Энн Бэринг
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Монументальный труд Энн Бэринг, работа над которым велась двадцать лет, по праву стал одним из главных литературных событий своего времени. Это блестящее, глубокое и поистине эпохальное исследование обращается к подлинным истокам глубокого разлада, произошедшего во всех сферах нашего общества — духовной, психологической, экологической, социальной, политической и экономической.
Книга Энн Бэринг исследует коренные причины той всеобъемлющей трансформации, которую переживает сегодня западная цивилизация. Автор показывает, что современные проблемы (от экономической нестабильности до экологических угроз и социального разобщения) берут начало в многовековом отрицании духовных основ жизни и игнорировании женской природы в культуре.
В отличие от большинства исследований, сосредоточенных лишь на экономических симптомах, эта работа предлагает радикально новый взгляд. Бэринг доказывает: чтобы найти выход из этого тупика, необходимо восстановить утраченный баланс между рациональным и духовным, мужским и женским началами.
Этот труд — не просто анализ, но и руководство к действию. Книга будет полезна всем, кто стремится понять истоки глобального кризиса западной культуры и найти пути к ее возрождению.
Часть I
Мой поиск начинается
Глава 1. Мой поиск начинается
Живой дух растет и превосходит прежние формы; он избирает по собственной воле мужчин и женщин, чтобы жить и воплощаться в них. На протяжении всей истории человечества он неустанно обновляется и движется к своей цели путями многообразными и непостижимыми. Все имена и формы, что даруют ему люди, в сравнении с ним — ничто; они — лишь смена листвы и красок на вечном древе жизни.
К.Г.Юнг, Современный человек в поисках души
Ибо кто может вычислить орбиту своей собственной души?
Оскар Уайлд, Баллада Редингской тюрьмы
Моя история начинается в жаркий летний день 1942 года. Мне было тогда одиннадцать, и после обеда меня, как обычно, отправили отдыхать. Я лежала в постели, убаюканная полуденным зноем, как вдруг комнату залил ослепительный фиолетовый свет, и я почувствовала присутствие некой неодолимой, всеобъемлющей силы. В следующий миг кровать подо мной внезапно разверзлась, словно ее рассекли пополам невидимым лезвием. Непостижимая сила толкнула меня в эту зияющую расщелину и сомкнулась надо мной, поглотив свет. В ужасе я пыталась закричать, позвать на помощь, пошевелить руками и ногами, открыть глаза, но мое тело не слушалось, став чужим. Внезапно меня со всех сторон окружил нарастающий гул, словно рев низвергающегося водопада — он давил на уши и заполнял собой все пространство. А затем меня стремительно понесло вперед, будто выстрелило сквозь узкий туннель, и отбросило в безмолвную, непроглядную темноту. Но даже там я различала тонкую нить, что связывала меня с моим телом.
Охваченная страхом и смятением от того, что потеряла связь с единственной реальностью, которую знала, я замерла в ожидании. И в этой темной бесконечности прозвучали два слова: «Я ЕСТЬ». Было ли это единственным откровением или за ним должно было последовать другое — навсегда останется для меня загадкой. Охваченная ужасом от встречи с бестелесным Голосом, я почувствовала, как вновь устремляюсь назад по узкому туннелю, навстречу нарастающему реву. И тогда, к собственному изумлению, я вынырнула из этого кошмара и обнаружила себя живой — лежащей в привычной обстановке на собственной кровати.
С того дня для меня начались поиски, растянувшиеся на всю жизнь. Мне предстояло понять, зачем мое сознание покинуло тело ради этой таинственной встречи. Я жаждала осмыслить случившееся: найти его причину, значение и — главное — скрытый в нем смысл. Пережитое было настолько иным, настолько чуждым всему моему прежнему опыту, что у меня не осталось выбора — лишь шаг за шагом исследовать его и медленно вплетать обретенные истины в узор своей жизни. Как часто мне хотелось обрести смелость остаться в том пространстве безмолвия — и услышать, что еще скажет этот голос.
Мечта Воды
Вскоре после того случая мама рассказала мне, что во время встреч со своей подругой в Нью-Йорке (где мы тогда жили) она получала ченнелинговые послания. Однажды зимним вечером 1943 года, в самый разгар Второй мировой войны, они встретились, чтобы говорить о жестокой борьбе не на жизнь, а на смерть, разрывавшей Европу на части. и хотя из-за лютого мороза окна были плотно закрыты, внезапно раздался оглушительный грохот, словно удар грома, и могучий порыв ветра с силой распахнул створки. Хотя на улице не было и намека на грозу, пространство комнаты пронзали вспышки ослепительного света. Подруги закричали от ужаса и кинулись к окну, пытаясь захлопнуть створки. Но в следующий миг их охватило ощущение невероятно мощного, божественного присутствия, заполнившего собой все вокруг. Не в силах противостоять ему, они опустились на колени, охваченные благоговейным страхом.
И тогда, сквозь слезы, они спросили, чем могут помочь этому миру. И ответ явился как текст, который им предстояло записать: «Следуйте велению сердца. И если вы найдете в своей жизни время прислушаться к советам, идущим из иного измерения реальности, то обретете более глубокое понимание того, как именно можете помочь». В том послании заключалось предупреждение: человечеству и самой Земле грозит катастрофа, если люди не изменятся. и эту весть надлежало передать всем, чье сердце и разум будут к ней открыты. В нем также заключалась и надежда: если весть достигнет достаточного числа людей и будет ими осознана, надвигающуюся катастрофу можно смягчить. Или даже вовсе предотвратить. Послание продолжилось следующими словами:
Бывают эпохи, длящиеся словно вечность, — время скрытого развития и томительного ожидания. Уже две тысячи лет человечество пребывает в подростковом возрасте, и теперь перед ним судьбоносный выбор: наконец повзрослеть или погрузиться в пучину преступности, что неминуемо приведет к хаосу, смятению и конечной гибели. и если человечество изберет путь взросления и ответственности, его ждет тысячелетие мира и благоденствия, а Земля войдет в сонм цивилизаций, завершивших свое эволюционное становление. И тогда из далеких глубин Вселенной явятся Высшие Существа, дабы помочь низвергнуть многовековую тиранию зла, чтобы отныне и навсегда оно утратило власть над этим миром. И когда люди отрекутся от насилия и перестанут проливать кровь братьев своих, лишь тогда Храм Божий возведет свои стены на нерушимом основании Истины.
Распад существующих церквей неизбежен. Он станет следствием их глубочайшего кризиса — неспособности утолить духовную жажду человека, а также растущего влияния атеистов, чья роль в мировой истории будет лишь возрастать. В этот переломный век необходимо взрастить гармонию на всех уровнях общества, ибо нас подстерегает угроза всеобщего помешательства — хаоса умов, утративших и веру, и разум. Хрупкая человеческая психика не устоит перед тлетворным влиянием цивилизации, обратившейся против самой себя. И только тем, кто обрел внутреннюю гармонию, в ком знание и интуиция, мысль и поступок слились воедино; кто способен услышать голос своего сердца, — только им будет дарована сила и мудрость, чтобы повести за собой соплеменников. И потому отныне всякий шаг и всякое деяние должно сверять с вечными вопросами: оскорбляет ли оно Природу? Попирает ли волю Бога? Не губительно ли оно для самой жизни?
Глубоко потрясенные услышанным, они спросили, где же им теперь следует молиться, на что получили ответ: «Храм ваш — в душе вашей. Ваша церковь — это ваша бессмертная душа».
Это общение продолжалось еще два десятилетия после войны. И в одном из последующих откровений, полученном в 1944 году, содержалось судьбоносное предостережение: нечестивое расщепление атома и насильственное вторжение в законы Природы несут гибель не только плоти, но и духу, ибо сама психика человека не выдержит этого разрушительного бремени. Им также было указано обратиться к истокам — пристально изучать историю раннего христианства, переломные эпохи XII и XIII столетий, а также духовные потрясения Реформации. Суть же этого исследования заключалась в том, чтобы понять, как подлинное учение Христа было предано забвению и искажено самой Церковью, воздвигнутой во имя Его. Их постоянно направляли следовать определенным указаниям, которые должны были привести их к месту, известному как «Мечта Воды», и помочь найти дорогу к «Священной горе». Также им было сказано искать загадочный камень, лежащий у корней Древа. Их постоянно призывали следовать определенным указаниям, которые должны были привести к месту, известному как «Мечта Воды», и помочь найти дорогу к «Священной горе». Также им было велено искать загадочный камень, лежащий «у подножия Древа».
Поначалу мать и ее подруга понимали эти образы буквально. Они искали, где можно укрыться от грядущей катастрофы (чьи сроки так и остались не названы) и потратили долгие годы на поиски священной горы и дерева, под которым должен был лежать особый камень. Со временем до них стало доходить, что эти образы — не реальные географические точки, а символы особых состояний сознания и духовных способностей, которые им предстояло в себе развить.
В те годы — в сороковые и пятидесятые — мне было не с кем разделить этот опыт. Я оставалась наедине со своими переживаниями, чувствуя себя одинокой и оторванной от всех. Моя мать-американка была для меня единственным «мостиком» в тот «другой» мир. Даже с отцом-англичанином, человеком иной культуры и склада ума, я так и не смогла заговорить об этом таинственном событии. Брак моих родителей был обречен на непонимание. Между ними пролегла пропасть — невозможность говорить о том, что составляло самую суть жизни для моей матери. Она была поэтессой и художницей, живущей в мире образов и интуиции; он — военным, прагматиком до кончиков пальцев, выходцем из давней солдатской династии, верой и правдой служившей своей стране. Он попросту не мог понять ее и в ответ выстраивал глухую психологическую оборону. Неосознанно, через критику и насмешки, он стремился поколебать ее веру в себя — будто разрушив ее внутренний мир, он мог защитить собственный от того, что было ему недоступно.
Годы спустя я наконец осознала: потеряв собственную мать в раннем детстве, он инстинктивно видел в тотальном контроле над моей матерью единственную возможность обрести душевный покой. Его жизнь проходила под гнетом хронической тревоги — в состоянии, которое в те годы еще не имело названия, но позже будет признано депрессией. Все, что содержало намек на иррациональность, становилось угрозой его душевному равновесию и требовало жесткого подавления. Мать покорно принимала эту тиранию — ее поколение не имело ни малейшего понимания о психологических травмах, стоящих за таким поведением мужчины. Не имея ни профессиональной квалификации, ни средств к существованию, женщины ее круга были обречены оставаться в несчастливых браках. Их уделом становилось терпение, подчинение абсолютной воле мужей и полное самоотречение — в священной уверенности, что через это жертвоприношение собственной жизнью они обретут благоволение Бога. Любое проявление негативных чувств беспощадно подавлялось — как из страха божественной кары, так и под гнетом общественного осуждения.
По окончании войны наша семья вернулась в Англию. Последовавшие годы оказались омрачены нескончаемыми родительскими раздорами и жестокостью новых одноклассников. В поисках спасения я обратилась к Богу, но в протестантских богослужениях, обязательных для посещения в школе, не нашла ни утешения, ни отклика. Я всей душой возненавидела ту атмосферу: запах сырости, леденящий холод, гнетущее чувство вины, тоскливые песнопения и проповеди, полные осуждения, — в них не было ни божественной радости, ни благодати. Если Христос искупил грехи мира, отчего же войны и страдания не прекращаются? И почему я должна считать себя «жалкой грешницей»? Вся эта вера казалась мне бессмысленной. Мысль о воскресной службе повергала меня в ужас. Я до того изматывалась там, что часто была вынуждена уходить, едва дождавшись конца. Во всем этом сквозила какая-то неправильность, которую я тогда не могла понять. Бог в моем представлении был далеким и жестоким существом, беспощадным и несправедливым.
Эдемский сад
И все же одно место оставалось для меня живым олицетворением благодати. До войны я проводила лето у бабушки на юге Франции, и меня не отпускала мечта вернуться на ту землю, согретую солнцем, — к пронзительной яркости пейзажей, к усыпанному звездами небосводу, к ночным симфониям кузнечиков и лягушек, к густым ароматам тимьяна, лаванды, сосны и кипариса. С окончанием войны эта мечта стала реальностью — я получила возможность снова побывать в раю своего детства.
Дом моей бабушки стоял на вершине холма, там, где когда-то возвышался древний храм Минервы. Имя ему было — Мальбоске, что значит «Мрачные Заросли». Название это, несомненно, родилось из суеверного страха местных жителей, веривших, что место это населено духами и лучше держаться от него подальше. Это был уголок невероятной, почти райской красоты. Пышные кусты олеандра, белые и розовые; высокие, строгие кипарисы, источавшие после дождя тонкий смолистый аромат; фонтан, где покоились огромные розовые лотосы; апельсиновые деревья, наполнявшие весенний воздух пьянящей сладостью. Все здесь дышало жизнью — плодородный чернозем, даривший щедрый урожай сладкого винограда, и море цветов, бесконечное море цветов. Особенно запомнились мне анемоны — весной они застилали землю сплошным ковром и наполняли дом, ведь бабушка, будучи художницей, часто писала их. В уединенном дворике стояли массивные терракотовые горшки с камелиями и пышными шапками алой герани. К западу от усадьбы волнами расстилались фиолетовые холмы; на востоке возвышались заснеженные пики Альп; а на юге, за бескрайними лесами из сосен и оливковых деревьев, простиралось Средиземное море — ослепительная лазурь, мерцавшая вдали под солнцем.
Я просыпалась с рассветом, вдыхая свежий аромат покрытой росой травы, и сердце мое наполнялось радостью рождения нового дня. Рано утром я любила ходить босиком по траве, чтобы ощутить прохладу росы под ногами. Днем я сидела в оливковой роще, любуясь глубоким тенистым ущельем, спускавшемся к быстрому потоку реки. а ночью, когда луна была полной, в ее мягком свете все вокруг будто чудесным образом оживало и наполнялось невидимым божественным присутствием. Но главным сокровищем, которое я вынесла из тех детских лет, стало пронзительное чувство: можно просто быть и растворяться в восхищении перед миром. Именно там, в том саду, ко мне впервые пришла безусловная любовь к природе, та самая, что навсегда остается в сердце.
Оливковые деревья в той роще казались хранителями многовековых тайн — свидетелями расцвета великих цивилизаций Средиземноморья: Египетской, Критской, Финикийской, Греческой, Этрусской, Римской. Тысячелетиями в причудливых дуплах этих узловатых деревьев гнездились совы, чье безмолвное присутствие лишь усиливалo ощущение древней магии. Я могла сидеть там часами, ощущая безмятежное счастье просто от того, что нахожусь рядом с этими древними исполинами, наблюдая, как солнечный свет переливается в их серебристой листве. Пусть война на шесть долгих лет разлучила меня с этим уголком рая, в своих мечтах я постоянно возвращалась туда. Это место было и оставалось подлинным домом для моей души.
Зов красоты
В конце 1940-х границы вновь открылись, и мы получили долгожданную возможность вернуться в континентальную Европу — тот самый край солнца и света, где можно было укрыться от сумрачной чопорности послевоенной Англии. В 1947 году, когда мне исполнилось шестнадцать, бабушка взяла меня с собой в Испанию. Мы проехали все восточное побережье, утопающее в цвету миндальных деревьев, достигнув Гранады и Кордовы — городов, тогда, к счастью, еще не охваченных нашествием туристов. В Кордовской мечети я впервые открыла для себя мавританскую культуру. На рассвете и в сумерках, когда вокруг царила тишина, я оставалась в одиночестве среди утонченной красоты двориков Альгамбры, записывая в дневник свои впечатления от их ослепительного великолепия.
Позже, в Италии, мы с матерью объезжали Тоскану и Умбрию на автобусе вместе с местными жителями — под их оживленный говор, кудахтанье кур в клетках и среди огромных тюков с припасами. Я замирала, не в силах оторвать взгляд от флорентийского баптистерия, соборов и башни Джотто, изящной, как лилия; от фресок в сумраке Нижней церкви в Ассизи; от сиенских мадонн; от «Весны» и «Рождения Венеры» Боттичелли. В моей памяти они и сегодня сияют, словно первый в жизни рассвет.
Я путешествовала по Италии, затаив дыхание, и не переставала восхищаться. Каждый новый город становился для меня местом паломничества. В Борго-Сан-Сеполькро мое восприятие навсегда изменила фреска Пьеро делла Франчески, где Христос восстает из гроба. В ней я увидела поразительную метафору пробужденной и просветленной личности — такую непохожую на беспомощный и страдающий образ, знакомый мне по многочисленным распятиям в церквях. Я задумалась о том, почему так распространено изображение распятия и так редок образ воскресшего Христа.
Я буквально влюбилась в художников раннего Возрождения — таких, как Сассетта и Фра Анджелико. Меня пленяло их мироощущение: у них и скала, и земля, и человек, и ангел были будто открыты той божественной основе, что поддерживала и пронизывала весь физический мир. Такую живопись я воспринимала и как молитву, и как выражение любви, и как стремление к Богу, и как единение с Ним — метод постижения божественного. Меня также привлекала фигура Франциска Ассизского — отчасти потому, что через него приходили некоторые послания, адресованные моей матери. Я воспринимала его как своего духовного наставника и встречала повсюду: на полотнах его современников, рядом с алым ангелом, являвшимся святому. Мне казалось, что этот ангел и по сей день парит в небе Умбрии.
Я побывала в маленькой обители отшельников под Ассизи — там, где, по преданию, Христос говорил со Святым Франциском, велев ему восстановить Свою Церковь. И здесь, подобно Борго-СанСеполькро, мне открылся еще один лик Христа — свободный от страданий и крестной муки. Тогда я и вспомнила о посланиях для моей матери и ее друзей, где говорилось о необходимости изучать раннее христианство и о том, как было искажено учение Христа. Я чувствовала, что обязана узнать больше, и молилась Святому Франциску, прося его о помощи.
Именно в Италии я впервые осознала, что существует иная духовность — лишенная тяжкого чувства вины и греха, знакомого мне по протестантским церквям детства. Это была духовность, рожденная из древней связи людей с землей, с городами и обителями, где жили и проповедовали святые. Невероятная красота итальянских пейзажей находила во мне самый живой отклик, рождая ощущение прочной связи между прошлым и настоящим. Я рассматривала старинные здания, восхищаясь их идеальными пропорциями и гением человеческого дара. Вся Италия, казалось, была проникнута атмосферой откровения, и я проникалась ею. Я замирала в благоговейном трепете перед трудом архитекторов, скульпторов, каменщиков, сумевших в совместном порыве вообразить и создать такое чудо, как мраморный фасад Кафедрального собора в Орвието.
На следующий год, во время второй поездки, я поднялась в звездной предрассветной мгле на гору, чтобы принять участие в мессе и получить благословение от итальянского монаха-францисканца Падре Пио (впоследствии причисленного к лику святых). От него исходил сильный, почти осязаемый аромат фиалок. А позже, по дороге на станцию, таксист настоял, чтобы я посетила Святилище Архангела Михаила — там, неподалеку, на Монте-Гаргано, где некогда колени преклоняли крестоносцы, испрашивая благословения перед отплытием в Святую Землю. Склонив голову и крепко сжав шляпу в узловатых пальцах, итальянец повел меня в недра горы — к черным, отполированным временем стенам пещеры, где сокрыто святилище Архангела. Над входом, прямо в скале, были высечены слова: «Это обитель Божья и врата небес». Я вспомнила, что и Святой Франциск когда-то стоял здесь, не решаясь переступить порог: «Господи, я недостоин войти в святыню Твою». Отсюда же, из ближайшего порта Бари, он, вероятно, отплыл на встречу с султаном Салах ад-Дином. Парадоксально, но итогом той встречи стало решение султана: он дважды предлагал христианам войти в Иерусалим миром. И дважды они отказывались, предпочитая путь силы.
Пещера была почти пуста, и лишь пожилая женщина мела пол размеренными, ритмичными движениями. Я опустилась на колени — и внезапно разрыдалась, ощутив все горе и страдание этого мира единым, невыносимым грузом. В этом святом месте сама собой излилась моя молитва: я просила Архангела о помощи и вразумления для себя и для всего человечества.
Готовясь выйти в мир
Моя мама настояла, чтобы я получила университетское образование, — возможность, которой была лишена она сама. Оксфорд стал для меня фундаментом, заложившим основу будущего: он дал мне возможность оттачивать ум и углублять знания о прошлом. Именно поэтому я выбрала историю Средневековья, а затем итальянский язык и искусство Возрождения — чтобы вновь обрести ту связь с искусством, что так пленила меня в Италии. Господствующей философской школой тех лет — начала 1950-х — был логический эмпиризм. Именно с ним оказалась связана моя первая встреча с сугубо светским, внерелигиозным взглядом на жизнь. И этот взгляд показался мне бессмысленным. Тогда я дала себе слово найти ответы на вопросы, что не давали мне покоя, — те самые, на которые современная философия не только не отвечала, но которые и задавать-то не решалась. Я жаждала обрести духовные ориентиры, способные привести к более глубокому, осмысленному пониманию жизни.
В 1951 году, незадолго до окончания Оксфорда, я влюбилась и приняла предложение руки и сердца от человека умного, обаятельного, разделявшего мою любовь к искусству. Мне казалось, я нашла идеального мужа. Однако спустя несколько недель его арестовали, предъявив обвинение в домогательствах к группе бойскаутов неподалеку от его дома. В те годы гомосексуальность была в Британии темой строгого табу, и общество предпочитало хранить гробовое молчание, пока сенсационные подробности нашего процесса не ворвались в прессу. Я, как могла, поддерживала жениха и была непоколебимо уверена в его невиновности. Но его признали виновным и приговорили к году тюрьмы.
Я расторгла помолвку и уехала в Нью-Йорк, где устроилась на работу к австрийскому психиатру доктору Манфреду Закелю. Он разрабатывал метод лечения шизофрении с помощью инсулиновой комы (как альтернативу электрошоковой терапии) и искал редактора для своей книги об этом методе. История с помолвкой подкосила меня. Я только-только вышла из стен университета в большой мир и в этот миг почувствовала, что во мне не осталось ни капли веры в себя. Зима 1951–52 годов стала для меня темной ночью души. Я впервые узнала, что такое душевная болезнь. Депрессия поглотила меня, и я не могла ни помочь себе, ни попросить о помощи. В этом состоянии я забыла даже о посланиях и о Водной Мечте. Исчез из памяти и загадочный Камень у подножия Дерева.
Открытие Индии и Азии
Вернувшись в Англию, я перебивалась секретарской работой, которая, разумеется, не сулила никаких перспектив. Однако в 1956 году моя жизнь неожиданно круто переменилась: мне выпала возможность отправиться в Индию и на Дальний Восток. Это путешествие перевернуло все мое мировоззрение, познакомив с культурами и религиозными традициями, столь отличными от европейских. Они невероятно расширили мой кругозор. Для меня, как и для многих искателей, Индия была землей мистической притягательности — неведомой, загадочной, непостижимой. И когда я впервые увидела великие Гималаи, сверкающие вдали над бескрайними равнинами Севера, то почувствовала себя Колумбом, открывающим новый континент. Страха не было — лишь упоение и эстетический восторг от прикосновения к незнакомому миру.
В Индии меня поразила божественная грация местных жителей: мужчин в тюрбанах и женщин в сари ослепительно-желтого, лаймового, пурпурного и розового цветов. Я увидела пейзажи поразительного масштаба и роскоши, не похожие ни на что из виденного мной прежде. Повсюду ощущалось дыхание древней цивилизации и безграничная мощь человеческого гения, что находило выражение во всем — от фантастических храмовых скульптур до изысканных узоров на рыночных сари. Но сильнее всего было ощущение вневременья — казалось, за тысячи лет здесь ничего не изменилось. Те месяцы стали для меня порой полного опьянения: ни обязательств, ни привязанностей, ни страха. Я была свободна следовать зову сердца, жаждавшего проникнуть в душу Индии с той самой минуты, как мои сандалии почтительно коснулись ее земли. Путешествие в одиночестве подарило мне новое ощущение жизни — более богатое, глубокое и яркое, чем любое из моих прежних переживаний. Я понимала: мне необходимо вернуться, ведь предстояло еще так много открыть и понять.
В следующем году мне посчастливилось — благодаря римским связям — получить работу по подбору фотоматериалов для итальянской энциклопедии искусства. Мне предстояло искать изображения в музеях Индии и Дальнего Востока. Эта работа требовала непрерывных переездов: я посещала святыни и музеи Индии, Бирмы, Таиланда, Камбоджи, Японии, Тайваня и Индонезии. Мне пришлось не просто изучать историю этих культур — нужно было постичь их религиозный дух, воплощенный в искусстве, ведь для них оно было неотъемлемой частью веры. Эта уникальная работа стала для меня погружением в самую суть каждой традиции. Путешествие преподнесло откровения, не сравнимые даже с самыми смелыми мечтами, и навсегда изменило мою жизнь.
Именно роскошь искусства Индии и Азии — их скульптуры и храмовой архитектуры — впервые пробудила во мне глубокий интерес к буддизму, индуизму и даосизму. Позже, обратившись к сакральным текстам, я обрела новое, интеллектуальное понимание этих традиций. В сумрачных недрах тайваньской пещеры, куда Чан Кайши вывез половину императорских сокровищ из Пекина, я впервые увидела даосские свитки эпохи Сун. Это была моя первая настоящая встреча с китайским искусством. Меня потрясла не только его абсолютная уникальность на фоне индийских и западных традиций, но и совершенно иное понимание самой природы души.
Я путешествовала по священным местам — Ангкору в Камбодже, Боробудуру на Яве, храмам Индии, Таиланда и Бирмы, посещала столичные музеи, — и в каждом из них мне открывалась сама суть индуистской и буддийской скульптуры. Я была потрясена тем, как скульпторам удавалось воплотить в камне незримое — имманентное присутствие духа. В Индии я увидела, что боги и богини — так непохожие на монотеистического Бога христианства — не просто обрели форму в скульптуре, но и непостижимым образом вплетены в саму ткань повседневности. В народном сознании они, даже спустя тысячелетия, остаются полными жизненной силы. Храмы здесь наполнены сотнями людей, несущих самые разные дары своим божествам; видно, что эти ритуалы они совершают с искренней и глубокой верой.
Путешествуя в одиночку по Азии в 1957 году, я, молодая женщина, ни разу не столкнулась ни с приставаниями, ни с попытками ограбления. Везде меня встречали с теплотой и неподдельным интересом. Это было до наступления эпохи наркотиков и хиппи. Я всегда была одна, но никогда — ни на мгновение — не чувствовала страха. Мне помогали бесчисленное множество людей; многие с неизменной готовностью передавали меня «из рук в руки» — своим друзьям в других странах или знакомым в музеях. Лишь в Японии мне поначалу запретили доступ к музейным архивам — на основании того, что я женщина. В Токио никто не говорил по-английски, и представители руководства музея не могли поверить (и, судя по всему, были оскорблены), что такую работу доверили молодой женщине. Однако в итоге я получила нужные мне фотографии.
На протяжении всего путешествия мне встречались изображения горы Сумеру — священной оси мира в индуистской мифологии. В Камбодже я обнаружила, что этот же образ пронизывает все храмы Ангкора, едва виднеющиеся сквозь буйную тропическую растительность. Я поняла: каждый из этих храмов был воплощением той самой священной горы — одновременно сакральным центром мироздания и божественным началом, сокрытым в сердце человека. И вот, шестнадцать лет спустя после того, как я впервые услышала о «священной горе» из маминых посланий, я наконец-то нашла ее. Я осознала, что все мои поиски вели меня именно к этому образу — запечатленному в камне и хранимому мифологией, что по сей день живет в Индии и других странах Азии.
По мере моего путешествия от страны к стране, во мне крепло двойное восхищение: немыслимой красотой земли и душевным богатством людей. Индия с ее пышностью и яркостью, с необъятной глубиной культуры повергала в изумление. Я не переставала восхищаться изысканностью узоров на сари и тем, как люди, чья бедность не шла ни в какое сравнение с европейской, сохраняли неизменное достоинство, красоту и добродушие.
В Тируваннамалае, на юге Индии, я побывала в ашраме великого мудреца Шри Раманы Махарши вскоре после его смерти. Там же я совершила ритуальный обход вокруг священной горы Аруначалы — пятнадцать километров по крутой тропе. Эта гора олицетворяла ту самую «священную гору» из маминых посланий — сокровенное сердце мироздания. Именно там я впервые услышала учение Раманы о том, что суть духовного пути — в непрестанном вопросе «Кто я?» Этот вопрос натолкнул меня на дальнейший и более глубокий поиск. До этого мне и в голову не приходило, что рядом с видимым миром существует иная, незримая реальность — полноценная и, возможно, безграничная. И тогда я связала этот вопрос с голосом, прозвучавшим во мне много лет назад: «Я есть».
Настоятель одного из таиландских монастырей пригласил меня остаться, чтобы глубже постичь буддийский путь к просветлению. Принять это приглашение означало для меня выбрать одно учение, отказаться от семьи и западного мира — на что я пойти не могла. Но само путешествие дарило радостное осознание: у жизни есть иная цель и куда более глубокий смысл. Тесные рамки западной концепции единственной жизни разомкнулись, уступив место циклу множества воплощений — как прошлых, так и будущих. Так я открыла для себя закон кармы: учение о том, что наш жизненный опыт — следствие действий в прошлых рождениях; что нынешние поступки влияют на будущие жизни; и что, перерождаясь вновь и вновь, мы постепенно обретаем духовную зрелость, приближаясь к слиянию с божественной основой. Смысл этого единения с божественной основой был выражен в словах Шри Раманы Махарши, которые стали моим духовным заветом: «Ваша самореализация — это величайшая услуга, которую вы можете оказать миру».
Я осознала, что на протяжении тысячелетий, в разных цивилизациях и эпохах, человечество создавало мощный культурный пласт — подлинную почву, взрастившую наш дух. Его творцами были художники и поэты, мистики и астрономы, музыканты и архитекторы, философы и ученые. А такие мудрые правители, как Акбар Великий из династии Великих Моголов, своим покровительством удобряли эту почву, позволяя ей рождать новые шедевры мысли и творчества. Но был и другой пласт — миллионы безымянных мастеров, чья жизнь проходила на грани выживания, а руки творили невероятную красоту. Они ткали, красили, наносили на яркие хлопковые и шелковые ткани древние узоры, резали по дереву и ваяли из камня. Из поколения в поколение это виртуозное мастерство взращивало ту самую вековую культуру Индии и Азии, что жива и по сей день.
Мои путешествия подарили мне новое, целостное восприятие жизни, невозможное без этого физического и духовного странствия. Знакомство с индуизмом, буддизмом и даосизмом стало освобождением от тесных рамок христианства, в которых я задыхалась от чувства вины и запретов. В этих учениях я обнаружила нечто совершенно иное: вместо христианской концепции греха и вины — веру в то, что корень страданий в невежестве, а человеческая природа не порочна, но пребывает в неведении и ждет пробуждения.
Вернувшись в Англию, я написала обо всем, что заворожило мой взгляд и покорило сердце, в своей первой книге “The One Work: a Journey Towards the Self”. Это рассказ о двух путешествиях на Восток (в 1956 и 1957 годах) И о попытке постичь суть индуизма и буддизма, чтобы обогатить ими свое понимание христианства. Центральной идеей книги стала совершенно иная концепция духа — не удаленного от мира Творца, а незримой основы, пронизывающей все живое. И вновь, как в детстве, когда послания пробудили во мне жажду постижения реальности, я ощутила зов духовного пути. На протяжении путешествия этот зов становился все яснее, превращаясь в осознанный и целенаправленный поиск.
Я стала видеть свою жизнь в более широкой перспективе. Она обрела смысл, выходящий за рамки сиюминутных событий и ограничений одной жизни — даже самой счастливой. Меня особенно привлекало, что индуизм и буддизм не стремятся обращать других в свою веру. Эти учения распространились по миру, но никогда не насаждались силой — в отличие от христианства и ислама.
Мои путешествия открыли передо мной настоящую пропасть, разделяющую западный и восточный миры. С одной стороны — привилегии, которые на Западе считаются само собой разумеющимися: свобода от материальной нужды, доступ к качественному образованию, защита от унизительной бедности. С другой — суровая реальность, с которой я столкнулась в Индии: невыразимые страдания, болезни и, что самое ужасное, полное отсутствие надежды для десятков миллионов людей. Особенно тяжело было видеть судьбу неприкасаемых — этих отверженных, обреченных на жестокость и презрение со стороны высших каст, на жизнь без малейшей перспективы перемен. В конечном счете, я стремилась собрать воедино то восприятие реальности, которое, казалось, было полностью утрачено на христианском Западе. Оно давало нечто крайне важное — то, чего, как я чувствовала, там отчаянно не хватало, хотя и не могла выразить словами, чего именно. Сначала меня привлекли определенные мифы и произведения искусства, затем тексты ведической, буддийской и даосской традиций, а главное — сама концепция просветления. Я поняла, что просветление — это не просто метафора, а колоссальное расширение сознания, дающее прямое переживание сокрытой основы жизни и подлинной природы собственного бытия.
Так начался новый, осознанный этап моего поиска. Во мне родилось стремление глубоко изучить художественное и духовное наследие великих цивилизаций Индии и Китая. И через это постижение прийти к более полному пониманию самой жизни. Чтобы собрать разрозненные элементы в целостную картину и вернуть это древнее знание в лоно западной культуры, потребовались долгие годы. Да и сама эта книга не могла бы состояться, не пройди я лично через все те грани поиска, о которых уже рассказала и которые мне еще предстоит раскрыть на следующих страницах.
Брак и материнство
Хотя работа над книгой о моих восточных странствиях приносила глубокое удовлетворение, возвращение в Англию в 1957 году стало суровой реальностью. В то время женщине, не избравшей стезю ученого или врача, были уготованы лишь три пути: стать секретаршей, учительницей или медсестрой. Альтернативой служили замужество и материнство. В 1950-е годы сохранялся глубокий разрыв между предназначением замужней женщины и женщиной с академической или профессиональной карьерой — последняя воспринималась почти как вызов патриархальному укладу. Увидев в странствиях безграничную панораму реальности, я уже не могла довольствоваться ограниченным и предсказуемым существованием. Учения индуистских и буддийских мудрецов, которые я восприняла всем сердцем, утверждали: погружение в бытовые заботы и привязанности — главное препятствие на пути к просветлению. Как же было после этого сосредоточиться на поиске постоянной работы, замужестве, на всей той обыденности, что составляет семейную жизнь? Мне казалось, будто между зовом духа и потребностями тела пролегла пропасть, через которую невозможно перекинуть мост.
В то время, когда я работала над книгой, мой друг познакомил меня с мужчиной, который, как мне тогда казалось, внушал доверие. Он занимался живописью, и его работы действительно меня восхищали. Мои родственники пришли в полный восторг. Они уже почти оставили надежду, что я найду «того самого» мужчину — в те годы двадцативосьмилетнюю невесту считали безнадежной старой девой. Их также радовало, что он художник: и моя мать, и бабушка были художницами, так что его род занятий казался прекрасным продолжением семейной традиции. В 1960 году мы поженились. Так началась новая глава моей жизни — пора близких отношений и радости от встречи с человеком, который стал мне настоящим другом и соратником. С ним я могла разделить бесконечную любовь к искусству и красоте; в нем я обрела доброту и душевную чуткость. Правда, начать предстояло с азов: мне пришлось осваивать готовку и ведение дома — все то, чем я прежде пренебрегала с высокомерием человека, поглощенного духовными и интеллектуальными исканиями и не считавшего эти навыки ни важными, ни уж тем более необходимыми для гармонии в браке.
После двух неудачных беременностей на свет появилась наша дочь. Я любила ее безгранично, но совершенно не представляла, как ухаживать за младенцем. Всю свою жизнь я существовала в мире идей, почти не обращая внимания на телесное, и оказалась абсолютно не готова к материнству. Мой ужас усугублялся пилоростенозом у малышки: суженный пилорический канал не пропускал пищу, и молоко, которым я ее кормила, фонтаном извергалось обратно. К третьей неделе она стала стремительно терять вес. Требовалась срочная операция. В те времена матерям не разрешали оставаться с детьми в больнице. Я невыносимо страдала от разлуки с дочерью — особенно в первые сутки, когда меня к ней совсем не пускали. Через три дня ее выписали домой, но тут меня настигла послеродовая депрессия — состояние, которое в ту эпоху еще не признавали и не понимали. Я оказалась совершенно беспомощной перед этим состоянием и не могла справиться с тем, что на меня обрушилось.
Годы, наполненные стрессом и безысходностью, наложили на меня неизгладимый отпечаток. Я с детства была беззащитной свидетельницей того, как мой отец методично уничтожал мою мать, а я ничего не могла поделать. С двенадцати лет меня стали посещать приступы суицидальной депрессии, которые могли длиться днями, а иногда затягивались на месяцы. В то время такое состояние не считалось медицинским диагнозом и не требовало лечения — депрессию попросту не признавали болезнью. Более того, признаваться в ней было стыдно: это грозило клеймом душевной неполноценности или даже сумасшествия. В подростковые годы и в начале юности я не раз стояла на грани самоубийства, но так и не переступила ее. Теперь же, в замужестве, отчетливо осознала: я обязана найти в себе силы справиться с депрессией. Я понимала — если не сделаю этого, мое состояние разрушит брак, как когда-то депрессия отца разрушила его отношения с матерью и со мной. И тогда от моей боли будет страдать наша дочь, чье благополучие оказалось под угрозой. Я не могла допустить, чтобы модель отношений моих родителей повторилась в моей семье. Муж делал все возможное, чтобы поддержать, но мои неизменные уныние и апатия ставили его в тупик. И тогда я поняла: депрессия, которую я так долго в себе носила, требует действий. И тогда судьба свела меня с женщиной, пережившей нервный срыв. Именно она назвала мне имя своего врача — психиатра и юнгианского аналитика. Так в моей жизни началась новая глава: знакомство с психотерапией, работами Карла Густава Юнга и загадочной, неведомой мне до той поры областью — «бессознательным».
Встреча с бессознательным
По мере того как росло мое доверие к психоаналитику, я постепенно начинала доверять и самой себе. Это пробудило во мне неудержимую жажду творить красоту — ту самую, что когда-то потрясла меня в узорах индийских сари и в одеяниях женщин на полотнах итальянских и фламандских мастеров Раннего Возрождения. Их творения пробуждали во мне чувственное наслаждение от вида и фактуры прекрасных тканей и страстное желание самой создавать одежду. Я записалась на заочные курсы кройки и шитья при Совете Лондонского графства. И тут меня осенила идея: начать шить вечерние платья на продажу. Это позволяло работать с прекрасными тканями и самостоятельно создавать фасоны. В начале 1960-х годов в моем кругу — среди лондонских женщин с похожим социальным положением — было принято надевать длинные платья для похода в театр или оперу, а также на званые ужины и домашние приемы.
К собственному восторгу и изумлению я обнаружила: мне удается создавать платья, которые женщины не просто покупают — они хотят их носить, потому что в этих нарядах чувствуют себя по-настоящему красивыми. Вскоре платьев стало так много, что в 1964 году я решилась на открытие собственного магазина. По совету подруги я отправилась на Бошамп-Плейс в Найтсбридже и нашла там крошечное помещение в аренду. Моя родственница предложила название «Трубадур» — его романтический оттенок мне сразу пришелся по душе. В первый же день я продала три платья, и выручка полностью покрыла недельные расходы. С тех пор мое дело неуклонно росло — неделя за неделей, год за годом — и вскоре я с удивлением обнаружила, что оно приносит солидный доход. Мне посчастливилось работать с двумя блестящими мастерицами: удивительной полькой, прошедшей через годы заключения в концлагере, и испанкой, прежде шившей для самого Баленсиаги в Мадриде. А по невероятному стечению обстоятельств, когда в соседнем здании закрылось ателье, ко мне перешла целая мастерская польских швей, которые воплощали в жизнь мои модели.
Каждая из этих мужественных женщин хранила свою уникальную историю выживания под немецкой оккупацией. И я питала к ним глубочайшую теплоту и уважение.
Дважды в год я собирала коллекцию образцов — изысканные шелка и бархат, воздушный шифон и органзу, а также ткани, привезенные из Индии, — и расстилала их на своем рабочем столе. Из этого богатства рождались модели вечерних платьев, в которых я воплощала свое восхищение женскими образами с полотен фламандских и итальянских мастеров. Раз в год, в ноябре, я отправлялась на крупнейшую международную ярмарку во Франкфурте. Я методично обходила ряды трех огромных павильонов, отбирая материалы, вышивки и отделку для новой коллекции. Это дело не просто давало мне занятие и стабильный доход — оно стало школой управления растущим бизнесом и научило меня бережно поддерживать атмосферу в коллективе, от которой зависели и настроение, и производительность моих мастериц.
Тем временем юнгианский анализ открыл мне важность снов — я научилась внимательно наблюдать за ними и скрупулезно записывать. В те годы мое бессознательное являло мне грандиозные видения: бесконечные склады, забитые тканями неземной красоты; платья такой сложности, что мне едва ли хватило бы мастерства их создать; целые галереи одежды, воплощавшие самые смелые творческие замыслы. Эти сны становились источником вдохновения: я стремилась создавать все более совершенные наряды, пытаясь если не догнать, то хотя бы прикоснуться к тем идеальным образам, что рождались в царстве Морфея. Но сколь бы я ни старалась, мои модели не могли сравниться с теми, что являлись во сне, — ни изысканностью покроя, ни роскошью материалов. И тогда я задалась вопросом: кто же в таком случае был тем дизайнером? И кто создавал те дивные ткани? Я осознавала, что эти образы, превосходившие мои творческие возможности, рождались в глубинах подсознания. Но что есть это подсознание? Какова его природа? И где его следует искать?
Помню один особенный сон: миниатюрная женщина с головой грейхаунда управляла сотней швей, чьи машины заполняли комнату мерным гулом. Каждая из них старательно пришивала верх платья к его нижней части. Смысл этого видения стал понятен мне лишь годы спустя, когда я открыла для себя авторов, писавших о Богине и о женском начале, — тех, кто соединял исторические знания с неизведанным, сознательное с бессознательным, видимое с незримым, верхи — с низами.
Двенадцать лет спустя, на гребне масштабной рецессии и высокой инфляции 1970-х, вызванных резким ростом цен на нефть, я осознала: пришло время закрыть магазин. Затраты на материалы и зарплаты взлетели, а под влиянием французского модельера Куррежа длинные вечерние платья неожиданно вышли из моды. Я поняла — эта глава моей жизни завершилась.
В то время я продолжала сеансы у своего аналитика, и именно тогда он предложил мне подумать о собственном обучении профессии. По его сведениям, доктор Герхард Адлер — один из двух редакторов Собрания сочинений Юнга — как раз набирал группу для подготовки аналитиков. Я отправила запрос на вступительное интервью, и, пока я ждала ответа, мне приснился следующий сон:
Я лечу на Луну в ракете. Приземлившись, я вижу на ее поверхности гигантскую ржавую конструкцию, повторяющую форму Эйфелевой башни. Луна предстает мертвой планетой: вся растительность здесь давно высохла и исчезла. Ни человеческой души, ни животных — никаких признаков жизни. Я еду по лунной поверхности в поезде и смотрю в окно на безжизненный пейзаж, словно переживший ядерный взрыв или чудовищную засуху. В конце сна я ныряю в бассейн.
Я обсудила этот сон со своим аналитиком, но он не смог понять его смысла. Когда я пришла на встречу с доктором Адлером, он спросил, не снился ли мне недавно какой-нибудь сон. Я рассказала ему о своем сне и добавила, что не понимаю его значения. Доктор Адлер объяснил, что этот сон указывает на невостребованный женский архетип, поскольку Луна — один из его главных символов. Он объяснил, что сон отражает кризис женственности, который является одновременно и кризисом души — как в рамках моей личной жизни, так и в более широком, мировом контексте. Ржавая железная конструкция символизирует жесткий контроль, который мое сознание (эго) устанавливает над глубинными пластами психики. А вода в бассейне — это живительная влага самой души, источник женственного начала, в который мне предстояло добровольно погрузиться. Он тактично предложил продолжить анализ, прежде чем я смогу приступить к обучению. Мне предстояло демонтировать ту массивную железную конструкцию и возродить жизнь на поверхности Луны. И хотя предыдущие годы анализа помогли мне сохранить брак, обеспечить себя и найти выход моему стремлению к красоте, сон ясно указывал: теперь я должна погрузиться в еще более глубокие слои психики. Мой анализ я продолжила у Хеллы Адлер — жены доктора Адлера, женщины с уникальным опытом. Она в свое время тесно сотрудничала с Эммой Юнг, и ее глубина понимания женского начала оказала на меня огромное влияние. Наша работа длилась несколько лет и привела к долгожданному предложению: начать пятилетнее обучение, чтобы стать аналитиком.
В глубинную психологию меня привела тяжелая депрессия. Анализ помог мне понять, что депрессия — это не просто следствие генетической предрасположенности или детских травм, но и зов из самых темных глубин психики, приглашающий вступить с ними в контакт. Возможность откликнуться на этот зов стала еще одним судьбоносным поворотом в моей жизни, ибо она открыла мне простую истину: корень страданий и неудовлетворенности — в незнании собственной природы. Глубинная психология — так в те годы называли юнгианский анализ — не только помогала мне постигать собственную душу, но и питала мои литературные способности, открывая бесконечно богатый источник тем. Через ее призму я поновому увидела историю, философию и религию, что неизмеримо расширило мои познания в этих областях.
Пока наука делает поразительные открытия в физике, космологии и биологии, глубинная психология, как я убедилась, исследует столь же безграничные пространства бессознательного. Открытия Юнга, выходящие далеко за рамки фрейдистских концепций, наделяют психику ее подлинными трансцендентными и духовными измерениями. В ходе обучения я все яснее осознавала: вклад Юнга в постижение жизни ничуть не менее важен, чем открытия ученых. Поистине удивительно, что массовая светская культура либо отмахивается от этих идей как от «мистики», либо вовсе их игнорирует — особенно в сферах клинической и поведенческой психологии. Масштаб вклада Юнга становится особенно ясен, если вспомнить, что после Плотина (III век н.э.) и Марсилио Фичино в эпоху Возрождения никто не осмеливался исследовать душу как живую сущность мироздания, а не просто как абстрактное понятие.
В научных кругах того времени господствовало представление, что сознание — продукт человеческого мозга и всецело от него зависит. Однако мое знакомство с восточной философией не позволило мне принять эту точку зрения. Потому для меня стало огромным облегчением и почти откровением открыть, что Юнг в своих исследованиях психики пришел к иному выводу: наше сознание укоренено в обширной матрице, в целом поле психического опыта, накопленного человеческим видом, — в том, что он назвал «коллективным бессознательным». Именно из этой бездонной основы за тысячелетия медленно произросли и наше сознание, и сама способность к самопознанию.
Мне открылось, что Юнг видел в психике естественный процесс внутреннего развития — «индивидуацию», — который можно пробудить и поддерживать через анализ. Постепенно, через постижение языка и символики сновидений, он пришел к пониманию: человек способен вступить в диалог с этой безграничной областью сознания. Такой диалог способен преобразить все наше восприятие жизни, наполнив ее глубинным смыслом и цельностью, и исцелить фундаментальный раскол между различными аспектами нашей природы.
Зов розы
Те годы, когда я погружалась в тайны психики и постигала путь юнгианского аналитика, были наполнены и живыми путешествиями. Мое сердце вновь и вновь тянуло в Грецию, к ее легендарным островам и древним землям — величие цивилизаций Средиземноморья по-прежнему влекло меня. Одна из таких поездок оставила в душе неизгладимый след. Мы с мужем оказались в старой греческой православной церкви на Пелопоннесе. Ее нам показывал местный художник, занятый реставрацией фресок; он водил нас под сенью древних сводов, делился секретами красок и рассказывал о ликах, проступавших из-под многовековой копоти. Это было не просто посещение храма — это было прикосновение к живому дыханию истории. В конце экскурсии он пригласил моего мужа пройти с ним в алтарь. Когда же я сделала шаг, чтобы последовать за ними, он остановил меня решительным жестом: «Женщинам сюда входить нельзя». Я застыла в изумлении — тем более что за этой преградой находилась фреска с ликом Девы Марии. Почему мне, женщине, запрещено лицезреть один из самых священных образов моего же пола? Почему святейшее место в храме, освященное образом Богоматери, остается запретным для женщин, но открыто для мужчин? Подразумевалось, что я, как женщина, могу осквернить святилище. В этом запрете, в жесте нашего гида, отразилась вся многовековая история христианского отношения к женщине. И вновь, как в детстве, на церковной службе, я с предельной ясностью ощутила: с христианством что-то глубоко не так.
Слова из стихотворения Уолтера де ла Мэра, найденные мной в оксфордские годы в книге Хелен Уодделл «Странствующие ученые», запали в душу и долгие годы не отпускали меня:
И не знает никто, сквозь какие бурные века странствует роза
Образ розы и строки того стихотворения пробудили во мне жажду познания столь неутолимую, столь властную, что я устремилась сквозь бурные столетия — к самым истокам, где, как мне чудилось, меня ждали откровения. И вот уже пятьдесят лет память о том дне, когда я впервые прочла эти строки, живет во мне не ослабевая. В ту пору я еще не ведала ни о Богине, ни о женском архетипе, ни о тайнах души; ни о символике розы в суфизме, ни о ее связи с Девой Марией и утраченной традицией Божественной Мудрости — Софией; ни о том, как ее образ переплетается с небесными узорами, что выписывает на небосводе орбита Венеры. Но сам образ розы, даже ее аромат казались мне столь божественными, что я засадила весь сад у дома этими цветами, очарованная магией их древних имен.
Тот случай в греческой церкви положил начало новому, решающему этапу моего поиска. Мне предстояло углубиться в постижение природы души и одновременно исследовать сами устои нашей цивилизации, чтобы понять, как и почему в ней был утрачен женский лик божественного.
Я осознала: меня неудержимо влечет к истокам человеческой культуры — к той эпохе, когда миром владел образ Великой Матери. В этой седой древности, столь отдаленной от нас, следовало искать истоки тех идей и символов, что со временем развились в религиозные и философские системы, во всевозможные попытки определить реальность, превосходящую наше понимание, но оттого не менее властно влекущую к себе.
