафоры или аллегории. Китайская ментальность — характерный пример такого символического способа мышления: идея очерчена, но не названа. Некая форма этого мышления, знакомого Египту времён фараонов, сохранилась у народов Ближнего Востока — в завуалированных вопросах и ответах, в намёках.
Символ и образная письменность — чистейшие иератические формы эзотерического выражения. Лишь посредством символизма мы способны постичь мысль Древних. И только в этом ключе мы сможем связать известные нам элементы этой великой цивилизации, чтобы её письменность обрела свой подлинный смысл. В связи с этим приведу слова Ампера из его «Опыта о философии наук» (Essai sur la Philosophie des Sciences, т. 2, с. 103–104):
Обряды и догматы нередко скрывают идеи, предназначенные лишь для узкого круга посвящённых. Их тайна, хотя и похоронена вместе с ними, может быть восстановлена теми, кто глубоко изучает сохранившиеся следы древних учений и предписанных им ритуалов. Такова наука, именуемая «Символизмом» (и я сохраню за ней это имя). Её цель — раскрыть то, что сокрыто за многоликими эмблемами.
Понятие «символ» я разберу подробнее в разделах «Определения» и «Краткое изложение основных принципов». Символ остаётся единственным средством соединения так называемой «восточной» и «западной» ментальности. При этом Египет времён фараонов, который, как мне представляется, лежит у истоков средиземноморской цивилизации, в чём-то ближе нам, чем традиционный Восток. Его образ мышления — жизнеутверждающий, а язык — символический. Через него передаётся форма эзотерического знания, по сути не отличающаяся от иных традиций, поскольку подлинная Мудрость неизменна. Этот символический аспект до сих пор полностью игнорировался в египтологии. Его наличие и направляющее начало, выраженное в наследии фараонского Египта, я стремлюсь раскрыть на примере Луксорского храма.
Необычная конфигурация плана этого храма побудила меня задуматься о причинах таких отклонений. Архитектурный замысел воплощался поэтапно — вдоль продольной оси святилища. До сих пор это объясняли практическими нуждами, которыми якобы руководствовались сменявшиеся зодчие. Тем не менее, столь необычные формы могли быть продиктованы лишь более глубокими основаниями. Несомненно, усилия, затраченные на их возведение, не могли быть направлены на идеи случайные или лишённые подлинного смысла. Сегодня множество фактов и наблюдений подтверждает справедливость такого подхода.
Несомненно, никто не стал бы возводить столь величественные постройки ради простого люда. Тем более — в таком количестве и на протяжении долгого времени. За их созданием стояло замкнутое сословие посвящённых, чья традиция неизменно возрождалась и передавалась сквозь поколения. Эта преемственная цепь обладала сокровенным знанием, охватывающим и законы самой Жизни. Что питало этот неиссякаемый источник? Какие силы — столь мощные и устойчивые — обеспечивали такую преемственность?
Речь идёт не о постепенном развитии познания, а напротив — о непреложной, неизменной основе. Уже само существование языка и системы письма, достигших зрелости ещё во времена первых династий, говорит в пользу этого. Мы видим здесь не начало поисков, а применение Знания, которым уже владели.
Прежде всего мы занялись описанием общего плана храма. Затем — фиксацией всех его деталей с предельной точностью. При этом намеренно воздержались от попыток объяснять бесчисленные замеченные отклонения. К результатам этой работы я вернусь на следующих страницах.
Первым шагом к объяснению всех архитектурных особенностей храма стало открытие осей, начертанных на его платформе. Помимо разметки, нанесённой в самом святилище барки, необходима оказалась исходная срединная ось — опорная линия, на которой строился первоначальный план. Она проходит под платформой и до сих пор отчётливо различима. Анализ этих осей показывает: каждая из них воплощает определённую идею. Это тематические направления, задающие ориентацию связанной с ними постройки. Все стены храма выстраивались по одной из трёх таких осей — даже если это порождало кажущийся хаос. Это открытие обладает исключительной важностью. Оно открывает путь не только к пониманию архитектурной логики египетских храмов, но и к расшифровке смыслов изображений и надписей, покрывающих их стены. Речь идёт об ориентации одновременно и пространственной, и концептуальной. Архитектурная основа здесь неразрывно связана с главной идеей, выраженной в посвящении храма. Мы попытались найти символ, отражающий акт освящения и соответствующий этому предназначению.
Мы начали с того, что обнаружили этот принцип в необычной кладке пола крытого храма. Эта каменная поверхность представляется лишённой смысла, если не признать за ней скрытого замысла. Хотя ни один из камней не имеет изогнутых линий, их укладка создаёт иллюзию кривизны. Этот кажущийся беспорядок удивительно напоминает византийскую мозаику, лишённую цвета. В этой кладке проступают очертания, невольно притягивающие взгляд, например: изгиб глаза, очерченный крупными блоками; форма уха, а также очертание шеи, выложенное рядом точно подогнанных плит. В зале 20 мы находим барельеф с тем же лицом, что складывается из элементов кладки. Разумеется, это ещё не даёт окончательного вывода. Однако канонические пропорции профиля, головы и их соотношение с телом здесь соблюдены. Здесь на помощь приходит Золотое сечение — принцип, управляющий развитием всего растительного и животного мира. Последующие страницы опираются на эти наблюдения.
Контур человеческого скелета, вычерченный по антропометрическим методам и тщательно воспроизведённый — кость за костью — наложен на общий план храма. Голова (в фас) точно совпадает с расположением святилищ крытой части сооружения. Ротовая полость соответствует святилищу барки (ладьи) Амона. Ключицы обозначены стенами. Грудная клетка занимает первый гипостиль и завершается на уровне храмовой платформы. Живот соответствует перистилю, а лобковая зона — проходу, ведущему в колоннаду Амона. Этот великолепный ряд колонн соотнесён с бедренными костями. Колени приходятся на ворота, перед которыми возвышаются два колосса, обозначающие вход к колоннаде. Большеберцовые кости соответствуют двору Рамсеса, у входа в который стоят колоссы с особенно подчёркнутыми голенями. Мизинец скелета точно совпадает
с северо-западным углом пилона. Может показаться, будто этот анатомический рисунок специально создан для наложения на план храма. И всё же любой скелет с гармоничными пропорциями — как и этот — органично вписывается в архитектурную структуру постройки и совпадает с ней. Более того, пропорции всех костей можно сверить с реальными размерами храма.
В ходе этой работы мне пришлось обратиться к египетскому канону. Я посвятил отдельную главу теме, которой прежде не касались: той особой роли, которую Древние придавали своду черепа.
В египетской символике свод черепа выделяли различными головными уборами: налобной повязкой, диадемой и короной. Он открывает тайное знание Древних о психодуховной природе человека. Это становится понятным благодаря тому, как в различных святилищах храма представлены важнейшие центры сознания и управляющие жизнью начала. Их смысл раскрывается через изображения, тексты и саму архитектуру. Луксорский храм несомненно отражает образ человека как микрокосма. Это святилище — словно книга, раскрывающая тайные функции органов и нервных центров. Я лишь намечу символику, лежащую в основе архитектуры храма, не вдаваясь в подробности этой великой книги. Моя задача — привлечь внимание тех, кто способен уловить скрытый смысл, и подтолкнуть исследователей к новому взгляду. Если принять такую точку зрения, египтология перестала бы быть бесплодной наукой.
Я посвятил одну из глав изложению основ философии Меры — не затем, чтобы доказать ее символизм, а потому что именно Мера дала ключ к пониманию того, как действует символический принцип. Кроме того, это объяснение показывает образ мышления Великих Зодчих и, в целом, древних египтян. Изучение Мер показало, что они владели
астрономией. У меня есть множество подтверждений этому, и я ещё вернусь к этой теме подробнее. Не подлежит сомнению и их знание геодезии. Если мой труд устроен так, что каждая его глава предстаёт как отдельный остров, связанный с другими лишь нитью мысли, то и это соответствует способу мышления фараона.
Тема, которой посвящена эта работа, настолько обширна, что передо мной стоял выбор. Я мог написать объёмную книгу, что надолго отодвинуло бы её публикацию. Или же ограничиться кратким изложением, сделав его понятным с помощью пояснительных схем и чертежей. Все данные, лежащие в основе моего исследования, тщательно проверены и могут быть подтверждены непосредственно на месте.
Образ мысли, который направляет меня и который я стремлюсь передать, неизбежно встретит сопротивление со стороны рационализма, господствующего в современном мире. Я стремлюсь приблизиться к пониманию мышления древних. В поиске Первопричин возможны три пути. Первый — рационализм, ограниченный и замкнутый в пределах материи. Второй — чистая вера, совершенный путь, если она абсолютна и лишена всякого умствования. Третий — философский путь, который остаётся бесплодным, если средства не соразмерны цели. Именно этому учит нас древний Египет через своё видение мира и символику.
В заключение я вновь хочу привлечь внимание египтологов к двум способам символической передачи смысла, которые я называю «перенос» и «просвечивание». Они представляют собой новый и исключительно важный ключ к прочтению египетских текстов и изображений. Следует подчеркнуть: ни «перенос», ни «просвечивание» не подразумевают стремления скрыть знание. Напротив, их задача — символически раскрыть жизненные функции (vital functions). К примеру, наос — святилище для хранения священного предмета, ладья — церемониальная лодка бога, а ларец для полотен — ритуальный предмет. Но все эти вещи — не просто культовые объекты или предметы повседневного употребления, они обозначают органы и жизненные функции. Человек при этом мыслится как сумма всех возможностей, заключённых в Мироздании. Вместе с тем египтяне, по-видимому, считали, что человеческие органы — как образы божественного вселенского организма — слишком священны, чтобы служить прямыми символами. По этой причине в качестве символов они избирали представителей животного и растительного царств — тех, чьи формы и повадки точнее всего отражают становление и функцию соответствующего органа. Животное или растение, выбранное как образ определённого жизненного центра, по самому ритму своего существования воплощает его суть. Это открывает путь к живому порядку природы, в котором каждое существо занимает свою ступень восхождения. Человек — высшая точка этой цепи, итог творения, Храм Жизни Мироздания.
