Тобиас Чертон
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
По-гречески слово «гнозис» означает «знание». Гностики использовали его для обозначения духовного знания. Они верили, что знание способно избавить их от зла материальной вселенной. Как мистическая версия Христианской традиции, гностицизм подвергался давлению официальной церкви и, как следствие, по сей день остается малоизвестным или недопонятым.
Тобиас Чертон открывает гнозис широкому кругу любознательных читателей и надеется вернуть гностицизму собственную историю, не сводя его к еретическим главам ортодоксии. «Гностические евангелия», захороненные в IV веке в Наг-Хаммади в Египте и обнаруженные в 1945 году, становятся отправной точкой духовного путешествия, растянувшегося на два тысячелетия и по всей Европе. Особое внимание он уделяет Южной Франции XII и XIII веков, поскольку именно там гностицизм, будучи на грани исчезновения, возродился к жизни в виде движения катаров, ереси столь отвратительной для церкви, что она основала Инквизицию специально для ее уничтожения. Но огонь и меч не смогли искоренить идеи гностиков. Они — неотъемлемая и убедительная часть нашей культуры, ведь влияние гностиков распространилось и дальше, на таких деятелей, как философ-гуманист Пико делла Мирандола, поэт Уильям Блейк и композитор Джон Леннон, который восхищался гностиками, потому что они «сами стали Христами».
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГРУБЫЕ ТЕЛА
Они горят и приходят свыше
Летят как ангелы, от тел
освободившись.
Вергилий,
о небесных добродетелях
Мир все еще раздирала вражда, когда в 367 году нашей эры монашеская община в Тавенниси получила наставление. Феодору, главе общины, было поручено прочитать 39-е праздничное послание Афанасия, епископа Александрийского. Возможно, это указание пришло из Александрии. Такое можно было ожидать от высокопоставленного епископа, который уже не единожды вселял страх и трепет в сердца еретиков, неверных для традиционной веры людей. Тавенниси находился примерно в пятистах милях от Александрии вниз по Нилу. Это было далеко от сосредоточения власти, а мы знаем, большие неприятности часто начинаются в глубинках. Скорее всего, что послание предназначалась не только для жителей Тавенниси. Основатель монастыря Пахомий Великий, которого чтят и по сей день, установил правила общежития монахов отшельников, чей напряженный труд предполагал строгую, почти военную дисциплину. Ведь христианская жизнь не должна быть устремлена только к возвышению души. Открытием института церкви было то, что проповедь любви к ближнему, провозглашенная самим Христом, может сочетаться с гражданской ответственностью и государственным долгом, вещей столь важных для Римской империи. Отдаленные места, даже в Верхнем Египте, никогда не были достаточно далеки от гласа власти.
Члены этой относительно новой общины жили в простоте и считали, что потребности тела мешают общению с Богом, ради которого и существовало человеческое сообщество. Поэтому удовольствия, досуг, еда, секс и собственность были под большим вопросом. Можно даже сказать, их боялись. У современной психологии, которая смело произносит запретные слова и выводит их из тумана забвения, найдутся выражения для состояния Антония, современника Пахомия. Оставив семью и раздав имущество, Антоний отважился покинуть общину и отправился в Фиваидскую пустыню Верхнего Египта. Там он стал жертвой весьма жестокого демона, особенно преуспевшего в том, что касалось похоти. Чем больше Антоний пытался противостоять ему, тем сильнее злой дух жег его огнем сладострастия. Таким образом, он укрепил свое тело. Каждый отказ от телесных позывов был победой Христа и шагом по единственному пути к святости. В те времена в пустыне люди воевали друг с другом. Святой Павел достаточно ясно это выразил:
Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих, потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне.
Послание к Римлянам 8:19-22[1]
Мир Божий, обретенный в миг отступления демонического врага, есть неоспоримое доказательство силы Христа. Обретение этой благодати было делом первостепенной важности. Общинная жизнь, отдаленная от мира, могла дать опору тем, кто участвует в этой битве. Более того, это новое общество, монашеская община с ее явным лидером, обеспечивало богословское управление, направлявшим монаха и не дававшем заблудиться на пути отшельника. Антоний-пустынник считался исключительным случаем, а Афанасий, создавший биографию Антония, всячески старался подчеркнуть, что святой, каким его следует помнить, не нарушал ортодоксальных заветов ортодоксии. Действительно, следование строгим предписаниям помогло Антонию выстоять в борьбе с искушениями, с которой его имя и ассоциировалось. Любой человек, оказавшись одиноким в пустыне, рисковал бы сойти с ума — считалось, что безумие является признаком ереси, которая угрожает не только спасению личности, но и существованию церкви. Ортодоксальность — означает славить правильное, и в обязанности епископа входило удерживать свою паству на истинном пути.
Итак, Феодору, главе монастыря в Тавенниси, поступило указание перевести, скопировать и распространить 39-е праздничное послание Афанасия. Конечно, обязанности Феодора не ограничивались одним только монастырем, и простирались настолько, насколько его имя и влияние были известны христианам Фиваиды. На его «участке» было много отшельников, которых не интересовала жизнь общины. Они могли бы возразить, что если бы они нуждались в обществе, то остались бы в Луксоре, Александрии, Эфесе или откуда там они пришли. Привлекательность той местности, несомненно, заключалась в удаленности от основных центров цивилизаций. Отшельники стремились отдалиться от мира. Затворники могли оставаться там постоянно, а могли странствовать в одиночку или группами. Так или иначе, они сопротивлялись правилам и, несомненно, относились к ортодоксальности весьма настороженно. Можно предположить, что время от времени их видели в городах и деревнях, среди монахов, часто исчезали. Несомненно, отшельники становились все более заметными на фоне развивающегося монастыря.
Что же тогда было в письме? Кому оно было адресовано на самом деле?
Но поскольку об еретиках упомянули мы как о мертвых, a о себе, как об имеющих для спасения божественные Писания, боюсь же, чтобы иные из людей простых, как писал Павел к коринфянам, по ухищрению некоторых не уклонились от простоты и чистоты и не стали уже читать других книг, называемых апокрифическими, будучи обмануты сходством их именования с книгами истинными, то умоляю вас перенести терпеливо, если о чем сами знаете, о том же и я напишу в напоминание вам как по надобности, так и для пользы Церкви. Намереваясь же написать это напоминание для утверждения своего в дерзновении моем воспользуюсь примером Евангелиста Луки, говоря и сам: «понеже» некии «начаша чинити» себе так называемые апокрифические книги и смешивать их с несомненно богодухновенным Писанием, «якоже предаша» Отцам «иже исперва самовидцы и слуги бывшии Словесе: изволися и мне» (Лк.1:1–3), убежденному и наученному искренними братиями, исчислить с начала по порядку все книги, внесенные в канон, преданные нам как божественные и таковыми признанные, чтобы всякий, если вовлечен в обман, осудил введших его в заблуждение, а если пребыл чистым, порадовался при новом этом напоминании.
Далее Афанасий перечисляет канон литературы, который признан значимым и божественным. Мы знаем этот список как нашу Библию. Для епископа Александрийского:
Вот источники спасения, чтобы заключающимися в них словесами напоеваться жаждущему. В них одних благовествуется учение благочестия. Никто да не прилагает к ним и не отъемлет от них чего-либо. Эти-то Писания разумея, Господь пристыждал саддукеев, говоря: «прельщаетеся, не ведуще Писания» (Матф. 22, 29), и увещавал иудеев: «испытайте Писаний, …яко та суть свидетельствующая о Мне» (Иоан. 5, 39).
Афанасий утверждает, что ни одно из канонических писаний не содержит ссылок на апокрифические писания, «но таково намерение еретиков, которые пишут их в угоду собственным взглядам, даруют им свое одобрение, присваивают им дату и представляют их как древние писания, чтобы таким образом получить возможность ввести в заблуждение простых людей».
Получается еретики действовали вот так просто. Их часто будут в этом обвинять. И странно читать эти обвинения сегодня, когда многие утверждают, что именно церковь действовала «просто» посредством радужных вымыслов и простодушных проповедей. Думается, что всякий, кто считает себя авторитетом, рассматривает прочих либо как наивную паству, либо как опасного врага. Действительно церковь, заключая мир со своими противниками, уже теряет уважение. Простая потребность защитить от пагубного — разве не это благородная цель власти? А разве Иисус не повелел своим апостолам пасти его овец, а не сажать их на диету?
Думается, Афанасий имел в виду, что какие-то порядочные, простые люди могут хранить сочинения людей злонамеренных, но вина и стыд ложатся на того, кто передает искаженное знание, а не на получателя. Получателя обманули хитроумные люди. Изощренным искусством змей соблазнил Еву плодом с древа познания и лишил человечество простого общения с Богом. Афанасий совершенно ясно говорит, что «такова необходимость и польза Церкви». Это были первые деяния церкви как тела Христова по исправлению ущерба, нанесенного Эдему. Но Эдем никогда не назывался раем, и человек всегда должен быть обязан церкви Христа за свое спасение. Иисус собирался вернуться не в Эдем, а куда-то еще. У церкви были Ключи от Царства, а еретики, по словам Афанасия, уже мертвы.
ПОГРЕБЕНИЕ
Когда Афанасий называет еретиков мертвыми, он имеет в виду, что они — за пределами вечной жизни, которая полагается крещеному христианину в католической церкви. Положение обладателей апокрифических писаний, возможно и не таково, но авторы и распространители подобных книг, несомненно «умрут». Примерно в то время, когда было дано указание обнародовать 39-е праздничное послание Афанасия, кто-то, скорее всего группа людей, решил закопать большой кувшин из красной глины высотой около шестидесяти сантиметров. Запечатанный битумом, сосуд, стал последним пристанищем для двенадцати или тринадцати книг в кожаных переплетах. Книги содержали сорок шесть различных текстов, а также копии шести из них. Они были захоронены у подножия скалы в восьми километрах к западу от монастыря Пахомия. Кто их захоронил?
Мы знаем, что Афанасий скрывался среди монахов Верхнего Египта в 356 году нашей эры после очередного «поворота» в своей епископской карьере. Возможно, именно его наблюдения, сделанные в тот период, навели его на мысль, «иные из людей простых … по ухищрению некоторых не уклонились от простоты и чистоты и не стали уже читать других книг, называемых апокрифическими, будучи обмануты сходством их именования с книгами истинными». Итак, если тексты были спрятаны в кувшине в ответ на «зачистку» от ереси в период создания послания, то это почти наверняка было делом рук монахов, особенно тех, кто мог лишиться многого из-за запрещенной литературы. Если их осудили бы как еретиков, за этим последовало бы отлучение от церкви и разлучение с истинно верующими. Более того, книги должны были быть сожжены. Мы наблюдаем ужесточение управления Коптской (египетской) церковью. Видимо до этого трудного периода, по крайней мере в этой области, ортодоксия мирно сосуществовала с другими направлениями христианства, такими как иудейское христианство, мистическое аскетическое христианство и ныне малочисленный тип христианства, называемый гностическим. Если тот, кто закопал кувшин, был из ортодоксального монастыря, существовавшего с благословения Афанасия, в исключительной строгости Никейского Символа веры 325 года, то как случилось, что у него оказались эти тексты и где он взял их?
Святейший папа Шенуда III, нынешний глава Коптской церкви, предположил: «Поскольку мысль распространяется повсюду, люди стараются иметь как можно больше книг, содержащих знания. Будь то Священная Библия, философия, или любой другой источник. И люди хранили подобные книги в своих библиотеках. Не потому, что это были подлинные Евангелия, а потому что это книги знаний. Их можно считать литературой, коптской литературой, но не коптскими евангелиями».
Заботливое захоронение книг в песке свидетельствует о любви и уважении к их содержанию. Это также на перемены, захлестнувшие монастыри; ужесточение и более догматическое определение того, во что должен верить христианин, чтобы считаться истинно верующим. Прежде всего, это наводит на мысль, что ушла эпоха, когда монах мог по-настоящему отрешиться от мира, того мира, где политика неразрывно связана с религией. Афанасий увидел бы в этой последней фразе нечто перевернутое и извращенное: Символ веры был для всех. Как мы видим, книги, погребенные в середине IV века, не соответствовали Символу веры.
Они должны были исчезнуть.
Содержание этих сочинений показывает, что авторы уже решительно не «вписывались». Они были гностиками — и им тоже пришлось бы уйти. Не удивительно. Они считали себя теми, кто искал и нашел скрытую истину, сам дух тайны. Отвергая все, что они оставили позади, они и только они шли впереди человечества.
[1] Здесь и далее цитаты Библии на русском языке в синодальном переводе — прим. перев.