Под ред. Элизабет Бродерсен
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Глава 2
Сравнительное этнографическое
исследование путешествия в царство мёртвых и концепции бессмертия
Элизабет Бродерсен
Введение
В этой главе я рассказываю о том, как в мифах разных народов изображались царство мёртвых и путешествие в него, а также взаимосвязь между живыми и усопшими как часть концепции бессмертия. Мифотворчество — это архаичная форма художественной деятельности, одарившая человечество образами, которые восходят к инстинктивному пониманию мира (Walker, 2002, p. 19). Кереньи (Jung and Kerenyi, 1948, p. 3) выделял следующие основные мифологические сюжеты: истории о сверхъестественных существах, героических сражениях и странствиях в подземный мир. Мифология — это совокупность всего перечисленного; кажется, что эти истории веками остаются неизменными. Их основа действительно стабильна, но её нельзя назвать статичной — мифы постоянно трансформируются. Мифотворчество представляет собой форму контакта со вселенной через определение границ, внутри которых протекает человеческая деятельность и на которые направлен человеческий опыт. Оплакивание мёртвых и интерес к тому, куда уходят их души, — часть этого опыта, перекликающаяся с идеями о том, куда скрывается солнце по ночам и почему оно возвращается каждое утро. Всё это — отображение коллективных представлений о цикличности времени, постоянном возрождении и повторении изначального космогонического акта творения (Eliade, 1954, p. 88).
В этой главе я рассмотрю представления о царстве мёртвых в двух древних культурах: сначала речь пойдёт о древневаллийских (кимрских) источниках, описывающих Аннун — Иной мир; затем — о Древнем Египте и его представлении о Дуате. Моя цель — показать, как климатические и ландшафтные условия влияют на идеи о загробной жизни и бессмертии, а также продемонстрировать сходства и различия в мифологических концепциях народов, разделенных огромными расстояниями. Мифологические циклы начинаются с космогонического правления бога солнца, после чего переходят в кратогоническую генеалогию — период, когда люди начинают участвовать в делах богов и даже становятся одними из них (Assmann, 2001, p. 100, 212).
Как в кимрских, так и в египетских мифах солнце, земля и подземный мир персонифицированы в образах богов и богинь, наделённых человеческими чертами. Керидвен, богиня-мать природы, замужем за Тегидом Фоэлем; её сын Афагду (Ночь) несчастен из-за своего уродства, и она, стремясь помочь ему, варит волшебное зелье. Исида, египетская богиня, по характеру нетерпелива; у неё множество братьев и сестёр, соперничающих друг с другом. Она пытается хитростью воздействовать на дряхлеющего бога солнца Ра: из его слюны и песка она создаёт ядовитую змею, укус которой заставляет бога выдать своё тайное имя, что в конечном итоге способствует возвышению сына Исиды — Гора (Budge, 1899, p. 137). В этих древних мифах, появившихся задолго до Ветхого Завета, легко прослеживается перенос эмоциональных качеств от людей к божественным сущностям и силам природы. Недостаточно просто размышлять о появлении мифов; нужно вернуться к моменту их рождения — к изначальному сакральному времени (in illo tempore), чтобы мироздание смогло обновиться (Eliade, 1963, p. 37).
Мифологическое странствие души после смерти перекликается с путешествием солнца (сознания, Эго) после заката в таинственные земли за горизонтом. Каким образом светилу удаётся пройти столь опасный путь через Иной мир, чтобы вновь возродиться на небосводе следующим утром? Каждое новое рождение представляет собой символическое повторение космогонического акта творения, через которое проявляет себя конкретная культура (Eliade, 1963, p. 33). В мифах кимров — древних докельтских обитателей Уэльса — говорится, что солнце подобно голове дракона: этот пылающий красный шар, опускаясь на западе (пендрагон), создаёт основу для метафорического атрибута богини Керидвен — котла вдохновения. Этот котел способен воскрешать мёртвых, позволяя солнцу вновь родиться в цикле бесконечных смертей и возвращений. Трансформация душ после смерти, представленная как переход из человеческой формы в животную и обратно, является характерной чертой как валлийской, так и египетской космогоний.
Юнг видит в этом древнем, амбивалентном, алхимическом драконе Меркурия (1948a, para. 37) — символ объединения противоположностей (света и тьмы, жизни и смерти, мужского и женского). В этой связи Юнг (1911–1912/1952a, paras. 282–283) также упоминает египетского бога Осириса, который прошёл через смерть, расчленение и воскрешение, чтобы возродиться в образе взмывающего ввысь сокола — Гора. Спенс (1945/1999, pp. 145–155) и Дэймс (2002, p. 30) находят сходство между мифической смертью и воскрешением валлийского солярного бога Ху Гадарна и мифом об Осирисе, а также их путешествиями в Иной мир. Обе эти культуры, о которых пойдёт речь в текущей главе, обращаются к образу лодок, перевозящих солнце и души умерших в иное измерение. Там их ожидает трансформация и воскрешение, что свидетельствует о близости двух концепций бессмертия (Rolleston, 1917, pp. 75–83).
Различия же между двумя культурами проявляются в описаниях Иного мира. В каждом случае он служит отражением климатических и ландшафтных условий, окружавших создателей мифов, а также их представлений о хаосе, противостоящем повседневному укладу. Эти различия влияют на структуру мифов: меняется ли качественно солнечный бог перед тем, как возродиться, или же остаётся прежним (Brodersen, 2012, pp. 133–149).
Валлийская/кимрская космогония
В самых ранних упоминаниях Аннун — валлийский Иной мир — описывается как место, подобное раю, где умерших ожидает блаженство. К самой же древней Британии другие народы иногда относились как к обители мёртвых. Например, византийский историк Прокопий Кесарийский рассказывает, как рыбаки из Бретани переправляли души умерших через пролив к британскому берегу: там они высаживались, заслышав, как их окликает по именам зловещий громоподобный голос (Spence, 1915/1990a, p. 20). Как только души сходили на берег, паром приподнимался над водой, словно освобождаясь от тяжелого груза.
Таким образом, древние бритты были знакомы с культом мёртвых, зародившимся в Северо-Западной Африке и Иберии около 10 000 лет назад — ещё до того, как в Египте сформировалась самобытная культура. Спенс полагает, что валлийский друидизм является ответвлением этого иберийско-североафриканского культа и практиковался задолго до появления на островах первых кельтов (ок. 1000 г. до н. э.). К усопшим относились как к благословенным сущностям, обладавшим живительной силой, с помощью которой они помогали живым. Хотя мёртвые и обитают в Ином мире, кимры сохраняли связь с ними через кровные узы, сновидения и общий культурный опыт. С предками можно было взаимодействовать и задабривать их, получая взамен мудрость и благословение. Такой обмен происходил через специальные порталы — дольмены, в которых солнечные лучи в дни равноденствий символически соединяли миры, посылая свет мёртвым в знак ответного внимания (Stewart, 1986, pp. 151–152).
Кимрская вера в бессмертие
Литературные и археологические источники свидетельствуют о том, что в верованиях кельтских и докельтских мегалитических сообществ — в частности, среди коренных обитателей Уэльса — преобладали позитивные представления о смерти. Друидские и шаманские концепции тех эпох (Green, 1993; Matthews, 1996; Rolleston, 1917; Spence, 1945) рассматривают душу как бессмертную сущность, заключающую в себе всё естество человека и способную к перерождению. Душа могла как вернуться в этот мир в ином теле, так и продолжить существование в загробном мире, вкушая там пищу и напитки, дарующие вечную жизнь, поскольку их источником был Аннун. В каждой культуре есть свой герой, исполняющий функции шамана. Юнг (1911–1912/1952b, para. 580) писал: «Сокровище, которое герой добывает в мрачном подземелье — это сама жизнь: это он сам, вновь рождённый во тьме материнской пещеры бессознательного, в которой он очутился из-за интроверсии или регрессии либидо». Всякий, кто совершил символическое путешествие в подземный мир вслед за солнцем, кто отправился туда в поисках утраченных душ или совета и сумел вернуться, обретает шаманские силы (Brodersen, 2019, pp. 147–164).
Триады в друидском мистицизме Уэльса
Представления об Аннуне восходят к древней друидской системе триад, несущей глубокое символическое значение. Юнг (1948b, para. 172–193) предполагал, что триады богов являются ранней формой космологических представлений, разграничивающей этапы развития (рождение, смерть и загробную жизнь) и расширяющей картину мира через триадическую динамику (Brodersen, 2016, p. 135). Первая триада отображает сотворение людей. Её структура схожа с другими мифами о начале времён: первый бог — создатель и солярное божество Ху Гадарн, пришедший из земли Хав (Лето), именуемой Дефробани; второй — Придайн, сын Аэдда Маура, первый правитель Британии; и третий — Динвал Моэлмуд, установивший законы и обычаи страны. Следующая триада описывает три катастрофы, обрушившиеся на острова Придайна. Первая — потоп из-за вышедшего из берегов озера Ллин Ллион; всё население погибает, за исключением Дуйфана и Дуйфах, спасшихся на корабле подобно Ною. Второе событие — ужасный пожар, в ходе которого земля раскалывается и открывается Аннун, предстающий в этом мифе как расплавленное ядро Земли. И третье бедствие — страшная засуха, погубившая всё живое.
Чтобы исправить положение дел, были найдены три решения. Во-первых, когда озеро вышло из берегов, построили корабль Нефидд Наф Нав, на котором поместились пары всех живых существ. Во-вторых, из вод Аннуна на сушу с помощью волов Ху Гадарна был вытащен монстр Афанк, что помогло остановить наводнение и потушить пожар. И наконец, люди обратились к камням Гвиддона Ганхебона, хранившим знания о науках и искусствах (Daniel, 1927; Davies, 1804/1996). Особая задача стояла перед Ху Гадарном — перевезти души мёртвых из Аннуна в безопасное место. С помощью эманации своей силы (солнечных волов) Ху Гадарн вытаскивает Афанка из подземного озера, что символизирует его способность спасать жизнь из тьмы бездны и возрождать её.
Символически триады представляют собой друидическую шаманскую мнемонику, наделённую силой жизненного символизма. Ху Гадарн, Дифнуал Моэлмуд и Тидайн Авен — все они являются аспектами одной и той же жизненной энергии. Ху Гадарн — могучий солнечный бог, олицетворяемый Верховным друидом, — приходит из-за моря, исцеляет и наставляет. Дифнуал Моэлмуд олицетворяет бардовское поэтическое вдохновение, лежащее в основе устного творчества кимров и памяти предков. В этой системе овальный камень Тидайн Тад Авен знаменует собой пламя в голове дракона (котёл Керидвен), которое поддерживает движение творения, когда солнце садится на западе и затем возрождается на востоке, дабы циклы жизни, смерти и возрождения были увековечены в камне (Davies, 1804/1996, pp. 123–153).
Спенс (1915/1990a, p. 200) полагает, что Керидвен, богиня-мать подземного мира, воплощает собой Котёл — символ матки, наполненной семенами того, что ещё не явилось в мир. Валлийский мистицизм основан на взаимодействии двух противоположностей: божественного принципа в образе Солнца и Иного мира — Китраула. Будучи воплощением хаоса, Китраул представляет собой огромный резервуар, наполненный невыраженными душевными силами. Согласно этому учению, люди рождаются вместе с солнцем, странствуют по земле — Абреду (сфере видимой материи), и на закате уходят на запад, в Гвинфид — место пребывания прошедших испытания духов. Принцип, объединяющий эти сферы в четвёртую, заключён в понятии Авен (Awen), которое символически соотносится с тремя лучами света. Эти лучи выражаются буквами OIU: «O» символизирует совершенный круг Гвинфида, «I» — мир смертных (Абред), «U» — глубины Аннуна. Авен изображается как три луча божественного света, исходящие от рыжеволосого спутника бога солнца Кели, согревающего землю в начале февраля, на Имболк — валлийский Новый год (Brodersen, 2006, p. 12).
Оборотнические способности Керидвен
Следующий валлийский миф передавался устно предположительно с 6000 года до н. э. Считается, что он был записан и переведён на английский в XII столетии в составе рукописей «Мабиногиона» (Gantz, 1976). Этот сюжет раскрывает, как морские просторы и влажный климат северо-западного побережья повлияли на представления о ландшафте Иного мира. В данном раннем валлийском мифе, который и по сей день является частью фольклорной традиции Южного Уэльса, фигурирует Керидвен — богиня луны и природы, а также тёплого течения Гольфстрим. В образе старой белой совы (Hen Wen) она появляется у берегов Уэльса и творит формы местного ландшафта (Dames, 2002, p. 113; Stewart and Williamson, 1999, p. 42). Керидвен сочетает в себе море и сушу: она воплощает изменчивую, штормовую, омываемую приливами береговую линию. Как полагает Шарки (1975, p. 11), мистерии древнего Уэльса были связаны с пограничными явлениями — своего рода «сумеречными зонами». К ним относились роса, которая не является ни морской водой, ни дождём, или омела (символ плодородия), не являющаяся ни травой, ни деревом (см. Poems from the Book of Taliesin, the Song of the Wind, Evans, 1915/2018, pp. 3–6).
В этом мифе Керидвен в образе Хен Вен появляется из моря на заре времён и преображает ландшафт через ряд метаморфоз. Она выходит на берег в Гвенте, в Южном Уэльсе, и вытряхивает из уха пшеничное зерно — с тех пор этот край славится своими урожаями. Затем Хен Вен отправляется в Дивед, где роняет ячменное зерно и пчелу, благодаря чему там появляются мёд и пиво. Оттуда она направляется на север, в Карнарвон: здесь из её уха выходят волчонок и орлёнок, символизирующие скалистую и гористую местность. Уходя далее на север, Хен Вен проплывает мимо Мон Мама (Матери Уэльса) — острова Англси, где из её уха прямо в волны падает котёнок. Он превращается в чудовищный водоворот, известный как Кошка Палуга. Считается, что под этим водоворотом, в глубинах Аннуна, расположен котёл Керидвен (Graves, 1948, pp. 215–216; Brodersen, 2012). Для древних бриттов море имело не меньшее значение, чем суша. Лёгкий доступ к побережью породил идею о бескрайних просторах, которые воображение наделяло сакральными смыслами. Так возникли представления об обители мёртвых и о месте, куда уходит солнце, погружаясь в Атлантический океан. Ресурсное, но изменчивое и непредсказуемое море требовало открытого диалога, раздвигающего границы между известным и неведомым.
Керидвен и Ху Гадарн
Мифологические отношения между богом солнца Ху Гадарном и богиней природы Керидвен отсылают нас к изначальным принципам равенства и сотрудничества. Обе эти божественные энергии, по всей видимости, с самого начала существовали независимо друг от друга и внесли равный вклад в просветление первозданной тьмы (Graves, 1948, pp. 23–24; Ford, 1977). Присутствие Ху Гадарна — яркое, но мягкое, не доминирующее, в то время как Керидвен, воплощая тёплый Гольфстрим, активно преображает облик земли. Сила Ху Гадарна сдерживается ежегодными периодами дождей и ветров, которые, словно щит, защищают землю от чрезмерной солнечной активности. Здесь почва приносит более богатые урожаи, чем в странах с испепеляющим летом или морозными зимами, где земля по полгода страдает от засухи или стужи. Подобное взаимодействие, основанное на равновесии сил, дает больше пищи для создания «пограничных» образов, чем условия стран с жарким, палящим солнцем.
Солнечный бог Ху Гадарн, воплощённый в правителе древней Британии, также уравновешивается своим «тайным» советником и шаманом — друидом Мерлином, имеющим доступ к народной памяти в коллективном бессознательном. Будучи персонификациями света (единения и безопасности) и тьмы (разделения и риска), эти персонажи одного пола успешно преобразуют ландшафт, исполняя каждый свою роль (Dames, 2002). Друид сопровождает раскалённое светило на закате, так как, будучи воплощением ртути, он может выдерживать интенсивный жар, не испаряясь. Как указывает Юнг (1952, paras. 88–90), Меркурий, олицетворяющий свойства ртути, является подходящим символом для гибкого, подвижного интеллекта, необходимого для творчества и заключающего в себе как дух, так и воду. Далее Юнг подчёркивает (1948c, paras. 255–266) двойственную андрогинную природу Меркурия как изначального дракона и его алхимическую связь с бессознательными процессами: он сопротивляется плавке, как таинственная и неуловимая материя, но в то же время предстаёт как живая субстанция. По сравнению с Христом, символизирующим единство и чистоту, Меркурий являет собой сокрытую, «теневую» двусмысленность всех творческих процессов, неся в себе отчётливо языческую природу.
На земле Ху Гадарн символически принимает форму головы дракона (Пендрагон), когда погружается в открытое море на западе. Валлийский король Артур, являясь земным воплощением бога солнца, несёт знамя Пендрагона с изображением головы красного дракона, извергающего пламя. Его сопровождает Мерлин — верховный друид, воплощение той самой тьмы, в которую солнце погружается и из которой восстаёт каждое утро. Эти две персонификации света и тьмы пребывают в сотворчестве. Их цель — не в достижении личного возвышения одного за счёт другого, а в том, чтобы нести перемены и новые идеи через восстановление связи с предками, обитателями Аннуна, которые питают их силой на этом пути.
Считается, что король Артур и друид Мерлин жили в Британии в V веке, в эпоху саксонского вторжения, однако они воплощают более древние, неолитические символы света и тьмы, порядка и хаоса. Аннун — это не мрачное место судилища, а скорее сумеречная, пограничная зона, где живое солнце (свет, порядок) ведёт диалог с мёртвыми предками (тьма, хаос). Сочетание этих двух начал способно вдохновить сознание и способствовать обновлению культурных ландшафтов (Spence, 1945/1999, pp. 129–141). Сам котёл Керидвен также символизирует «голову дракона», поскольку Солнце-сын по ночам проникает в бессознательное, пророчествует и даёт советы, объединяя силы неведомого со структурированным порядком. Зелье, которое варит Керидвен, порождает новую жизнь, соединяя сознание с присутствием предков; продолжая жить после смерти, они вдохновляют живых на деятельное мужество, помогая им найти путь к психическим корням и народной мудрости.
Аннун — Иной мир, упоминаемый в средневековой валлийской литературе («Мабиногион»), — располагается под землёй и разделяется на несколько уровней или королевств. Те, кто осмелился совершить путешествие в Аннун во сне, чтобы пообщаться с усопшими, могут обрести ценные дары и сокровища — в частности, котёл вдохновения Керидвен, который, как известно, «не варит пищу для труса».
Аннун описывается как скопление кристальных крепостей, вращающихся порталов и стеклянных кораблей среди беспокойных водных просторов. К затонувшим сокровищам нелегко подобраться сквозь бурлящие приливы и водовороты, уходящие в глубокие пещеры. Это зона призрачного сияния под водой, где жизнь хранится и возрождается на нескольких уровнях, называемых «каер» (замок или крепость). Все они представляют собой качественные образы амбивалентных структур бессознательного, иллюстрирующих обитель душ после физической смерти (Spence, 1945/1999, pp. 141–143). Они также отражают турбулентную природу Атлантического океана. Каер Педриван — вращающийся четырёхугольный замок на острове Крепкой Двери, где серые сумерки переходят в кромешную тьму, а залы освещаются лишь жёлтым пламенем факелов. Непросто найти вход в замок из-за бушующего моря. Каер Ведвит — замок пиров, Каер Голуд — замок богатства и Каер Видир — стеклянная крепость, населённая безмолвными мертвецами. Каер Видир — ещё один образ «стеклянных» пространств Атлантики. Он также упоминается в связи с кораблём Артура «Придвен», на котором король и Мерлин Эмрис — как воплощения дня и ночи бога Ху Гадарна — совершили путешествие в Аннун, чтобы вернуть оттуда Котёл вдохновения (прототип Грааля) и иные сокровища. Благодаря этому отважному походу навстречу мёртвым их личное и коллективное сознание было восстановлено и возродилось.
Дэймс (2002, p. 166) предполагает, что стекло, подобно янтарю, обладает свойствами сверхъестественной линзы, в фокусе которой могут сойтись прошлое и будущее, а скорбь и чувство утраты — соединиться с надеждой на возрождение. Считается, что малейшая трещина в кристалле позволяет душе усопшего заглянуть туда, где хранятся воспоминания предков. Друиды верят, что небосвод — это огромное колесо колесницы Ху Гадарна (Солнца), на которой восседают и его спутники, Кели и Керидвен. Эмбриональную материю переносят через океан в священной лодке в форме полумесяца — коракле Керидвен. Согласно друидским поверьям, все души получают рождение и перерождение от Керидвен и Авен; чтобы прийти в этот мир, они должны пересечь «кельтский Стикс», преодолеть Аннун и взойти на колесницу Солнца, движущуюся к рассвету. С этой точки зрения Аннун становится скорее источником духовного вдохновения, нежели царством мёртвых. Это предельно двусмысленное место: мёртвые живут там без боли и старения, но в то же время этот мир смертельно опасен для живых, если только они не посещают его в сновидении.
Все эти описания Аннуна с множеством разнообразных «каеров» передают неоднозначные эмоции, сопровождающие процесс горевания. Бурный характер скорби, когда человек не знает, как совладать с утратой, напоминает Каер Педриван; облегчение после ухода боли сравнимо с весельем, царящим в Каер Ведвит; а избавление от нужды и наследие, оставляемое мертвецами, воплощены в Каер Голуд. Хотя ушедшие и не могут говорить, их безмолвное мужество живо в памяти предков, которая хранится в котле Керидвен (Каер Видир). Жизнь в нем поддерживается дыханием девяти дев, к чьей помощи обращаются через бессознательное — в сновидениях и с помощью активного воображения. Эванс (1915/2018, pp. 117–119) ярко описывает достоинства каждого «каера», в которых мертвые объединяются, превращая замок в твердыню родовой памяти и пророчеств.
Котёл Керидвен
Зелье Керидвен превращает тьму в мудрость (Ford, 1977, pp. 159–181). Грисби (2002, pp. 177–189) предполагает, что поздние средневековые версии сказания о раненом Короле-рыбаке и поиске Грааля из артуровского цикла — это попытка переосмысления более ранних, утраченных неолитических матрилинейных структур. Воплощением ночи выступает сын Керидвен, Афагду, о котором она говорит как о «самом уродливом мальчике в мире». Чтобы избавить его от этого изъяна, богиня варит в котле особое зелье. Перед своим слугой, мальчиком Гвионом Бахом, она ставит задачу: помешивать варево в течение года и одного дня. Случайно три капли зелья попадают Гвиону на палец; он слизывает их и мгновенно обретает знания, предназначенные для Афагду. В ярости Керидвен преследует Гвиона. Оба они меняют обличья: Керидвен становится борзой, Гвион — зайцем; затем он оборачивается птицей, а она — ястребом. Наконец Гвион превращается в пшеничное зерно, а богиня в облике чёрной курицы склёвывает его. Этот цикл трансформаций завершается тем, что Гвион перерождается как Талиесин — мудрейший бард и друид (Rolleston, pp. 413–414; Graves, 1948, p. 24). Когда младенец появляется на свет, его красота (сияющее чело, излучающее надежду) останавливает Керидвен. Вместо убийства она кладёт его в кожаную сумку и бросает в море, откуда его спасает рыбак. Это нежеланное рождение и последующее отвержение матерью порождают чувство предательства. Об архетипе божественного ребёнка Юнг (1951, paras. 287–291) говорит следующее: оставленность, незащищенность и опасность являются проявлениями неожиданности появления младенца на свет и характеризуют внезапную встречу с этой новой, неизвестной и полной рисков природой.
Например, Гвион Бах, низкородный слуга, за свой тяжёлый труд (добросовестное помешивание зелья) неожиданно, но заслуженно перерождается в Талиесина. Архетип ребёнка означает также развитие на пути к независимости; при этом сепарация от «матери» выступает необходимым условием этой автономии. Кереньи отмечает (Jung and Kerenyi, 1948, p. 33): хотя ребёнок поначалу и кажется одинокой фигурой, он находится на своём месте в изначальном мире, который его питает. Являясь проводником нового света (или идеи), расширяющего горизонты сознания, ребёнок преодолевает тьму и предшествующие состояния психики. Талиесин — не только сын Керидвен, но и посредник между землёй и небесами. Он был проглочен богиней на Лугнасад — праздник, символизирующий Ху Гадарна в его мощнейшей ипостаси, когда солнце встречается с землёй в период созревания плодов.
Талиесин — это ещё один образ, символизирующий перерождение друида Мерлина Эмриса. Он совмещает в себе свет и тьму, молодость и старость, объединяя противоположности: «благоприятное» и «рискованное». Друиды, будучи посвящёнными последователями Дракона — местного символа творческой энергии солнца, — воплощают в себе также силу предков. Сами они являются своего рода «живыми мертвецами», так как имеют доступ в Аннун, где перенимают мудрость ушедших, обретают утраченные сокровища (аспекты души) и возвращают их к свету коллективного сознания, тем самым восстанавливая его целостность (Evans, 1915/2018; Merchant, 2012). Юнг, описывая трудности взаимодействия с древним, могущественным, дохристианским алхимическим Драконом и его двойственной компенсаторной природой, выраженной в образе Меркурия, отмечает, что для такого контакта требуется истинное мужество (Jung, 1948d, para. 267).
С точки зрения глубинной психологии
Психологически подземный мир Аннун можно интерпретировать как бессознательное — ту неизведанную область, что лежит за пределами пространства, подвластного Эго. Это неокультуренная и недифференцированная сфера, доступная по большей части через сновидения. Воин-герой бережно проносит солнце (сознание) сквозь самые мрачные глубины тьмы, где кажется, что весь свет окончательно угас. Но на следующий день оно возродится, когда светило вновь восстанет из бездны. Подлинного обновления не происходит без символического путешествия на «дно», без обретения утраченного, без трансформации и осознания.
Идея обновления подразумевает не просто повторение цикла, но и расширение границ сознания в ходе самого процесса. Юнг и его последователи рассматривают бессознательное как матрицу творчества. Бездну или пустошь также можно отождествить с подчиненной (четвертой) функцией, которая была подавлена, чтобы соответствовать общепринятым нормам. Если слишком много жизненной энергии было принесено в жертву без возможности развития, бессознательное превращается в кладбище, где покоятся аспекты психики, растраченные впустую или «убитые». Сновидение в таком случае может явить мертвое или умирающее дитя, женщину-воина с мечом или мужчину, нежно баюкающего младенца. Проникновение в эту «пустошь» во снах позволяет вернуть в жизнь подобные омертвевшие или отверженные части души.
Афанк (бобр) как символ трансформации
Оборотничество — превращение людей в животных или деревья — это образная изменчивость, порождённая лунной природой Аннуна, соединяющей инстинкт и стихию. Валлийский миф о монстре Афанке демонстрирует, как трансформируется энергия бессознательного, чтобы служить прогрессу и просвещению человеческого общества (см. Dames, 2002, pp. 77–78).
Валлийский друидический фольклор повествует о глубокой расщелине или пещере к востоку от Динас Эмрис в Сноудонии. Там обитает древний Афанк, строивший плотины на реках Уэльса. В глубинах подземного мира он погружён в спячку, но по-прежнему остаётся причиной наводнений и появления озёр — например, озера Ллин Динас. Друид Мерлин, выступая земным представителем бога Ху Гадарна, попытался приручить энергию зверя с помощью своей сестры Гвенддидд. Она должна была выманить Афанка из логова, сковать железными цепями и заставить служить. Гвенддидд предложила ему свою грудь, и, насытившись молоком, зверь мирно заснул на её коленях. Он спал до того момента, пока не осознал, что закован в цепи. В ярости Афанк растерзал грудь Гвенддидд, которую сжимал во сне.
Как только Афанк оказывается пойман, Ху Гадарн впрягает его в свой плуг вместе с волами. Он обращается со зверем так, словно тот сам является плугом, и в некоторой степени это верно: среда обитания Афанка — широкие борозды в долине реки, которые он сам и оставляет; его зубы остры, как сошник, а широкий хвост напоминает лемех, способный выворачивать землю. Афанк также ассоциируется с сексуальной энергией, необходимой богу солнца, чтобы превратить дикие регионы Уэльса в пахотные земли и совершить свое путешествие через небосвод. Еще одним важным качеством зверя является его способность к тяжелому труду, с помощью которого он подчиняет естественное течение воды (течение либидо из бессознательного). Мягкий мех на его животе символически соотносится с защитой мыслительной функции. Движение contra naturam — это лейтмотив процесса индивидуации, который перекрывает естественное течение энергии ради создания новой, восходящей структуры во имя общего блага.
Бобр — животное, обитающее в водоёмах, — символизирует жизненную силу коллективного бессознательного и связывает её с миром предков. С точки зрения эволюции древнейшие бобры появились 35– 40 млн. лет назад. Во время последнего ледникового периода по земле бродили бобры размером с медведя, так что, приручив энергию такого существа, бог солнца подключался к резервуару древнего творческого потенциала бессознательного и превращал его в энергию, наделённую определённой целью. Подобно первобытным амфибиям, бобр способен жить как в воде (бессознательное), так и на суше (сознание). Он становится идеальным мостом между двумя мирами, а объединяя эту способность со своими архитектурными и инженерными навыками, может создавать озёра, каналы и плотины, перегрызая стволы деревьев и используя ветки как инструмент. Плотины, построенные бобрами, создают водоёмы для питья и жизни других живых организмов, а также становятся источником воды для сельского хозяйства.
Через образ бобра с его интрапсихическими отношениями с богом солнца и его сестрой-анимой мы видим, как энергия бессознательного попадает в ловушку, отлучается от груди и цивилизуется, как происходит приручение этого творческого импульса. Болезненный процесс отлучения от груди требует жертв. Но бобр сохраняет свою животную форму, которая на ночном небе появляется в виде плуга. Здесь нет никакого сужения этой инстинктивной энергии до рамок гибридной человеческой формы — это лишь демонстрация того, как символически она может видоизменить физический ландшафт и увековечиться благодаря сознательному акту.
Юнг (1911–1912/1954, para. 226) объясняет: всякий раз, когда инстинкт сдерживается или подавляется, он блокируется и регрессирует, из-за чего энергия меняет свой градиент и форму. Однако этот процесс развития протекает через трудности, поскольку первичный инстинкт разделяется надвое: одна «грудь» приносится в жертву ради обретения сознательности. Даже будучи изменённым, он всё равно сохраняет некоторые характеристики инстинкта, хотя это и не касается исключительно половой сферы. Благодаря удовольствию от получения пищи через ритмичное посасывание, после отлучения от груди рот приобретает другое важное значение — он становится органом речи.
Хиллман (1967, pp. 38–39) предполагает, что беспомощность и жажда — это состояние открытого рта, готового к сосанию, которое заставляет литься поток молока. Этот процесс естественен для млекопитающих и указывает на то, что необходимым условием для перерождения является принятие зависимости и нужд новорождённого.
Молоко как prima materia, начало, середина и конец, восстанавливает психическую связь с другими и с самим собой через подпитывание этого первоначального уровня.
Анализ
Элиаде (1958, p. 188) считает, что вода символизирует «первичную субстанцию, с которой начинается и которой заканчивается каждый космический или исторический цикл». Можно предположить, что в странах, где солнце садится в открытое море, а не скрывается за твёрдым, устойчивым ландшафтом, жители имеют больше возможностей для трансформации. Для людей, проживавших на западном побережье, следование на лодках вслед за уходящим солнцем приводило не только к открытию новых земель за горизонтом, но и вдохновляло их задаваться вопросами, благодаря которым они приобретали важные знания. Их онтологические потребности отличаются от потребностей культур, у которых нет необходимости рисковать, вступая на эту неизведанную территорию (Sharkey, 1975, pp. 18–20). Следование за уходящим солнцем раздвигает границы между известным (жизнь, логос) и неизвестным (смерть, хаос), открывая новые, неопределённые пространства на грани существования. Древние британцы были глубоко озабочены этими промежуточными пространствами, которые сподвигали их расширять старые границы, переступать через них и определять новые; подтверждения этому сохранились и в наши дни.
Египетская космогония и возрождение в царстве мёртвых
Подобно валлийскому (кимрскому) путешествию солнечного бога Ху Гадарна и его воплощений, мифическое ночное странствие египетского бога солнца Атума/Ра приводит его к контакту с обитателями иного мира — преобразившимися мертвецами. С 1492 по 1072 год до н. э. большинство фараонов были захоронены в царском некрополе на западном берегу Фив. Египетская мифология гласит, что бог солнца находится в безопасности во время своего путешествия в нижний мир. Здесь происходит его трансформация из божества, спускающегося в тёмные области Дуата и расчленяемого каждую ночь (Осирис/Ра), в возрождённое божество рассвета, полное энергии и жизни в образе Гора/Ра (Hart, 1990, p. 50). Египтяне, подобно кимрам, верили, что у каждого человека есть жизненная сила (ка) и душа (ба). После смерти ба приобретает способность передвигаться свободно и независимо от тела, покидая гробницу в течение дня. Однако по ночам она должна возвращаться, чтобы воссоединиться с мумией для поддержания ка.
Во время смерти связь между ка и ба временно разрывается, и для её восстановления требуется множество ритуалов и заклинаний. Тело умершего должно подвергнуться изменениям через мумификацию — процесс, во время которого из всех органов, наиболее подверженных разложению, удаляется жидкость. Затем тело высушивается, покрывается маслами и смолами, все полости заполняются, конечности укладываются вместе, а плоть заворачивается в льняную ткань; лицо же покрывается позолоченной маской. Технологии мумификации сильно отличались в зависимости от стоимости. С мумией погребаются необходимые вещи, еда, артефакты и магические предметы (например, фигурки ушебти, которые, как считалось, помогают умершему в испытаниях загробной жизни). Всё это наделялось сверхъестественными атрибутами, подобными тем, которыми обладают боги. Если все ритуалы совершались правильно, умерший становился ахом — преображённым духом, наделённым магическими силами.
Траурные ритуалы
Несмотря на тщательные приготовления к будущему перерождению в ином мире, о которых мы знаем из древних папирусов и рисунков, собранных в «Древнеегипетской книге мёртвых» (Taylor, 2010), смерть всё равно вызывала у египтян сильные чувства скорби и утраты. Мумификация для зажиточного египтянина означала начало стадии перехода из мира живых в мир мёртвых. Особые заклинания, произносимые на каждом этапе путешествия через Дуат, помогали как скорбящим, так и умершему. Женщины — жёны, матери, дочери — оплакивали умерших показательно, ударяя себя кулаками по обнажённой груди (папирус Ани; Taylor, 2010, pp. 92–93). После завершения мумификации рот мумии оставляли открытым для того, чтобы ба могла произносить заклинания, необходимые для её существования
в вечности, а также дышать. Инструмент, предназначавшийся для открыва ния рта мумии, очень похож на тот, которым разрезают пуповину новорождённого и счищают с его рта мокроту, чтобы облегчить ему первые вздохи.
Все эти действия позволяли мёртвым участвовать в бесконечном жизненном цикле, а погребальные обряды в буквальном смысле являются выражением желания покойного стать спутником бога солнца в его небесном странствии. Как и у кимров, этот процесс представляет собой триаду: Ману — воплощение западных гор, где исчезает Ра и откуда начинается путешествие; Дуат — подземный мир, в котором он странствует ночью; Бакху — восточные горы, из-за которых он появляется по утрам. Его речи и исходящий от него свет пробуждают мёртвых, позволяя им приобщиться к его сущности и следовать за ним. Но, делая всё это, бог и сам приобщается к сущности мёртвых, становясь для них образцом преодоления смерти и победы над драконом хаоса. В глубинах ночи он соединяется с Осирисом, сын — с умершим отцом, ба — с мёртвым телом, и из их единства рождается сила для нового витка жизненного цикла. Для египтян день разделён на три фазы, во время которых тело солнечного бога приобретает новые гибридные формы: утром — Хепри, жук-скарабей; в полдень — Ра, ястребоголовый; вечером — Атум, имеющий голову овна. Здесь мы видим ещё одну триаду, в которой бог выступает одновременно ребёнком, взрослым и стариком. Эти метаморфозы выражают представления древних египтян как о передаче власти по наследству, так и о том, что происходит с умершими: объятие, через которое мёртвый отец передаёт сыну ка (жизненную силу), и соединение ба с мёртвым телом как архетип личного бессмертия. Миф о расчленении и смерти бога выражает идею о неизбежности кончины, а его продолжение, рассказывающее о сохранении сознания после смерти и рождении Гора, говорит о вечности жизни.
Египетская космогония: родственные связи и изменение форм
Осирис-Ра и Атум-Ра — это взаимодополняющие парные аспекты, выражающие идею вечного обновления через образ бога солнца и его пути. Осирис-Ра олицетворяет конечное время, поэтому он остаётся владыкой мёртвых в Дуате как олицетворение преходящего. Солнечный бог Атум-Ра воплощает собой виртуальность нехеха — он всегда находится в ритмичном процессе восхождений и нисхождений, представляя цикличное время. Для египтян Осирис-Ра и Атум-Ра были союзом противоположностей, движущихся к единой цели, и воплощением двух антиномических аспектов времени, подобно соединению ба и тела, в котором умершие обретают вечную жизнь. Ба и тело соединяются по ночам: ба опускается на мумию в виде птицы — символа возрождения и бессмертия (Assmann, 2001, p. 79).
В начале творения Атум-Ра как воплощение активного принципа в акте разделения и фракционирования порождает двоих отпрысков — Шу и Тефнут. Бог ветра Шу интерпретируется как восходящее дыхание, а Тефнут — как его слюна или клейкое выделение. Шу совершает эпический подвиг, отделяя небо от земли. Квирк (Quirke, 2001, p. 32) трактует первое разделение в творении как отделение влажного от сухого, но, на мой взгляд, речь идёт о повторяющемся процессе соединения и разделения.
Когда Шу и Тефнут отправляются исследовать тьму, Атум-Ра создаёт из своего лба правое Око — солнце — и отправляет его освещать обратный путь для своих детей. Это правое Око олицетворяется львиноголовой богиней Сехмет, у которой есть одновременно и женская грудь, и фаллос. Атум-Ра наделяет Сехмет функцией выявлять несправедливость и наказывать тех, кто посмел ослушаться его воли. Затем Атум-Ра создаёт второе светило с левой стороны своего лба — холодную, отражающую луну в образе лунной ипостаси богини Хатхор.
Продолжая саморазделение Атума, львиноголовая Тефнут разделяется на два других аспекта изначального божества: яростный огонь дневного солнца и мягкую прохладу ночной луны (Pinch, 1994, pp. 23–25). Затем Шу и Тефнут воспроизводят себя в виде пары детей, однако происходит интересная смена ролей: теперь активная роль принадлежит женской половине — богине неба Нут, тогда как бог земли Геб пассивен. Тело Нут простирается над Гебом, что приводит к рождению следующего поколения богов: Осириса, Исиды, Сета и Нефтиды. Затем Шу разделяет Геба и Нут, чтобы появилось пространство для путешествия бога солнца по небесному своду; Нут же становится его защитницей. Каждый из четырёх детей Геба и Нут служит своего рода мостом от космогонического мифа к кратогоническим принципам передачи царской власти (Assmann, 1984, pp. 119–122). Они вступают в инцестуальные браки друг с другом в соответствии с порядком рождения: перворождённый мужской наследник Осирис берёт в жёны Исиду, также перворождённую, — они были вместе ещё в утробе матери; родившиеся вторыми близнецы Сет и Нефтида также создают пару, как это объясняет Флорескано (1999).
Изображение Нут на потолке погребальной камеры в гробнице Рамсеса VI (1145–1137 гг. до н. э.) в Долине царей наглядно показывает, как именно бог солнца Атум-Ра путешествует по её изогнутому телу (Hart, 1990, p. 14; Lamy, 1981, p. 42; Quirke, pp. 55–61). В конце каждого 12-часового дня Нут проглатывает Атума-Ра на западе, и он продолжает путь внутри её тела через Дуат, чтобы на рассвете переродиться на востоке в образе Хепри или Гора- Ра. Красный цвет — цвет крови, видимый во время заката и рассвета, — символизирует этот циклический процесс умирания и возрождения солнца.
Дуат
Противостояние света и порядка тьме и хаосу иллюстрируется борьбой перворождённого Осириса и второрождённого Сета. Сет бросает вызов праву Осириса на власть, когда тот завершает свой цикл правления в качестве египетского царя-солнца. Когда Осирис вступает в чертоги Дуата, его убивают и расчленяют. Иными словами, царь-солнце (логос и созна ние) должен спуститься во тьму (хаос и бессознательное) в акте, во-первых, сепарации от известного мира и, во-вторых, поглощения смертью, чтобы возродиться вновь. «Первенец» может сохранить свою активную позицию только во взаимодействии со «вторым» — теневым другим. Благодаря их соединению и взаимному расширению сфер влияния созидательные силы восполняются.
Археологические данные свидетельствуют о том, что культ Сета древнее культа Осириса (Hart, 1990, p. 50). Традиционный миф гласит, что Сет в порыве нетерпения сам вырвал себя из чрева Нут в Верхнем Египте, в Накаде, где позже и был воздвигнут главный храм в его честь. Поскольку жестокость и разрушение стали его главными атрибутами, Сет объединил в себе образы Царя Скорпиона и Апопа — подземного змея Хаоса. Точка зрения, согласно которой именно Сет является «первенцем», говорит о том, что хаос предшествует сознанию и порядку. Чтобы достичь созидательных целей, проявить порядок и форму, этот хаос необходимо преодолеть (Quirke, 2001, p. 37). Сет часто описывается как существо неестественное, как своего рода аномалия, нарушающая законы природы: его длинные, похожие на ослиные уши обрезаны под прямым углом, хвост раздвоен, а изогнутая морда не принадлежит ни одному известному животному. Такой неузнаваемый облик служит воплощением противодействия порядку и коварства, с помощью которого Сет погребает Осириса, после чего заливает его саркофаг расплавленным свинцом, чтобы запечатать все возможные отверстия (Spence, 1915/1990b, pp. 66–67).
Исида и Осирис
В этот момент происходит вторжение иной созидательной силы в виде Исиды с целью спасения солнца-сына. Исида — защищающая мать и попечительница солнца: она неустанно следит за его телом и делает всё для его восстановления. Две дочери Нут, Исида и Нефтида, объединяют силы для противостояния тьме и хаосу в лице Сета. Будучи женой Сета, Нефтида неожиданно переходит на противоположную сторону и оплакивает исчезновение солнца, раскрывая тем самым внутреннюю бессознательную природу Сета, его амбивалентность и скрытый созидательный аспект. Две женщины собирают вместе части тела Осириса, чтобы Исида смогла совокупиться с ним и зачать новое солнце-сына — Гора. В момент зачатия Исида возвращает Осириса к жизни, и через их ребёнка происходит воскрешение солнца. Когда рождается Гор, Исида сбегает с ним в неприступные болота Дельты Нила, на плавучий остров под названием Хеммис (Ах-бит); здесь они скрываются до тех пор, пока Гор достаточно не возмужает, чтобы бросить вызов своему дяде (Quirke, 2001, p. 38). Роль Исиды в этом мифе как матери и созидательницы соответствует роли Керидвен и её участию в судьбе Талиезина — рассветного солнца и нового года, наступающего в феврале.
Хотя Сет и оказывается побеждён, Гора ждёт ещё одно, последнее испытание — очередная встреча со «смертью», которая приходит в образе змеи, символа сексуальности и сепарации. Пройдя через это испытание, Гор возрождается с новым знанием (Taylor, 2010, pp. 186–187; Lamy, 1981, pp. 62– 63; Spence, 1915/1990b, pp. 116–118), а силы света и тьмы, как видим, вновь объединяются ради прихода рассвета. Битва за первенство между силами порядка и безопасности, с одной стороны, и хаоса и риска — с другой, в египетской космогонии продолжается вечно в виде нерушимой динамики.
Это неустанное взаимодействие между светом и жизнью, с одной стороны, и тьмой и смертью — с другой, дополняется египетской Книгой мёртвых (Quirke, 2001, pp. 47–53; Taylor, 2010, pp. 146–147), в которой подробно описывается всё 12-часовое подземное путешествие солнца в Дуате. Без этого противостояния и вечного спора о верховной власти Солнца, без вызова, который ему бросает Сет, психическое обновление невозможно. Всё существование — это совокупность смерти и жизни; солнце не умирает на закате, но спускается к тайному источнику бытия. У египтян, как и в кимрском мистицизме, тьма — колыбель жизни, место, где солнце обретает силы для возрождения. Потенциальность жизни скрыта в царстве смерти (Hart, 1990, p. 53).
Меняющий форму Хепри
В одном из вариантов путешествия бога солнца через подземные чертоги Дуата, описанном в Книге мёртвых, бог предстаёт в образе Хепри — жука-скарабея. С точки зрения психики Дуат — это пространство трансформации, символизируемой метаморфозами скарабея (Lamy, 1981, p. 89). До того как стать жуком, скарабей представляет собой личинку, которая способна лишь бесконечно поглощать пищу. Затем появляется кокон, внутри которого тело личинки полностью растворяется, и из этих элементов формируется крылатое насекомое. Кокон выступает аналогом мумификации: внутри оболочки мумии также происходят скрытые трансформации. Священный жук-скарабей Хепри стал символом этого глубокого биологического метаморфоза. Жук скатывает навозные шарики, внутри которых развиваются яйца, а затем перекатывает их через пустыню своими задними лапками в заранее выкопанную норку, где под лучами солнца созревает новое поколение. Эти действия визуально напоминают движение солнца по небу, поэтому Хепри стал символом именно восходящего светила. В египетской мифологии Хепри наделяется способностью к самопорождению, благодаря чему в нём воплощается идея воскрешения: шарик навоза, дающий жизнь эмбрионам, и солнце, восстающее из ночной тьмы, словно из руин и истлевших могил (Spence, 1915/1990a, pp. 136–138), — всё это свидетельства созидательного подвига бога-скарабея. Скарабей терпеливо выталкивает солнце, подобное мировому яйцу, из-за горизонта, чтобы оно могло начать свой ежедневный путь по небесам.
Священные скарабеи питаются навозом, выполняя важнейшую эко логическую роль по утилизации органических отходов. Каждый день они очищают землю от миллионов тонн испражнений, обогащая почву азотом (Caspari, 2003, p. 31). Таким образом, психическое возрождение в египетской космологии возможно в двух формах: во-первых, в образе Хепри — как проявление природной, ведомой чистыми инстинктами силы; во-вторых, в образе Гора, воплощающего архетип божественного ребёнка, сына Осириса и Исиды, бога-сокола восходящего солнца. Точно так же в мифологии кимров бобр воплощает собой созидательный инстинкт, а Талиезин — возродившееся дитя Ху Гадарна и Керидвен.
Наказание
В египетской «Книге пещер» описаны жуткие загробные наказания, такие как обезглавливание и сожжение. Во множестве котлов там полыхают тела и кости грешников. Эти котлы фундаментально отличаются от котла Керидвен, обладавшего возрождающими свойствами. В шестой пещере происходит ключевой метаморфоз: скарабей соединяется с подземной ипостасью бога Ра, в результате чего возникает гибридное существо с телом жука и головой овна. В «Книге врат» описывается, как Ра наказывает своих врагов — тех, кто усомнился в его абсолютной власти. Подобно происходящему в валлийском Аннуне, здесь жизнь и смерть сливаются в непрерывном цикле: они постоянно переходят друг в друга, генерируя сложные, изменчивые формы (Hart, 1990, p. 61).
Главным испытанием в Дуате является взвешивание сердец умерших, в результате которого решается, достойны ли они бессмертия. Праведные поступки считаются проявлением Маат — божественного двойственного принципа правды и миропорядка (глава 125 из «Книги мёртвых»). Если же прижизненное поведение покойного не соответствовало законам Маат, его сердце отправляется к Пожирательнице — чудовищу Аммит с головой крокодила, передней частью туловища льва и задней частью гиппопотама. Она безвозвратно поедает грешные души; в более поздних текстах этот процесс описывается как вырезание сердца с последующим сбросом обезглавленных и расчленённых тел в огненные печи, что предвосхищает раннехристианские представления об аде и Страшном суде в новозаветном Апокалипсисе. Альтернативным местом наказания выступает Огненное озеро, расположенное в Дуате: нечестивцы в нём сгорают, праведники же вкушают от него благословенную пищу.
Загробная жизнь
Древние египтяне представляли себе загробную жизнь не в виде законченной концепции — путей существовало множество в зависимости от духовной цели. Умерший мог поселиться в подземном царстве Осириса, отправиться в ночное плавание сквозь Дуат вместе с богом солнца к восточному горизонту либо навечно остаться в идиллическом раю, называемом Полем камыша (Тростниковым полем). Ландшафты Поля камыша были подобны земным: полноводные каналы пересекали богатые пашни. В этом благословенном мире обитали боги и оправданные судом праведники. Первоначально, как свидетельствуют «Тексты пирамид», Поля камыша считались частью водных пространств ночного неба, по которым плывут небесные тела (Taylor, 2010, p. 242).
И всё же более фундаментальные представления о посмертии заключались в стремлении приобщиться к божественному содружеству, связанному с фигурами Ра и Осириса, которые воспринимались как взаимодополняющие аспекты единой сущности. Поскольку вечное царство Ра-Осириса простирается в подземном мире, цель покойного — преодолеть множество врат на пути к владениям солнечного бога. Благодаря заупокойным обрядам и заклинаниям, совершаемым живыми, умерший вступал в мистическую связь с Осирисом, чтобы в итоге самому стать «Осирисом», победившим смерть и расчленение.
Однако статичное «душевное спокойствие», приходящее в качестве компенсации за утрату земных наслаждений, казалось египтянам слишком однообразным. Для этого в «Книгу мёртвых» (в частности, в главу 175) включались заклинания, позволявшие ба временно покидать неподвижное тело, чтобы беспрепятственно путешествовать как в высшие миры, так и к местам былых земных удовольствий. Эти формулы давали покойному доступ на ладью бога солнца. На изображениях Поля камыша часто присутствует Великая Эннеада (сонм богов), а прибывающие сюда души получают пищу от Цапли изобилия (птицы Бенну). Затем они отправляются в сакральное пространство Оенквинет, где встречаются со своими предками, и в финале этого заупокойного цикла окончательно воссоединяются с Великой Эннеадой (Taylor, 2010, pp. 242–259).
Анализ
Подобные космогонические мифы демонстрируют, сколь глубоко люди древнего мира были озабочены движением солнца по небу и какое колоссальное символическое значение они этому придавали — в особенности тому, что происходит со светилом в тёмное время суток. Каждый час его отсутствия отслеживается в мифах с такой тщательностью, что кажется, будто солнце на самом деле никогда не исчезает из виду. Египетский миф развивался на основе местной топографии, где река Нил и её дельта выступали единственным источником влаги, ведь на территории Египта у реки нет притоков. Ежегодный, циклически повторяющийся разлив Нила оказал колоссальное влияние на египетское культурное сознание и, по сути, сформировал его. Именно поэтому для древних египтян солнце, исчезая на западе, уходило в засушливые западные гористые земли: редкие дожди в этом пустынном ландшафте никак не влияли на интенсивность солярных циклов.
Фон Франц (von Franz, 1972, pp. 74–80) задалась вопросом, почему египетская космогония создала именно богиню, а не бога неба, как это произошло во многих других культурах. Она предположила, что египтяне были больше озабочены тем, что ожидает их в загробной жизни на небесах, нежели происходящим с ними на земле. Чтобы стать ба — бессмертным звёздным существом, они должны были благополучно пройти сквозь Дуат, а затем возродиться с помощью небесной богини — богини-матери Исиды или Нут.
Я также предполагаю, что доступ к бессознательному, связанному с плодородием земли, из-за нехватки воды в Египте ограничен. Изначальная, инертная, текучая природа первозданных вод, даже будучи разделённой на небо и землю и воплотившейся в Исиде, легко вытесняется образом царя, сильного и яростного, как египетский бог солнца и его брат, когда они сходятся в битве за первородство. Можно сказать, что Исида выступает в роли судьи в этом противостоянии; но, по сути, она не выдвигает никаких собственных требований в конфликте, сохраняя за собой лишь посредническую роль небесной богини. Совсем иначе выглядит кельтская богиня Керидвен, эмоционально привязанная к земному бытию и лично заинтересованная в его благополучии.
Заключение
Сравнивая древнеегипетские и кимрские мифы о царстве мёртвых и бессмертии, я отмечаю, что бог солнца принимает различные формы. В кимрских мифах дракон, олицетворяющий хаос и приходящий, когда солнце скрывается в неизведанной тьме, более почитаем и менее ужасен, чем его аналог в египетской космогонии. Вероятно, это связано с тем, что британское солнце не столь испепеляющее, а для вызова дождя не требовалось обильных жертвоприношений. Обе древние культуры видят в царстве мёртвых семена нового бытия, а жизнь сама по себе неразрывно связана со смертью.
В Аннуне, как и в Дуате, легко происходит трансформация из человеческой формы в животную, что позволяет добиться большей дифференциации эмоционального спектра. Эта дифференциация в обеих культурах проявляется в форме триад. Спенс (Spence, 1915/1990b, p. 108) отмечает, что у обоих народов иной мир представлен в виде покрытых водой пространств, существующих между материальным и духовным измерениями в ожидании искры обновления, порождающей новый виток жизни. Кимры, однако, больше акцентируют внимание на позитивных качествах своих покойных, размышляя скорее об их существовании в параллельном мире, нежели о грядущем воскрешении. Валлийские мёртвые сопровождают живых во всех злоключениях и наделяют их мужеством и мудростью. В египетской же космологии подземный мир населён ужасными монстрами, охотящимися на умерших, что со временем стало восприниматься как авторитарное наказание за земные грехи.
Из-за особенностей ландшафта и климата женские божества в валлийской мифологии проявляют себя в созидательной деятельности гораздо активнее и автономнее, нежели их египетские аналоги. В кимрских мифах мы встречаем воплощённую женственность в образе Хен Вен, которая символизирует деятельное преодоление хаоса и сотворение новой жизни. Без этого творческое начало буквально и символически стагнирует и угасает (Shearer, 1996, p. 272). Постоянно изменяющаяся картина приливов и отливов, открытого моря и береговой линии вдоль британского побережья заставляет людей выстраивать динамичные отношения с неизведанным, требующим непрерывного исследования. Египетское же солнце уходит вечером за пустынные земли и горы, отправляясь в путешествие через гораздо более сухой, жаркий и статичный подземный мир, где даже малое количество воды способно кардинально повлиять на его долгосрочные трансформации.
Отношения между «первенцем» и «остальными» в египетской космогонии раскрывают естественные антагонистические силы, действующие между Осирисом и Сетом: первый олицетворяет благо и видимые аспекты созидательных сил, второй — ужасы смерти, связанные со страхом перед разделением и неизведанным. Такой страх привёл к чрезмерному преклонению перед безопасной властью царя-солнца и обесцениванию подсознательных процессов — непостоянных, хаотичных и иррациональных (Brodersen, 2012).
Валлийский солнечный дракон, напротив, воплощает собой объединяющие, позитивные силы. Кимрская космогония описывает рай на земле, лишая человека необходимости стремиться к небесам. Иной мир, в котором обитают покойные, — это осязаемое, безопасное пространство, где нет цели возвыситься и стать божеством: гораздо важнее стремиться к преобразованию культурных ландшафтов и внесению качественных изменений в социальную инфраструктуру. Страх перед разлукой и смелое, творческое его преодоление создают культуру, способную бросить вызов космической власти и защитить статус умершего в загробной жизни.
Обе эти древние культуры знают траурные обряды, царство мёртвых и концепцию бессмертия, но смотрят на них с разных образных перспектив. Объединяет же их глубинное желание позаботиться о благополучии ушедших — об этом свидетельствуют ритуалы и найденный в гробницах инвентарь, призванный обеспечить безопасность и комфорт предков в посмертии.
Вернуться к началу: Признаки бессмертия. Юнгианский взгляд на горевание, погребальные ритуалы и царство мертвых