Эдвард Тик
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Представьте себя живущим в Древней Греции: вы страдаете от смертельной болезни, хронической боли или депрессии. Отчаявшись, вы отправляетесь в храм бога врачевания Асклепия. Там обученные жрецы проводят вас через ритуал сна, в котором является бог и предписывает вам исцеление. Через две недели после того, как вы следуете его совету, вы полностью выздоравливаете. Вы приносите благодарность богу в виде маленькой статуи с выгравированной историей вашего случая (к вящему восторгу археологов тысячу лет спустя) и ликуете.
А теперь представьте себя в ярком флуоресцентном свете современной больницы или приёмного кабинета.
Чтобы преодолеть этот разрыв, доктор Эдвард Тик два десятилетия погружался в асклепианскую традицию исцеления сновидениями — с помощью интенсивных исследований, проведения сакральных паломничеств в Грецию и в собственной терапевтической практике. Результатом стала эта книга, она возвращает исцелению духовное измерение и, по словам автора предисловия Стивена Ларсена, настолько увлекательна, что «от неё невозможно оторваться».
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ОБРАЩЕНИЕ И ПРИЗЫВ
1. ТРОЯНКИ
Эпидавр, 1987
В античные времена на протяжении тысячи лет паломники, ищущие здоровья и исцеления, стекались в Эпидавр со всего Средиземноморья — к месту древнего театра и святилища, посвящённого Асклепию, богу врачевания. Нынешняя трёхчасовая поездка на автобусе из Афин в святилище когда-то была долгим и трудным путешествием на корабле, осле или пешком. Но люди приходили сюда и приходят до сих пор, потому что в Эпидавре, как писал Генри Миллер, «такая глубокая тишина, что… я услышал, как бьётся великое сердце мира» [1].
Эпидавр расположен на восточном побережье Пелопоннеса, недалеко от Саронического залива. Едва прибыв туда впервые, я сразу понял, почему асклепианский центр исцеления поместили именно на этом месте. Эпидавр приютился на широкой, буйной, зелёной равнине, окружённой высочайшими горами Арголидского полуострова. Я бродил среди длинных низких руин внутри и снаружи старых терм и массажных комнат, храмов, спален и фонтанов. Я осматривал древние комнаты психотерапии, где ищущие исцеления рассказывали о своих симптомах и снах жрецам Асклепия — служителям души, которые, находясь в жертвенном служении богу, выслушивали всё в абсолютном молчании, сохраняли в тайне и отвечали так, чтобы успокоить страждущего.
Воздух здесь был густым, тёплым и сладким, словно мои лёгкие могли глотать его и от него восстанавливаться. Он был наполнен птичьим пением, будто юные флейтисты бродили среди руин, чтобы облегчить усталые сердца. И повсюду ощущалось дыхание, шелест. Тени древних, невидимые глазу, казалось, толпились среди развалин. В святилище бога-целителя, меж зелёных гор, я чувствовал, что нахожусь так низко, как это вообще возможно на земле. Упасть ниже было нельзя. Я ощущал себя на ладони какой-то огромной, скрытой от взора руки.
Тип целительства, практиковавшийся в Эпидавре, назывался инкубацией сна. Его можно представить как «сновидческий поиск», поскольку он имеет много общего с поиском видения, принятым в культуре коренных американцев[2]. Люди со всего античного мира, искавшие исцеления через инкубацию сна в святилищах Асклепия, страдали от тяжёлых физических, психологических или духовных недугов, которые оказались не подвластны другим видам лечения. В Эпидавре их очищали, после чего они ожидали первый сон, который призовёт их в абатон Асклепия.
Абатон был священным помещением для сна; это слово буквально означает «место, куда нельзя ступать». К. А. Мейер перевёл его как «место, куда незваным нельзя входить»12. В древнегреческом это слово также имело оттенок тайного убежища: место, «куда трудно войти и трудно выйти», место, откуда «люди с проблемами не могли уйти, пока сполна не исцелялись»[3].
Древнее слово абатон в своих истоках и исходных значениях помогает прояснить принципы холистического исцеления и достижения духовного опыта. И в древнем, и в современном греческом «батос» означает «проходимый, доступный для прохождения пешком». Таким образом, абатос буквально понимается как «непроходимый пешком», а абатон — это «непроходимое место». В древности это слово применялось к непроходимым горам, рекам, которые нельзя перейти вброд, необъезженным лошадям, чуме, которая делала человека неспособным ходить, а также к святым местам, по которым нельзя ступать или которые нельзя осквернять своим присутствием. В метафорическом смысле оно означало «чистый или целомудренный» [4].
Пациенты, ищущие исцеления через встречу с божественными силами, должны были пройти через период очищения и войти в состояние чистоты и воздержания, прежде чем приблизиться к этим силам. Более того, такие силы могут прийти к ищущему только в таком месте, которое удалено, не проходимо для обычных людей, труднодоступно. Следовательно, такое место становится святилищем, отделённым от всего мирского, предназначенным для физического, психологического и духовного очищения и, если целительное предприятие в конечном счёте увенчается успехом, для встречи с божественным.
По прибытии в абатон искателя помещали в узкую, похожую на утробу комнату. Там он ждал, часы или дни, целительного сна или видения, в котором Асклепий в любом из своих обличий — бога, бородатого мужчины, мальчика, змеи или собаки — являлся ему. Бог прикасался к поражённой части тела или проводил лечение, либо давал наставление или совет. Таким образом и совершалось исцеление. Исцеляла именно эпифания, нисхождение бога через сновидение[5].
Асклепианское исцеление практиковалось по всему Средиземноморью. Если не было возможности добраться до главного святилища в Эпидавре, можно было обратиться к жрецу Асклепия во многих других святилищах в Афинах, Коринфе, на Крите, а также по всей северной и средней Греции, в Пелопоннесе и на островах. Асклепионы находились даже в Испании и Италии на западе, Болгарии на севере, Малой Азии на востоке и в Северной Африке на юге[6]. Фактически насчитывается 320 задокументированных асклепионов[7]. Чтобы дать более полную картину, асклепианское исцеление показано в этом современном художественном пересказе, действие которого происходит в Афинах времен Пелопоннесских войн. Это повествование образно показывает то, что на самом деле происходило в спальных покоях — сначала вырубленных в скале, а позже уже помещённых в абатон, величественно возведённый вплотную к огромной каменной горе под Акрополем.
Я пришёл к маленькому святилищу в пещере, в скалах Верхнего города, прямо под стенами… Угасающий солнечный свет падал на колонны портика, но внутри было очень темно; капель святого источника звучала торжественно и громко. Жрец взял медовую лепёшку, которую я принёс, и отдал её священной змее, живущей в углублении. Она развернулась и приняла её; тогда жрец спросил, зачем я пришёл…
Жрец Асклепия расспросил и осмотрел меня. После чего он принёс мне чашу и сказал: «Выпей это и усни, а когда проснёшься, вспомни, какой сон послал тебе бог». Я принял от него питьё, которое было горьким на вкус, и возлёг на ложе. Рядом был другой человек, так же лежавший.
Проситель, атлет, увидел сон, в котором бог явился ему и протянул оливковый венок на острие стрелы. Жрец внимательно выслушал его рассказ, «бросил ладан на алтарь и посмотрел на дым», понаблюдал за поведением священной змеи, а затем передал послание от бога, открывшееся через сновидение, словами, понятными просителю[8].
Согласно одним версиям, Асклепий изначально был бессмертным царём и врачевателем, который обучился искусству исцеления у кентавра Хирона. Согласно другим, он был сыном Аполлона, бога света, медицины и музыки, и Корониды, дочери фессалийского царя. Выдающийся античный врач Гален назвал его первым психиатром[9]. Пиндар провозгласил, что тот совершал исцеления «словами, которые способны облегчить страдания измученных душ людей» [10].
Эпидавр, главное святилище Асклепия, стал вместилищем практики исцеления через сны около 600 года до н. э. Его великолепный амфитеатр на четырнадцать тысяч мест построили примерно в 400 году до н. э. на плату и дары, собранные за исцеления, и с того времени там ставили трагедии[11]. Формальной целью моего первого посещения этого святилища в 1987 году было участие в ежегодном античном театральном фестивале, чтобы увидеть классическую трагедию — то действо наших страданий, что выводит на поверхность теневые стороны и показывает миры сновидений.
Масштаб и запутанность планировки руин в Эпидавре подчёркивают их значимость в древности. Бродя среди них, я размышлял о связи между античными трагедиями, которые ставились в Эпидавре, и его назначением как целительного святилища. Между просмотром таких пьес, как «Царь Эдип», «Антигона», «Медея» или «Агамемнон», и физическим, психологическим и духовным исцелением, должно быть, существовала глубокая связь. Очевидная связь лежала в главной цели драмы — катарсисе. Катарсис — это мощный эмоциональный, психологический и физический процесс, состоящий из выведения на поверхность, усиления и очищения эмоций. Согласно Аристотелю, цель любой трагедии — катарсис, а особенно очищение от жалости и страха. Катарсис необходим для психологического исцеления, к которому мы всегда стремимся в практике глубинной психотерапии.
Я желал найти ключи к пониманию связи между трагическим действом и асклепианским целительством посредством посещения театра. Для того, кто знал тогда лишь немного греческих слов, это казалось невозможным делом. Но мне хотелось пережить греческую трагедию и исполнить её цель в максимально изначальной и открытой манере, насколько это возможно. Такая открытая установка, быть может, дала бы мне опыт, что был бы сродни переживанию древних.
Будучи современным человеком с изрядной долей невроза и тревоги, я нуждался в очищении и высвобождении отравляющих меня эмоций. Помимо этой общей цели, я также приехал в Эпидавр по настоятельной потребности. Я отправился в это путешествие в поисках обновления и новых направлений после восьми лет интенсивной психотерапевтической работы с ветеранами Вьетнама, страдающими от хронической психологической травмы и пожизненного истощения — ужасом, недоверием, отчуждением, тревогой и зависимостями, что мы теперь в совокупности называем посттравматическим стрессовым расстройством. Мне нужно было очиститься от жалости и страха, накопленных за это десятилетие. Пьеса, совпавшая с моим визитом, была «Троянки» Еврипида — история о разграблении Трои после десятилетней войны.
Я решил не перечитывать пьесу перед спектаклем и не держать перед собой перевода. Думаю, я пришёл на представление почти нагим в эмоциональном и языковом смысле. Когда свет дня угасал, меня уже окружали камни огромного амфитеатра, вырубленного в горе. Я чувствовал, что меня перенесли в иное измерение, где эмоцию и мысль передавала не семантика текста, а голос, ораторское искусство, мимика, движение и костюмы.
Великий амфитеатр, окружённый соснами, вздымался из горы, словно сам горный камень взрастил эти сиденья. Полукруг скамей быстро заполнялся греками всех возрастов, включая семьи с маленькими детьми (пяти- и шестилетними), пришедшими посмотреть Еврипида. Амфитеатр обладает совершенной и до сих пор необъяснённой акустикой, так что шёпот или шорох сминаемой бумаги на сцене слышны без помощи механических устройств даже на самом верхнем из пятидесяти пяти рядов. Я сел в первом ряду. Я хотел получить полную силу воздействия, чтобы между актёрами и мной не было никакой публики.
Помимо того что Еврипид был великим драматургом и в юные годы изучал философию и поэзию, он также отличился на военной службе и был избран стратегом в афинской армии. «Троянки» считаются величайшей антивоенной пьесой древности и, возможно, лучшей из когда-либо написанных. Впервые она была поставлена в 415 году до н. э. как крик негодования, через год после того, как Афины совершили величайшее злодеяние, осадив остров Мелос. Афины разгромили Мелос, затем перебили всех его мужчин, а женщин и детей продали в рабство. Написав «Троянок», Еврипид, можно сказать, начертал свою исповедь.
Shrive — это глагол, ныне ставший архаичным. Происходя от латинского scribere («писать»), он означает «исповедоваться или выслушивать исповедь, налагать епитимью, призывать к отпущению грехов». В старо- и среднеанглийском языке он относился к письменным приговорам и наказаниям как в религиозной, так и в юридической практике. Показательно, что это слово исчезло из нашего современного лексикона, за исключением редкого идиоматического выражения «to give short shrift » («быстро расправиться с чем-либо»), которое к настоящему времени утратило свой первоначальный моральный и духовный смысл — исповедь перед наказанием. Крайне важно отмечать эти языковые изменения, ибо когда слово исчезает из языкового сообщества, ослабевает и несомая им концепция, а может и вовсе исчезает.
В Геттисбергской речи и второй инаугурационной речи наш президент Линкольн исповедовался во время Гражданской войны. Но мы, американцы, не привыкли к генералам и публичным фигурам, которые исповедуются. Генералы Макартур и Эйзенхауэр в конце жизни произносили антивоенные речи, которые почти неизвестны американской публике. Наши генералы, воевавшие во Вьетнаме, отказались исповедоваться, извиняться или горевать. Такой отказ имел тогда катастрофические последствия для формирования мужской психе в Америке[12], поскольку оставил молодых людей, сражавшихся или сопротивлявшихся войне, с моральной и духовной болью и бременем ответственности. А ещё позднее американская публика, казалось, жаждала покаяния от президента Клинтона после того, как стали известны его сексуальные проступки. Неспособность исповедаться означала неспособность достичь морального очищения как для президента, так и для нации.
В отличие от этого, в библейской истории, когда нерадивый Иона наконец предстал перед царём Ниневии, тот и его народ совершил обряд исповеди и покаяния, и так город был спасён. Великая возможность здесь в том, что лидеры могут направлять людей в призыве к публичной, общинной исповеди, скорби и очищению. Однако в нашем современном моральном вакууме публичные фигуры, похоже, видят свой долг лишь в сопротивлении и отрицании потребности в исповедальном покаянии.
Классическая Греция так высоко чтила воинский дух, что завоевание Трои, событие, давшее основу «Илиаде», дало греческой культуре образцы мужской зрелости и воинского духа. Но Греция также зародила способы для исповедального очищения через трагедию, ораторское искусство и священные ритуалы для общинного оплакивания и очищения. Эсхил, первый трагик, был ветераном Греко-персидских войн и сражался при Марафоне, где погиб его брат. Он очистил через исповедь боль войны и её цену для женщин и детей в своей пьесе «Агамемнон» и других. А в лице Еврипида греки породили полководца, который принёс исповедь. Сочинение Еврипидом «Троянок» можно уподобить тому, как если бы крупный американский военный или политический деятель написал плач по резне в Милае в 1969 году, через год после того, как она произошла. То, что эта пьеса исполнялась по прибытии моём в Эпидавр, было ещё одним из тех жизненных событий, которые кажутся не просто совпадением. Казалось, пьесу выбрали, словно бы это сделали боги или жрецы, для моего личного исцеления и научения.
Когда свет солнца померк, зажглись рампы, чтобы осветить сцену неярко, а мягко, тенями, так что у меня возникло чувство пребывания среди теней — греческих духов умерших. Затем на сцену вышли бессмертные тени пьесы, хор троянских женщин, танцуя, жестикулируя и стеная от горя по поводу поражения и разграбления их любимого города Трои.
Хор женщин в тёмных одеждах извивался в змеином танце своей агонии, умоляя богов и греков о пощаде, окружая друг друга жестами утешения. Гекуба, царица Трои, вела их в танце, раздираемая между желанием устоять на ногах и рухнуть под тяжестью утраты мужей, отцов, сыновей и дома. Завоеватели с жёсткими доспехами и холодными сердцами, а также их вестник Талфибий, разрываясь между состраданием к жертвам и жестокостью, необходимой для военной победы, жестами то поддерживали женщин, то противостояли им.
Дочь Гекабы, прорицательница Кассандра, сошла с ума. Её внук Астианакс, сын троянского героя, погиб. Царевич Гектор, наследник троянского престола, был оторван от своей матери Андромахи и казнён греками. В разгар этой безжалостной бойни Гекаба выкрикнула — и крик исходил из самой глубины её существа, из недр её души, из бездны, откуда я никогда прежде не слышал человеческих звуков: «Анафема, анафема…» — снова и снова. «Анафема». Это было одно из знакомых мне слов. Я понял его даже не разумом, а телом и душой — словно впервые в жизни, как, некоторые лингвисты говорят, мы учимся языку, привязывая сырые неоформленные эмоции к звукам.
Что-то во мне, прямиком из доисторической памяти, вырвалось на свободу. Я содрогнулся, почувствовал тошноту. Жалость и сострадание, отвращение поднялись из глубины моего сердца и затопили всё тело. Анафема[13]. Проклятие. Обиженные. Против течения. Против порядка вещей. Против природы. Против установленного порядка.
Анафема — вот чем была война и вот что она сделала. Она против естественного порядка жизни. Она вызывает моральное искажение, подмену ценностей и целей, что я и наблюдал у ветеранов войн в своей психотерапевтической практике[14]. Она делает нас проводниками разрушения, а не созидания. Она противоположна поступательному и нарастающему движению жизни, дарованному нам божеством. Тому, кто развязывает войну, — анафема. Ветераны знают это всем своим существом. Это их «моральная травма», главная составляющая их страданий. Они чувствуют себя духовно проклятыми и осуждёнными — это проклятие, которое Гекуба призывала на греческих завоевателей. Исцеления от войны не может быть без снятия этого проклятия и восстановления правильных отношений с течением жизни, с порядком вселенной, с Богом.
Анафема. Выйдя из театра, я испытал странное, сотрясающее и возвышающее чувство вывернутости наизнанку во всём теле, которое не проходило несколько дней. Как Гекуба научилась этому крику?
Во время моего первого визита в Эпидавр я не видел проявления Асклепия во сне. Это случится позже. Но моё сердце затопила смешанная жалость и ужас. Структура «Троянок» была для этого совершенна. Страдающие женщины, выжившие после разрушения их города, вызывали жалость, а жестокие завоеватели — ужас. Еврипид напрямую сопоставил на сцене два чистых, архетипических представления этих ключевых эмоций. Вызов и высвобождение этих эмоций перестроили мою понятийную систему и омыли меня изнутри, так что мои язык и жизнь засияли заново. Это переживание и стало катарсисом. Но как же мой опыт был связан с асклепианской инкубацией снов — назначением этого святилища?
Греческая трагедия, как, например, «Троянки», разворачивает перед зрителями наши архетипы и их глубинные конфликты и борьбу. Мы видим, как силы и персонажи нашего космоса предстают в образах богов и богинь, царей и цариц, их вестников и помощников, воинов и пророков, а также хора обычных людей, подобных нам. Всё это изображается в масках, через высокостилизованную мимику, жест, танец, ораторское искусство и музыку, показывая, что драма по сути своей — сон или великий ритуал. Греческая трагедия разыгрывает не личную историю, но историю из нашего коллективного бессознательного. Трагедия — это коллективный сон или ритуал, не только в плане содержания повествования, но и в самом процессе драмы — в том, как она поставлена, как она является нам. Когда мы смотрим греческую трагедию, наблюдая за закутанными в плащи и скрытыми под масками богами, героями, призраками, матерями, оплакивающими каждого когда-либо умершего ребёнка, в свете мерцающих факелов на фоне девственных гор, мы находимся в могущественном архетипическом мире.
Согласно Ницше, греческая трагедия являет собой совершенный баланс между аполлоническим представлением картины сна, составляющего пьесу и её исполнение, и дионисийским состоянием опьянения, то есть полной отдачей эмоциям, которые выносят нас за пределы нас самих[15]. Нам здесь одновременно даётся сон и экстатическое переживание в мире сна.
В Эпидавре просмотр трагедии ощущался мной как пребывание во сне. В святилище царила ночь. Архетипы войны и её страданий шествовали передо мной, словно пробуждённые из моих собственных накопленных эмоций и историй о войне моего поколения. Сама трагедия даровала мне состояние сна и его переживание. Возможно, просмотр трагедий в святилище зачастую и был способом подготовки к исцелению, погружая ищущего в состояние сна и очищая эмоции, связанные с раной. Возможно, иногда сама трагедия и была тем призывающим к себе сном.
Джозеф Кэмпбелл отмечает, что трагедия является «в психологическом плане точным аналогом очищения духа, достигаемого посредством обряда». И то и другое вызывает катарсис. И то и другое «превращает страдание в восторг, изменяя направленность ума». Там, где трагедия растворяется, утверждает Кэмпбелл, начинается миф. Исцеление — это прыжок из страдания в миф[16].
Я наблюдал, как архетипы войны танцуют, жестикулируют и стонут, словно в идеальном по форме сне, вместившем десятилетие моей мучительной работы с ветеранами войн. Но этот сон был вне меня, его разыгрывали актёры, которые таинственным образом были как бы частью меня и в то же время независимы от меня. Это было не просто представление. Скорее, это было привычное действо в античном стиле, повторявшееся в этом целительном святилище бесчисленное множество раз на протяжении двух тысячелетий. Выражаясь словами Кэмпбелла, смена моего ментального фокуса преобразила моё страдание. Я созерцал ритуал страдания, который происходит всегда и везде, где есть война. Сон-ритуал-пьеса исполнялся ритуально, в сложенной чашей ладони мира, под взглядом бога врачевания. Сам того не ведая, я прибыл в Эпидавр не просто посмотреть пьесу, но чтобы приобщиться к древнему ритуалу исцеления, войти в особое трансовое или сновидческое состояние, возникающее благодаря священнодействию, где индивидуальное страдание поднимается, преображается, становится легче и просветляется, будучи явленным уже как материал мифа. В тот миг, когда я очистился от личных эмоций, привязывавших меня к истории, мой фокус радикально сместился. Вьетнамская война стала ещё одним современным мне проявлением Ареса, вечного бога и архетипа всякой войны и разрушения.
Я был в разобранном состоянии, выпал из порядка после десятилетия, проведённого среди историй и эмоций войны. Пережив катарсис, вызванный «анафемой», я ощутил болезнь — моральное переворачивание, когда добро и зло, созидание и разрушение, правильное и неправильное меняются местами в душе. Почувствовав это и осознав, я очистился от его скверны и восстановил правильное равновесие. Таково, с классической греческой точки зрения, и есть явление исцеления.
Восстановленное во мне равновесие было вот таким: ощутить в себе нравственный переворот и знать, что он омерзителен и невыносим; пережить очищение души и возвращение к нравственному и духовному порядку и равновесию — то, в чём нуждались мои пациенты-ветераны, дабы исцелиться; увидеть и принять то, что я прежде отвергал наотрез, — что война и её боль есть древняя, возможно даже неизбежная, часть человеческого мифа.
После представления актриса из хора сказала мне, что надеется когда-нибудь сыграть роль Гекубы. Но, по её ожиданиям, ей потребуется двадцать пять лет изучения и практики, чтобы научиться издавать этот крик. Это и есть катарсис — это копание вглубь и извлечение из самых корней души. Это то, что чувствовал меланхоличный Линкольн и пытался выразить в нескольких изящных словах своей Геттисбергской речи. Это то, к чему он призывал нашу страну после Гражданской войны, чего мы не сделали тогда, как и после всех последующих войн. Но без такого катарсиса не может быть ни очищения, ни преображения, ни воссоединения с сообществом, ни возвращения домой.
Для психотерапевта или другого целителя, как и для актрисы, катарсис всегда был труднодостижимой целью требовательного искусства. В Эпидавре вкусить его мог и не грек, а знание языка не требовалось. Скорее, требовалось следующее: визит в это целительное место, вызванный каким-то внутренним острым нарушением равновесия; погружение в асклепион, его трагическую мифологию и дух; а также жажда этого всего и готовность отдаться изначальному процессу проникновения и очищения.
В нашей культуре и в наше время исцеляющий катарсис случается редко. Чаще он происходит лишь с одним человеком за раз, через трудоёмкое прорывание защит, которое и представляет собой собственно глубинную психотерапию. Чаще же боль, которую мог бы высвободить катарсис, заглушается лекарствами или отрицается, а сновидческим эпифаниям придаётся мало значения, или они остаются непризнанными. Но катарсис — это несомненно то, чего добивался Еврипид и чего Гекуба требовала для ускорения исцеления. Катарсис — это то, что я чувствовал, извивающимся и переворачивающимся, в своём теле и сердце. Так я получил свой первый осознанный асклепианский опыт исцеления через сон, через моё ночное участие в трагическом ритуале в глубине святилища бога-целителя.
И я был призван в путь. Этот мой первый опыт архетипического исцеления, дарованный мне в святилище Асклепия, побудил меня отправиться на поиски того, как этот бог и его практики действовали в древности и как они всё ещё могут служить нам сегодня. Катарсис через трагедию в Эпидавре стал лишь первым моим шагом в погружении и посвящении в живое присутствие божественных сил и практик исцеления, которые греки заключили в имя и историю Асклепия.
Эпидавр функционировал как святилище исцеления примерно с 600 года до н. э. по 300 год н. э. Асклепий, «кажется, осуществлял своё мастерство исцеления на протяжении более тысячи лет»[17]. Катарсис и исцеление через сон — два необходимых переживания, в которых мы, современные люди, поражённые недугом, отчаянно нуждаемся, чтобы помочь снять моральное и духовное бессилие, пронизывающее наши существа и культуру. Будь то через современную психотерапию, сны и видения, искусство, выходящее за пределы времени, или трансформационные опыты, вызванные нашим погружением в дикую природу или в остатки и руины древних практик, чудо исцеления может действовать для нас сегодня.
[1] Henry Miller, “Th e Colossus of Maroussi” (New York: New Directions, 1954), 79.
[2] Примечания редакторов в Louise Mandi, Steven Foster, and Meredith Litt le, eds., “Betwixt and Between: Patt erns of Masculine and Feminine Initiation” (La Salle, Ill.: Open Court, 1988), 415. 12 C. A. Meier, “Ancient Dream Incubation and Modern Psychotherapy”, пер. Monica Curtis (Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1967), 56.
[3] Статис Пападопулос, учёный и преподаватель древнегреческого языка в горной деревне Арахова на Парнасе, личное сообщение.
[4] Liddell and Scott , “Greek-English Lexicon” (Oxford: Oxford University Press, 1995), 1-2. Слово абатон было транслитерировано в Библию как abaddon и в итоге демонизировано христианством в синоним ада.
[5] Meier, 5, 58, 115-116. Эрвин Роде указывает, что в античном мире божества инкубации, такие как Асклепий (были и другие), не могли являться где бы то ни было, но были привязаны к местам, которые почитались как их жилища. Более того, во время инкубации бог всегда являлся лично или в одной из своих тотемных форм. Исцеление через сны происходило только при этих условиях: через личное действие бога в его конкретном сакральном жилище. Erwin Rohde, “Psyche: Th e Cult of Souls and Belief in Immortality Among the Ancient Greeks”, trans. W. B. Hills (Chicago: Ares Publishers, 1987), 106-107.
[6] Emma J. Edelstein and Ludwig Edelstein, “Asclepius: Collection and Interpretation of the Testimonies” (Baltimore and London: Johns Hopkins University Press, 1998). За сведения о местонахождении асклепионов в Болгарии и их современных руинах я благодарен профессору Францине Франк, University at Albany, личное сообщение.
[7] Savas Kasas, “Some Medical Treatments in Ancient Korinth,” trans. Anne Kasas, в “Important Medical Centers in Antiquity” (Athens: Editions Kasas, 1990), 8.
[8] Mary Renault, “Th e Last of the Wine” (New York: Vintage, 1975), 254-257.
[9] Guiseppe Roccatagliata, “A History of Ancient Psychiatry” (New York: Greenwood, 1986), 12.
[10] Roccatagliata, 8.
[11] Will Durant, “Th e Life of Greece” (New York: Simon and Schuster, 1939), 96.
[12] Чтобы понять масштаб ущерба, который этот отказ нанёс формирующейся мужской психе, см. Robert Bly, Th e Erosion of Male Confi dence, в Mandi, “Betwixt and Between”, p. 189–200.
[13] «Аватема» — слово и древнегреческое, и современное греческое, и по смыслу оно гораздо нагруженнее нашего английского anathema. В древнегреческом анафемой называли вещь, обречённую злу, проклятую вещь. В современном греческом фразу anathema sou используют с предельной серьёзностью, чтобы призвать проклятие на кого-либо. Это одно из самых мучительных словесных выражений в современном греческом, и его никогда не употребляют небрежно, как мы могли бы сказать «чтоб ты пропал!». Гекуба одновременно проклинает греческих завоевателей Трои, призывая на них зло, и в отчаянии взывает к тому, что проклятие и зло уже обрушились на её народ и город.
[14] Чтобы понять моральный переворот как центральный компонент посттравматического стрессового расстройства у ветеранов боевых действий, а также его выявление и исправление как ключ к их исцелению, см. Edward Tick, “Satori in the Hut”, Pilgrimage 19, no. 3 (May-Aug. 1993):21-27; и Edward Tick, “Th e Vietnam War and the American Shadow”, Spring: A Journal of Archetype and Culture, no. 62 (Fall/Winter 1997):71-87.
[15] Friedrich Nietzsche, “Th e Birth of Tragedy” (New York: Modern Library, 1954), 20-21, 33-43.
[16] Joseph Campbell, “Th e Masks of God: Primitive Mythology” (New York: Viking, 1959), 50.
[17] Meier, 417.