Сборник работ
под редакцией Марка Янга
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Поиск Дао
«Знание странствовало на Севере [в поисках Дао][1]» — так начинается 22 глава Чжуан-цзы. Уже в первой строке видно, что Знание стремится к тому, что находится за пределами самого себя. Оно знает свою неполноту и понимает, что есть нечто важное, недоступное его пониманию. Люди, в отличие от животных, не просто используют знаки для обозначения объектов, они работают с символами и смыслами, выражая их через сложные языковые системы. Язык парадоксален: он одновременно служит сред ством выражения идей и платформой, на которой эти идеи могут зарождаться (Landes, 2013). До того, как мы произнесём слово, у нас уже есть некое представление о том, что мы хотим сказать, но лишь начиная говорить или писать, мы придаём форму своим мыслям. С другой стороны, мы не можем выразить ни одной мысли без языка — этой сложной системы символов, которая даёт нашим идеям жизнь. Таким образом, язык одновременно посредник для выражения идей и продукт наших размышлений. Мы должны владеть языком, чтобы использовать его, но сами языки рождаются из нашего стремления к обмену идеями с другим. Наш разум настолько мощен, что способен размышлять о безграничном, при этом осознавая собственную ограниченность. Язык позволяет нам говорить о вечности, хотя он не может полностью её объяснить. Именно поэтому «Дао, которое можно выразить словами, не есть вечное Дао». Дао или Вечная Истина не могут быть полностью постигнуты знанием или выражены через язык. Однако это не делает поиск Дао бессмысленным или бесполезным. Существует много сложных проблем в нашем бытии, обдумывание которых заставляет нас чувствовать растерянность в этом мире. Но в процессе поиска Вечной Истины мы способны открыть для себя великие и удивительные вещи, многие из которых находятся внутри нас.
Каждое новое открытие приближает нас к горизонту, только чтобы показать, как открывается следующий. Жизнь — это бесконечное путешествие к новым горизонтам, будь то в отношениях, профессиональной деятельности или увлечениях. Каждый путь открывает для нас новые возможности, предоставляя опыт и знания. «Открытие — это, по сути, сочетание инстинкта и метода» (Husserl, 1970, с. 80). Гуссерль рассматривал это в контексте философии и науки, где инстинкт побуждает нас к поиску, а метод — это тот путь, которым мы идём, чтобы сделать это открытие. «Знание странствовало на Севере у истоков реки Темной воды, взошло на холм Незаметный и встретилось с Недеянием» (Чжу ан-цзы, глава 22).
Знание всегда стремится к ответам, и истинный философ или учёный понимает, что как философия, так и наука — это путешествия, направляющие сами себя. Они предоставляют ответы, которые остаются верными лишь до тех пор, пока не будут заменены новыми. Наука требует от исследователя точности и понимания того, что изучается. Для Гуссерля отправной точкой познания является наблюдение и исследование опыта. Призыв «возвращайся к самим вещам» означает для феноменологов необходимость сначала рассмотреть, как мир раскрывается в сознании через непосредственный опыт (Гуссерль, 2001). Это не значит, что мы должны искать ответы только и исключительно внутри себя через интроспекцию, как могли бы предположить психоаналитики. Речь лишь о том, чтобы осознать своё текущее состояние. И уж точно это не призыв обращаться за советом к экспертам. Феноменология призывает нас временно отложить уже имеющиеся знания, чтобы взглянуть на вещи с новой точки зрения. Гуссерль (1983) назвал это феноменологической редукцией, или «заключением в скобки»; он заимствовал этот метод из математики. Мы заключаем наши знания (предпосылки) в квадратные скобки, чтобы в нужный момент их можно было подставить в уравнение. Если мы не отстранимся от того, что уже знаем — или думаем, что знаем, наши наблюдения будут неизбежно искажены предвзятыми ожиданиями. Суждения, воспринимающиеся как нечто само собой разумеющееся, могут помешать не только в философии, но и клиенту в терапии, затуманивая его путь теорией и терапевтическими методами. Мало того, сам клиент и без того уже блуждает в тумане из-за своих предвзятых идей о том, насколько сложна жизнь. Например, часто ожидания окружающих могут становиться источником стресса, так как клиент не верит, что эти ожидания можно оправдать. Ролло Мэй (2012), например, предлагает рассматривать слово «ответственность» не как обязательность и долг, а как способность отвечать на события в свете возможных последствий. Вынеся за скобки обычное значение «долга», человек может задуматься: «каков же будет мой ответ?»
Следующий методологический шаг Гуссерля — это использование имагинативных вариаций, дабы рассмотреть возможные варианты и определить, какие аспекты ситуации необходимы или неизменимы (1983). Имагинативная вариация — это способ мысленно взять объект и трансформировать его, чтобы увидеть, что в нем существенно, а что второстепенно. Возьмем, к примеру, обычный стол. Что делает стол — столом? Мы можем представить его на ножках или на подставке, высоко над полом или почти вровень с землей. Материал тоже может разниться — дерево, металл, пластик. Стол должен иметь относительно плоскую поверхность, но даже небольшой наклон не превращает его в нечто иное. Благодаря имагинативной вариации мы приходим к выводу: стол — это приподнятая над землей поверхность, более или менее ровная. Этот мысленный эксперимент позволяет увидеть ключевую суть вещей, чтобы сделать о них осмысленные суждения. То же самое применимо к сложным психосоциальным явлениям — отношениям, любви, ненависти, долгу, традициям. Так мы как бы «возьмем в скобки» свои предубеждения, а имагинативная вариация поможет выйти за пределы привычного понимания и увидеть то, что скрыто от нас сейчас.
Когда мы сталкиваемся с явлениями психики, которые, в отличие от обычных объектов вроде стола, не имеют осязаемых черт, нам приходится вглядываться в них с особым вниманием. Важно помнить: одни аспекты ментальных и социальных феноменов устойчивы, другие же всецело зависят от контекста. С помощью метода имагинативной вариации мы мысленно сопоставляем разные грани проблемы, чтобы отделить её сущностные черты от преходящих и ситуативных. И это вовсе не какая-то особая способность — люди постоянно прибегают к подобному, размышляя: «А что, если нечто было бы иным?» (Гуссерль, 1983).
После конфликта, например, мы прокручиваем в голове спор за ново, представляя иные слова, интонации, другой исход. Мы мысленно меняем детали, чтобы понять, где диалог пошёл не туда, как можно было бы его улучшить — или даже предвосхищаем следующий конфликт, если проблема осталась неразрешённой. В феноменологическом исследовании мы поступаем так же, работая с рассказами участников об их реальном опыте. Через имагинативную вариацию мы анализируем каждую часть повествования, выявляя сущностные смыслы пережитого. Затем эти смыслы складываются уже в целостное описание, которое раскрывает общие черты исследуемого феномена, делающие его тем, что он есть (Giorgi, 1985, 2009). Гуманитарный подход к изучению человеческого опыта требует от нас осторожности — он не позволяет торопиться с выводами. Наука здесь становится инструментом, который помогает методично и системно добывать знание, поддающееся критической проверке. Ни один научный метод не должен превращаться в догму, но системное исследование внутреннего мира удерживает нас от поспешных умозаключений (Гиорги & Гиорги, 2003). Оно не даёт навязать чужому опыту собственные интерпретации — ведь наша задача состоит именно в том, чтобы достоверно передать эти истории на уровне теории.
«Не добившись успеха в своих расспросах, Знание двинулось на юг к Белым Водам, взошло на Утёс Уединения и встретило Безумного Заику — того, кто утверждал, будто знает все ответы» (Чжуан-цзы, глава 22)[2]. Безумный Заика — это насилие воли над сутью вещей. Мы берём то, что, как нам кажется, уже знаем, и накладываем эти представления на предмет или ситуацию, не задумываясь о верном к ним подходе. Более того, наши инструменты лишь подгоняют реальность под нашу волю и умение с ними обращаться, вместо того чтобы раскрывать её естественную природу. Ведь «Дао вечно, безымянно, необработанная глыба… когда глыба обрабатывается, то появляются имена» (Юй-Лань, 1997, с. 95).
Подобно тому, как это происходит в западной психологии, навязывание теоретических интерпретаций и моделей может быть полезным, но это и есть обрабатывание глыбы. Это действие произвольно, искусственно и подчинено конкретной цели — получить ответ, почти как у Вдохновенного Пророка: действуй-по-импульсу. Однако, увлёкшись догмами теорий, концепций и медицинской терминологии, западная психология забыла, ради чего существует — изучать человеческую душу, воплощённое сознание (Гуссерль, 1977; Джорджи, 2001). Как целостный человек воспринимает мир и действует в нём — вот что в действительности нас интересует.
На Западе сложились две принципиально разные ветви психологии: научно-академическая и клинико-практическая. Их разделение определила разница в стремлении. Первая возникла из стремления придать психологии статус точной науки — наравне с физикой, биологией и другими естественными дисциплинами (Джорджи, 1970). Вторая была порождена медицинской моделью и желанием встроиться в систему здравоохранения (Szasz, 2007). Бихевиоризм Уотсона (1913) провозгласил психологию «физической наукой о поведении» — её задача сводилась к изучению действий человека, чтобы предсказывать или контролировать их. Бихевиоризм занял лидирующие позиции в академической среде именно потому, что мог «что-то сделать» (Джорджи, 1970). Отчасти мы действительно научились предсказывать и направлять людей с помощью психологических стратегий. Клиническая психология же строила свои теории и практику на метафоре «душевной болезни», перенимая медицинскую терминологию — «диагноз», «лечение», «пациент» (Сас, 2007). Но когда психология примеряет на себя язык естественных наук или медицинский жаргон, она уподобляется каменному блоку, искусственно вытесанному вопреки самой природе психики. В моменты экзистенциальных кризисов такие «блоки» легко предлагают поверхностные ответы, но они основаны на позабытом, главном предмете психологии: человеке.
«Знание вернулось в Государев Дворец, предстало перед Желтым Владыкой и спросило его. Желтый Владыка ответил: «Не задумывайся, не размышляй — и ты познаешь Путь. Нигде не находись, ни в чем не усердствуй — и ты претворишь Путь. Ничему не следуй, никуда не стремись — и ты обретешь Путь». (Мертон, 1965/2004, с. 137). Иными словами, никто не сможет по-настоящему понять, как ему следует жить, следуя предписанным теориям и практикам, созданным человеческой волей и желаниями. Психология третьего пути (экзистенциально-гуманистическая психология) родилась из недовольства психологов, которые отказывались видеть в своих клиентах и предмете исследования всего лишь механизмы, требующие починки или управления. Вместо этого она стремилась воспринимать человека целостно — во всем его социальном и космологическом контексте (Бьюдженталь, 1964). Это означало взглянуть на всю психологию под новым углом, уважая человека в его естественных проявлениях. «Не идти никуда и не делать ничего — первый шаг к обретению покоя в Дао. Не иметь точки отсчета и не следовать никаким путем — первый шаг к обретению Дао» (Мертон, 1965/2004, с. 137–138). Другими словами, нужно просто наблюдать за собственной жизнью и следовать её естественному течению, а не насильно выстраивать ложный путь. Не иметь точки отсчёта — значит начинать без готовой идеологии, которая заранее определяет вещи и предписывает, как ими пользоваться. Это возвращает нас к экзистенциально-феноменологическому подходу, к «возвращению к самим вещам» (Джорджи, 1985; Гуссерль, 2001). Подлинная наука о человеке обращается к нему в его живом мире, наблюдая, как он существует и переживает свою реальность. Изучая живой опыт человека, мы можем обнаружить естественные паттерны и течение его жизни — и отличить их от тех, которые не работают. Чаще всего именно искусственные, навязанные извне аспекты существования — особенно в крайних формах — оказываются дисфункциональными.
[1] Слова «в поисках Дао» в русском переводе отсутствуют.
[2] Перевод приведён в соответствие с текстом автора.