Энн Бэринг
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Глава 2. Пробуждающий сон
Повсюду — во все времена, во всех известных нам культурах и цивилизациях — когда высший смысл бытия, то, что люди называли богами или Богом, требовал обновления и развития, процесс этого преображения всегда начинался со сновидения.
К.Г.Юнг[1]
Я часто возвращалась в мыслях к тому сну: громадная фаллическая башня на лунной поверхности. В Талмуде говорится: неистолкованный сон — что непрочитанное письмо. И лучшее, что мы можем сделать, — это внимательно прочесть послания, идущие из глубин души, и вдуматься в них. Спустя годы размышлений я наконец осознала: тот сон был зовом к пробуждению, исходившим из самой сути моего существа. Но, помимо личного послания, в этом сне звучал призыв, обращенный ко всему человечеству. В нем читалось предупреждение: наша планета рискует превратиться в такую же безжизненную пустыню, как Луна. Я вспомнила, как одно из первых посланий, полученных моей матерью, гласило: если человечество не изменит свой путь, Земля станет «еще одной сироткой, блуждающей в космосе».
Мой сон побудил меня исследовать глубинный дисбаланс между мужским и женским началами в западной цивилизации и его влияние на жизнь каждого из нас. И чем глубже я погружалась в эту мысль, тем яснее мне становилось: ржавая фаллическая башня была точным образом технологий, навязанных человечеством природе, — воплощением гордыни современного разума, возомнившего себя в праве контролировать и безжалостно эксплуатировать ресурсы планеты. Сон показал возможные последствия отрыва человеческого сознания от его изначальной основы — от той самой бездны, что породила его и что символически представлена Луной, древним воплощением женского начала. Я стала видеть, как эта утрата связи с изначальной бездной пронизывает все сферы нашей жизни: от воспитания детей и научных изысканий до медицины и психологии, от правительственных решений до постановки жизненных целей — все это отражает наше отчуждение от фундаментальной основы бытия.
Но главное — эта утрата связи искажает само наше восприятие реальности и то, как мы проживаем свои жизни. Я пришла к пониманию, что многие современные проблемы — от конфликтов между государствами и культурами до противостояния мужского и женского начала — коренятся в идеях и верованиях, сформированных века или даже тысячелетия назад, чье влияние так и не было осознано и пересмотрено. Мне страстно захотелось понять, какие исторические силы воздвигли ту железную башню в моем сне — что привело к ее появлению. Я не знала, с чего начать поиск, но, к счастью, сами сны указали мне путь.
Три последующих сна положили начало главному поиску второй половины моей жизни. Первый из них перенес меня в поместье моей бабушки на юге Франции:
Я подхожу к краю глубокого ущелья и заглядываю вниз, где по дну несутся к морю бурные потоки. Из тенистой глубины начинает подниматься гигантская семиглавая змея, похожая на кобру. Она плывет вверх, пока ее головы с огромными, раскрытыми капюшонами не достигают самого уступа, на котором я стою. Я так напугана, что вся дрожу и закрываю глаза. Наконец, собравшись с духом, я снова смотрю на змею и понимаю: она хочет чтото сказать мне. Я даю знак, что готова слушать. Тогда она предлагает мне выбор: остаться на месте или подняться по лестнице, которую я лишь теперь замечаю позади себя. Я низко кланяюсь в знак почтения и покорности, давая понять, что выбираю подъем.
Благодаря путешествиям по Востоку я узнала в этой змее Мучалинду — семиглавого нага, который укрыл Будду своим капюшоном во время глубокой медитации перед Просветлением. Во многих храмах Таиланда и других стран я видела скульптуры, где Будда восседает на кольцах гигантской кобры, чьи семь капюшонов распахнуты за его спиной веером — в величественном жесте защиты и благословения.
Этот сон перевернул все мое понимание, заставив по-новому увидеть саму природу познания. Я с предельной ясностью осознала: интуиция — это первичный язык души, ее фундаментальное проявление. Благодаря знанию архетипической психологии я смогла распознать в этом образе не просто змею, но воплощение изначальной силы и мудрости — как интуиции, так и самой природы в ее глубинной, божественной сути. Не будь этого видения, не узри я архетипического змея, поднимающегося из темного ущелья бессознательного, я бы никогда не постигла, что интуиция лежит в самой основе бытия — она подобна искусному ткачу, что без устали создает изящную и сложную ткань жизни. И я никогда не смогла бы принять мысль о том, что интуиция — это тот таинственный проводник, что связывает каждого из нас не только с жизнью планеты, но и с самой Вселенной. Сон открыл мне, что змей воплощает инстинктивный разум, пронизывающий весь эволюционный процесс Земли, а также те архетипические поля, что порождают уникальные формы и структуры ДНК всех видов. И в конечном счете направляют эволюцию нашего собственного человеческого рода. На уровне отдельного человека он представляет собой тот глубинный разум, что пульсирует в каждой клетке нашего тела. И, возможно, особенно явственно говорит через сердце. Но важнее всего было то, что этот удивительный змей стремился к диалогу со мной — он обращался ко мне с вопросом, ждал моего ответа.
Шаманские культуры, без сомнения, распознали бы смысл явления змея, хотя выразили бы его иначе. Их сознание, которое антрополог Люсьен Леви-Брюль обозначил как participation mystique («мистическое соучастие»), наделяет их чувством родства со всем универсумом. Для них это не отвлеченная концепция, а живой инстинкт связи — врожденное ощущение взаимопринадлежности. Для людей шаманских культур духовные сущности, являющиеся в снах и видениях, — это голос самой Природы, выражающий ее сокровенную мудрость. В их практике змеи часто обращаются к ним во сне: предупреждают об опасностях, ведут в мир духов или открывают целебные свойства растений.
Я восприняла этот сон как призыв — подняться по лестнице сознания, расширить понимание души и позволить силе интуиции стать моим проводником. Никогда еще мне не являлся столь ясный образ созидательных сил жизни, что пронизывают все формы природы и одновременно живут в самых глубинных, архаических сферах моей собственной души. я могла бы годами изучать труды Юнга о бессознательном, но так и не постичь, что эта первозданная энергия — не абстракция, а живая реальность. Лишь сон, подаривший этот невероятно мощный образ, передал все, что мне было необходимо узнать, — сразу и напрямую. Увидев во сне гигантского архетипического змея, поднимающегося из ущелья, я с изумлением осознала: интуиция могущественна и абсолютно реальна. Это не отвлеченная идея для теоретического изучения, а живое нуминозное Присутствие — точно такое, какое веками изображают в священных скульптурах Индии, Таиланда и Камбоджи.
Через несколько лет мне приснился второй сон:
Я подхожу к башне, окруженной узким водяным рвом. Перейдя по мосту, оказываюсь внутри и вижу круглое помещение, от пола до потолка заставленное дивными книгами — на белых и коричневых свитках, с письменами из золота и киновари. В башне два этажа. Недолго поразмышляв, поднимаюсь по винтовой лестнице и наверху меня с распростертыми объятиями встречает Мария-Луиза фон Франц — ближайшая сподвижница и друг Юнга.
Для меня башня стала образом целостности “psyche”, символом души. И ее сокровища мне открывает женщина, чьи труды о женском начале я глубоко изучала и ценила во время своего анализа и обучения — ближайшая сподвижница Юнга. И тут я вспомнила строки из поэмы Рильке, которые звучат как прямой комментарий к моему сну:
Я кружу вокруг Бога, древнейшей из башен,
И кружу уже тысячу лет,
Я не знаю, кто сам я: иль шторм, лют и страшен,
Или сокол, иль песни куплет?
(перев. Ольги Славянки)
Третий сон оказался самым поразительным в моей жизни — тем, что пробудил мою душу по-настоящему:
Мне снится, будто я обхожу огромный дольмен и оказываюсь в ином мире — незнакомом и пустынном. Все вокруг залито ослепительным светом полной луны. Я ищу того, кого люблю, и желание найти его так велико, что пускаюсь в путь. Пустынный пейзаж сменяется бескрайними полями зеленой кукурузы. Лунный свет столь ярок, что похож на дневной, а кукуруза отливает изумрудом. Я парю над этим изумрудным морем много миль, едва касаясь босыми ногами верхушек стеблей, пока не достигаю отрога невысокого холма. В нерешительности я спрашиваю себя: двигаться ли дальше? Решаю продолжить путь и спускаюсь в долину по ту сторону холма.
Внезапно я осознаю, что двое огромных мужчин поймали меня в гигантскую сеть, протянутую через всю долину, и притягивают к чему-то невероятно могущественному, сверхъестественному. Мною овладевают одновременно страх и восхищение. Я лежу на земле, опутанная сетью, смотрю вверх и вижу женщину, чья фигура заполняет собой все пространство между землей и небом. Она обнажена, с белоснежной кожей и золотистыми волосами, божественно прекрасна, словно Афродита. Она не юна, но ее красота вне времени. В центре ее живота вращается огромное колесо, напоминающее одновременно и розу, и лабиринт — подобный тому, что на полу Шартрского собора. Я смотрю на нее в благоговейном ужасе, не в силах отвести взгляд. Потом опускаю глаза на свое тело — оно выглядит в точности как ее, но бесконечно мало. У меня тоже есть вращающееся колесо, но оно сильно смещено влево. Не говоря ни слова, она указывает мне, что я должна переместить свое колесо в центр, как у нее.
Подобные сны-откровения не поддаются истолкованию в рамках известных верований. Их следует хранить в сердце, позволить им жить в нас, чтобы со временем они стали основой глубоких внутренних перемен. В иную эпоху, в иной культуре, я, вероятно, поклонялась бы этому образу как богине и воздвигла бы в ее честь храм или святилище. Однако в современном мире одной лишь веры и поклонения мне было уже недостаточно. Я чувствовала, что этот сон должен стать достоянием не только моего личного пути, но и обрести значение для всего человечества. Мне необходимо было понять, почему это видение явилось именно мне и с какой целью. Я решила пока ни с кем не делиться сном — даже с мужем. Но своему аналитику я его рассказала, надеясь, что она сможет помочь мне его истолковать. К моему удивлению, она отказалась его комментировать, посоветовав просто принять сон как есть. Она объяснила, что главная опасность таких мощных видений — в искушении отождествиться с архетипом, что может привести к раздутому чувству собственной значимости. Его смысл, сказала она, откроется со временем, и я смогу постепенно интегрировать его в свою жизнь.
Годами я размышляла: кем была та женщина? Афродитой? Деметрой? Исидой? Ангельским существом? Быть может, она была воплощением самой Природы или всей Вселенной? И посещало ли подобное видение людей в те времена, когда переживания такого рода были не редкостью, а частью самой основы бытия? Мне вспомнилось, что во II веке н.э., в эпоху эллинизма, североафриканский писатель Апулей, живший в Риме, описал явление ему богини Исиды. Ее слова, обращенные к Луцию — герою его «Метаморфоз, или Золотого осла» — звучали так: «Я — Природа, Вселенская Мать, Владычица всех стихий, первородное дитя времени, Повелительница духовного мира, Царица мертвых и бессмертных, единое воплощение всех богов и богинь»[2].
Мне также вспомнилось знаменитое видение философа Боэция (480–524 гг. н.э.): образ Божественной Мудрости — Софии — явился ему в темнице в Павии, утешая в ожидании казни по приказу варварского императора Теодориха[3].
Явившаяся мне богиня — обнаженная и прекрасная, не юная и не старая, — была слишком языческой фигурой, чтобы уподобить ее христианской Мадонне. Но и на Афродиту или других греческих богинь она не походила. В конце концов я стала задаваться вопросом: не была ли она воплощением Anima Mundi, Мировой Души — той, что впервые была явлена Платоном в «Тимее», а затем развита Плотином в «Эннеадах». Я вновь и вновь возвращалась к этим вопросам: кто она и как мне переместить свое колесо в центр? Что она хотела сказать мне этим видением? Почему мое колесо смещено влево и как вернуть его в равновесие? Воодушевленная ее божественным образом, я погрузилась в изучение образов богинь и начала глубокое исследование самой природы женского начала. Что до огромной сети, я знала об индийской мифологии, где бог Индра владеет вселенской сетью. В контексте моего сна она могла означать сеть материальной реальности, в которую я попалась, словно рыба. А гигантские мужские фигуры, державшие ее, возможно, олицетворяли силу бессознательного, что затягивала меня в поле влияния этой вселенской сущности. Но кем бы они ни были, именно они заставили меня поднять глаза — к видению, к самой Вселенной.
Богиня
Несколько лет спустя, когда я начала обучение по программе подготовки юнгианских аналитиков, я познакомилась с Джулс Кэшфорд — одной из студенток Ассоциации юнгианских аналитиков в Лондоне. Меня к ней потянуло с первых же дней, и в один из вечеров я неожиданно пригласила ее поужинать вместе. Поначалу она сомневалась, сможет ли прийти, но затем ей приснился сон: разрушенный сад, который нужно было восстановить, и во сне прозвучал совет прийти ко мне. На встрече она рассказала мне об этом, и мы сразу погрузились в обсуждение: сад как образ запущенной души, как забытого женского архетипа. Это естественным образом привело нас к идее написать совместную книгу о богине — изначально о греческой — как о первообразе женского начала. По мере работы над книгой мы осознали: чтобы найти истоки более поздних образов — египетских и греческих богинь, даже Девы Марии, — нужно углубиться в самую древность, к священным изображениям женского начала эпохи неолита и палеолита. Изыскания вели нас все дальше к первоистокам, открывая такие направления поиска, которых мы не могли поначалу и представить.
На нас произвела глубокое впечатление не только работа юнгианского аналитика Эриха Нойманна «Великая Мать»[4], но и книга английского философа Оуэна Барфилда «Saving the Appearances: A Study in Idolatry» («Спасение видимостей: Опыт исследования идолопоклонства»). Барфилд разделяет эволюцию человеческого сознания на три этапа: изначальное соучастие, отделение и окончательное соучастие[5]. Эта трехчастная схема легла в основу структуры нашей книги. Мы осознавали необходимость начать с самых истоков человеческой культуры, чтобы проследить зарождение тех идей и символов, что впоследствии развились в мифы и образы, при помощи которых человек описывает нуминозную реальность, выходящую за пределы обыденного опыта. В процессе работы мы с Джулс обнаружили, что изучаем не просто историю божественных образов, но — через призму сакрального — саму эволюцию человеческого сознания. Это осознание побудило нас переосмыслить как тему, так и название книги, расширив их до более универсального масштаба.
Переход от лунной мифологии к солнечной
Еще одним откровением для нас стала книга Александра Маршака “The Roots of Civilization” («Корни цивилизации»), раскрывшая значение лунного культа в палеолите и описавшая древнейшие лунные символы в Африке, относящиеся к 40 000 году до н.э.[6]Изучая мифологию и историю древних культур Средиземноморья и Ближнего Востока, мы обнаружили важную закономерность: около 2000 года до н.э. в Египте и Месопотамии, а примерно через 1500 лет — в Греции, произошел заметный переход от лунной символики к солнечной. Этот мифологический сдвиг сопровождался перемещением акцента с женских божеств на мужские, что в конечном итоге привело к доминированию единого мужского божества — монотеистического трансцендентного Бога-Отца в иудаизме, христианстве и исламе. Очевидно, что этот переход оказал колоссальное влияние на развитие западной цивилизации и обозначил ключевой этап в эволюции сознания — тот самый «этап отделения», о котором писал Оуэн Барфилд. Стало ясно, что три авраамические религии подавили или вытеснили образ божественного женского начала, и что это подавление напрямую связано со сменой акцента в восприятии божественного — от Великой Матери к Великому Отцу.
Постепенно, подобно розе, раскрывающей свои лепестки, мы с Джулс обнаруживали слой за слоем: за образом розы скрывался лик Марии, а за ним — София, Хохма, Святой Дух Мудрости, чей голос так ясно звучит в Книге Притчей и в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Мы познакомились с революционной работой американского богослова Элейн Пейджелс «Гностические евангелия», которая доказывает, что в раннехристианских гностических общинах был широко распространен женский образ Божественного[7].
Затем мы обратились к подлинным гностическим текстам, найденным в 1945 году в Наг-Хаммади (Египет)[8]. Это побудило нас задаться вопросом: возникли ли гностические образы божественного женского начала внезапно или же они уходят корнями в более древние образы богинь бронзового века, а возможно, и в архетип Великой Матери эпохи неолита?
Утраченные образы Женского начала
Многие годы мы чувствовали себя археологами, бережно восстанавливающими древнюю мозаику: из-под пластов тысячелетий и наслоений разных культур мы извлекали фрагменты образов и мифов. Сначала целостная картина ускользала от нас — мы просто собирали интересовавшие нас образы и идеи. Работы Юнга и Эриха Нойманна уже восстановили многие утраченные черты женского архетипа. Однако революционные работы археолога Марии Гимбутас, первая из которых вышла в 1974 году, открыли множество неизвестных ранее изображений богини. Они принадлежали удивительной европейской цивилизации, названной ею «Старой Европой» и относящейся к VII тысячелетию до нашей эры[9]. Значительное влияние оказали и работы мифолога Джозефа Кэмпбелла, и историка религии Мирчи Элиаде — оба существенно углубили наше понимание мифологии и ее роли в становлении цивилизаций[10]. По мере того как фрагменты мозаики начинали складываться, перед нами возникала картина невероятной красоты и сложности, но одновременно — история утраты, вытеснения и искажения бесценного наследия. Соединяя образы и тексты, мы переживали процесс открытия как нечто захватывающее, даже нуминозное.
Мы стремились отыскать древнейшие образы, имеющие фундаментальное значение для человечества, — те первичные символы, что легли в основу всего последующего духовного развития. Когда благодаря фундаментальному труду Джозефа Кэмпбелла “The Way of the Animal Powers” («Путь животных сил») мы обнаружили образ Великой Матери палеолита, существовавший на огромном пространстве — от Пиренеев на западе до Байкала на востоке, — нас охватило чувство узнавания: мы нашли ту изначальную основу, что так долго искали[11]. Проследив эволюцию этого образа с 25000 года до н.э. до наших дней, мы начали осознавать, что он отражал совершенно иное миропонимание — утраченное, забытое, сокрытое за тысячелетиями. В ходе исследования мы обнаружили столь поразительные параллели в мифах о богине, принадлежавших, казалось бы, несвязанным эпохам и культурам, что пришли к выводу: перед нами непрерывная цепь образов, протянувшаяся на 25000 лет, а возможно, и дольше.
Непрерывность этой образной традиции была столь поразительной, что мы позволили себе ввести понятие «Миф о Богине», ибо сквозь все многообразие форм проступала неизменная основа: понимание жизни как живого, единого целого. Точнее говоря, мы осознали: образ Богини-Матери зиждется на восприятии Вселенной как упорядоченного, сакрального и нераздельного организма, где человечество, Земля и все живое — ее дети. Все сплелось в единую космическую паутину, где все уровни бытия — проявленного и сокрытого — оказались связаны, ибо все происходило из единого сакрального источника. В современной светской культуре этот мифический образ неразрывного единства Земли и Космоса практически утрачен. И теперь я наконец поняла: сама концепция Вселенной как одушевленного целого, вмещающего в себя все живое, берет начало непосредственно в образе Великой Матери.
Так что же случилось с образом Богини? Почему и когда началось его исчезновение? И можем ли мы по-настоящему осознать последствия этой утраты? Если мифические образы суть воплощение великих метаидей, формирующих культуру, то о чем говорит нам культура, лишенная (или отвергающая) мифический образ божественного женского начала, как это произошло в современном западном мире? Теперь становится ясна глубинная связь: наша современная светская культура, утратившая образ священной Богини-Земли, утратила и благоговейное отношение к природе. То, что для древних было живым организмом — дышащим, чувствующим, священным, — для нас стало лишь ресурсом, бездушным объектом для потребления. Эта фундаментальная перемена в восприятии и привела к тому экологическому кризису, свидетелями которого мы стали. Мы позволяем себе истощать ресурсы планеты, осквернять и отравлять ее — без тени ответственности, сожаления или вины. Но теперь вынуждены осознать: впервые за всю историю планеты единственный биологический вид — наш собственный — угрожает самому существованию Земли.
Вскоре нам открылась четкая закономерность: начиная с вавилонской мифологии (около 2000 г. до н.э.) богиня все чаще ассоциируется с природой как с хаотичной силой, требующей укрощения, тогда как богу отводится роль творца и устроителя, действующего извне, из запредельной сферы. Дух, прежде имманентный и всепроникающий, постепенно становится трансцендентным — удаленным от мира, находящимся вне природы и вне нас. И что особенно важно, этот дух теперь осознается как исключительно мужской, «отеческий». Все, что когда-то вмещал в себя образ Великой Матери в древних культурах — от неолитических общин до цивилизаций бронзового века Средиземноморья, Ближнего Востока, Индии и Китая, — оказалось утраченным. Исчезло и то важнейшее чувство сопричастности жизни незримого существа, что воспринималось как всеобъемлющее материнское начало.
Сноски
[1] Юнг, К. Г. CW 14 (1963) “Mysterium Coniunctionis”, Routledge & Kegan Paul Ltd., Лондон, пар. 488.
[2] Апулей (1950) “The Golden Ass”, Penguin Books Ltd., Лондон.
[3] Боэций (1969) “The Consolation of Philosophy”, перев. Э.В.Уоттса, Penguin Books Ltd.
[4] Нойманн, Эрих (1955), “The Great Mother: An Analysis of the Archetype”, Pantheon Books Inc., Нью-Йорк.
[5] Барфилд, Оуэн (1988), “Saving the Appearances: A Study in Idolatry”, второе издание, the Wesleyan University Press, Мидлтаун, Коннектикут, США.
[6] Маршак, Александр (1972), “The Roots of Civilization”, Weidenfeld & Nicolson Ltd., Лондон.
[7] Пейджелс, Элейн (1980), “The Gnostic Gospels”, Weidenfeld & Nicolson Ltd., Лондон.
[8] Библиотека НагХаммади (1977), под ред. Джеймса М. Робинсона, Э. Дж. Брилла, Лейден.
[9] Гимбутас, Мария (1974) “The Goddesses and Gods of Old Europe 6500–3500 BC”, Thames & Hudson Ltd., Лондон. (1989) “The Language of the Goddess” и (1991) “The Civilization of the Goddess: The World of old Europe”, оба HarperSanFrancisco. На выставке «Цивилизация Старой Европы» (2010) в Нью-Йорке, Цюрихе и Оксфорде были представлены многие из описанных Гимбутас великолепных артефактов, сохранившихся с 5000–3500 гг. до н.э. и ныне хранящихся в музеях Румынии и Болгарии.
[10] Кэмпбелл, Джозеф (1958–68) “The Masks of God”, Том I–IV, Secker & Warburg Ltd., Лондон.
[11] Кэмпбелл (1984) “The Way of the Animal Powers”, Times Books Ltd., Лондон. В 2008 году в пещере в Германии была найдена крошечная фигурка женщины – самая древняя из известных скульптур человеческой фигуры, датируемая 35–40000 годами до нашей эры.