Роберт Д. Романишин
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Эта работа относится к важному направлению научной мысли, ключевое значение которой многим еще только предстоит осознать. К этому направлению также принадлежат работы 1930-х и 1940-х годов французского профессора истории науки и философии Гастона Башляра «Новый научный дух» и «Философское отрицание». Знаменитая «Структура Научных Революций» американского историка науки Томаса Куна также внесла свой вклад в это направление в 1960-х и 1970-х годах. И эта линия преемственности продолжилась благодаря работе Роберта Романишина, которая впервые была опубликована в 1982 году и очень кстати переиздана сейчас, в начале нового тысячелетия.
ВВЕДЕНИЕ
Я сижу за столом, пытаясь написать введение и вспомнить пример, который я собирался использовать. Пример вертится у меня на кончике языка, но я не могу его вспомнить. Просматривая полки с книгами в своем офисе, я замечаю раздел, посвященный психологии. Там, я полагаю, я найду решение своей проблемы, потому что, конечно, психологическая наука знает что-то о памяти и трудностях с ней. Встав со стула, я прохожу через комнату к тому месту, где лежат книги, и, просматривая множество названий, выбираю одну из классических статей по вводной психологии. Я выбираю вводный текст, потому что он наиболее ясно показывает способ, которым дисциплина организовывает свои знания и, следовательно, понимает саму себя.[1] Листая страницу за страницей, я нахожу то, что искал, поскольку в главе «Обучение и память» замечаю рассмотрение феномена «на кончике языка». Его описание краткое и не особо полезное, но что бросается в глаза, так это иллюстрация явления, представленного на рисунке 1. Теперь оно у меня есть! Теперь я понимаю свою трудность! Глядя на иллюстрацию, я понимаю, что пример, который я не могу вспомнить, лежит внутри моей головы, и что он находится там буквально, также как и книги лежат на моей полке, ожидая, когда их возьмут в руки. И действительно, об этом и говорится в статье. Чтобы изучить организацию информации в долговременной памяти, она советует нам «посмотреть, что происходит, когда мы роемся в библиотеке опыта, желая извлечь воспоминание»[2]. Это интересная речевая фигура, и рисунок иллюстрирует эту мысль. Моя голова – это библиотека, и мои воспоминания буквально находятся внутри меня. Закрыв книгу, я содрогаюсь при мысли о том, сколько библиотечных книг было испорчено, потеряно или украдено, и я не без тени ужаса вспоминаю электронные системы безопасности, которые вынуждены устанавливать большинство современных библиотек, чтобы не допустить опустошения своих полок.
Рисунок 1. Феномен «на кончике языка». Адаптированный вариант принадлежит Клэр Пейт, оригинал взят из работы Клиффорда Т. Моргана, Ричарда А. Кинга и Нэнси М. Робинсон Introduction to Psychology, p. 159.
Я признаю, что эта иллюстрация абсурдна, и никто на самом деле не верит в то, что изображено на картинке. И все же вопрос о памяти и феномене «на кончике языка» иллюстрируется и обсуждается именно таким образом, и в каком-то смысле мы верим в это, как верим и во многие другие, не оказавшиеся в зеркале критике вещи. Иллюстрация – это метафора, а обсуждение метафорично, но весьма вероятно, что иллюстрация и обсуждение входят в нашу жизнь мифологически, что они обладают силой мифа. Мы верим в науку, верим, что наука психология правдиво объясняет психологические феномены человеческой жизни.[3] В той степени, в какой мы, читатели, принимаем психологическое объяснение этих явлений, мы, вероятно, уйдем удовлетворенными тем, что узнали, и в этом случае, возможно, невольно, мы примем две идеи относительно психологической жизни человека, как она понимается в психологии. С одной стороны, мы узнаем, что человеческая психологическая жизнь интериоризуется внутри субъекта отдельно от мира. С другой стороны, мы узнаем, что в этой интериоризации она буквализируется.[4] Обе эти особенности сомнительны, хотя вопрос требует некоторого исследования истоков психологии как науки.
Теперь я готов оставить свой стол, и теперь я помню тот самый пример, с которого хотел начать свои заметки. Это стихотворение Уоллеса Стивенса, я выбрал его, потому что в нём с самого начала говорится то, что я надеюсь сказать к концу книги. Обращаясь к сумеркам и теням вещей, их косвенности и, раскрывающей суть туманности и невыразимости, к сезонам весны и осени, к переходам и изменениям, стихотворение говорит о мотиве метафоры и о поле человеческой психологической жизни. Из этого стихотворения можно почерпнуть не меньше, чем из текста по введению в психологию.
Мотив для Метафоры
Осенью под деревьями тебе нравится,
Что всё наполовину мертво.
Ветер движется среди листвы подобно калеке
И повторяет бессмысленные слова.Точно так ты радовался весной,
Полутонам четвертичных вещей,
Чуть более светлому небу, тающим облакам,
Одинокой птице, загадочной луне –Загадочная луна освещает загадочный мир
Того, что невозможно выразить верно
Мир, где ты никогда не был самим собой
Не хотел и не должен был быть,Желая радости перемен:
Мотивов для метафоры, уклоняющихся от
Веса первого полудня,
Азбуки бытия,Здоровый нрав, молоток
Красно-синего, твёрдый звук –
Сталь против намека – острая вспышка,
Живой, высокомерный, фатальный, доминирующий X.[5]
[1] Подробное описание значения вводных текстов к дисциплине можно найти в работе Роберта Романишина “Psychology and the Attitude of Science”, в ExistentialPhenomenological Alternatives for Psychology, ed. Ronald S. Valle and Mark King. 10 Clifford T. Morgan, Richard A. King, and Nancy M. Robinson, Introduction to Psychology, pp. 146 –175.
[2] Ibid., p. 158.
[3] Я не говорю здесь, что наука – это миф. Я считаю, что наше некритическое отношение к ней придает ей мифическую силу в нашей жизни. Мое отношение к науке и, в частности, к претензиям психологии на научность станет понятнее по мере написания книги.
[4] Но разве психологическое объяснение этого опыта не верно? Разве тот пример, который я не могу вспомнить, не во мне? Несмотря на психологическое
[5] Wallace Stevens, Poems, sel. Samuel French Morse, p. 109.