Цвет в видениях христианских визионеров

Эрнст Бенц

Я хотел бы начать с признания личного свойства. Последние несколько месяцев, с момента объявления программы Эраноса, мне то и дело приходится оправдываться перед друзьями и коллегами. Всех, кажется, тревожит один и тот же вопрос: зачем обсуждать такую странную тему, как цвет в видениях христианских визионеров? Думаю, это недоумение вызвано тем, что для многих сегодня теология превратилась в разновидность воинствующей социальной политики. Иной взгляд на вещи просто не укладывается в голове. Вот вам живая иллюстрация: перед самым отъездом ко мне зашел бывший студент из Америки, теперь он президент колледжа подготовки соцработников. Когда я сказал ему, о чем буду говорить, он буквально остолбенел. Единственное, что он смог выдавить из себя после долгой паузы, было: «Гм… Цвет? Занятно…» Для него, как и для многих, тема цвета не имела ровно никакого отношения ни к теологии, ни тем более к социальной этике.

Для меня же эта тема — не просто «занятная», как могло бы показаться на первый взгляд. Я испытываю к ней живой интерес с самого детства. Пробудила его прежде всего природа моей родины — озеро Констанц. Среди всех немецких озер оно считается самым ярким и сияющим. Здешние живописные виды поражают разнообразием: широкая гладь озера, постоянно меняющийся моренный ландшафт альпийских предгорий, горы Линцгау, вулканические конусы Хегау и, главное, — если смотреть с немецкого берега — вся цепь Альп, простирающаяся от баварских и австрийских ледников Сильвретта до массива Сентис, а оттуда через Глерниш до Бернских Альп. Благодаря этому разнообразию, а также облакам, образующим бесчисленное множество форм, свет обретает мощную художественную выразительность. На воде и на суше, в окраске гор и облаков он рождает такие оттенки и переливы, какие встречаются лишь на пути от Северного моря до Верхней Италии.

Еще мальчишкой я размышлял об этом особом, преображающем мир воздействии цвета. Но превыше всего было чудо радуги (простой или двойной), возникающей после грозы. Появление световой дуги, разноцветной аркой нависающей над озером и всеми земными государственными границами, укрепляло во мне чувство, что в этом свете и в этих красках присутствует нечто сверхъестественное, небесное, прославляющее. Мне посчастливилось получить в школе прекрасное религиозное образование — что, к сожалению, бывает нечасто, — и потому я с естественной простотой связывал радугу над озером Констанц с той радугой, которую Бог явил Ною после Великого потопа, в знак того, что человечеству более не придется пережить подобной катастрофы. Поэтому в моей детской картине мира все складывалось идеально: я наивно полагал, что небесный мир посылает земному свои краски, чтобы его преобразить.

И когда впоследствии я обратился к изучению истории Церкви, меня пленил красочный мир света, явленный в видениях пророков и провидцев Ветхого и Нового Заветов, а вслед за ними — великих христианских мистиков последующих эпох.

В мире этих видений (а здесь мы будем говорить исключительно о христианских визионерах) небесное царство предстает исполненным цвета. Примечательно, что описания красочных образов встречаются у провидцев, сообщавших о о своих видениях небесной сферы, гораздо раньше, чем у писателей и поэтов античности. Благодаря необычайной интенсивности экстатического опыта небесные цвета, очевидно, привлекли внимание человека раньше, чем земные; в этой области визионеры на много веков опередили искусствоведов. Зелень небесных пажитей всегда оставалась зеленее самых сочных земных лугов — даже тех, что воспеты в знаменитой поэме Галлера. В этом смысле радуга неизменно выступает связующим звеном между мирами, соединяя в себе переливы красок небесных и земных. О ней неоднократно повествуют великие провидцы, и она же впоследствии послужила важнейшим стимулом для развития такой науки, как оптика.

I. Видения, наполненные цветом

В качестве наглядного примера видения, насыщенного цветом, я хотел бы обратиться прежде всего к тому, с которого начинается Откровение Иоанна Богослова. Пророк повествует о своем пребывании на острове Патмос, куда он был сослан «за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа». Пережитый им там визионерский опыт представляет собой характерное сочетание зрительного и слухового восприятия: видение, как это часто бывает, возвещает о себе через звук. Иоанна охватывает особое чувство: «Я был в Духе в день воскресный», — говорит он. И вот он слышит позади себя властный голос, громкий, «как бы трубный». Небесный глашатай говорит о своей сути таинственным намеком: «Я есмь Альфа и Омега». Затем он дает провидцу повеление, которое тот должен исполнить: «то, что видишь, напиши в книгу». Эту книгу надлежит послать семи поименованным церквям в Асии. Итак, слуховое восприятие побуждает пророка обернуться в поисках источника голоса, и с этого мгновения начинается описание самого видения. Иоанн описывает свой визионерский опыт как видение «в Духе», то есть совершающееся не посредством физического зрения. В состоянии экстаза глаза, как правило, закрыты, и обычная способность видеть оказывается исключена. Провидцы созерцают, по их собственным словам, «внутренним оком». О том, что происходит в такие мгновения в мозгу человека, нам известно столь же мало, сколь и о природе сновидческих образов.

«Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом: глава Его и волосы белы, как белая волна, ́ как снег; и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих. Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей» (Откр. 1:12–16).

Описав то, что предстало его взору, провидец говорит о воздействии, которое видение на него оказало: «Когда я увидел Его, я пал к ногам Его, как мертвый». И видение продолжается: «Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: «Не бойся»». Это важная деталь: происходящее не похоже на киноленту, бесстрастно разворачивающуюся перед внутренним взором, — сам провидец оказывается вовлечен в визионерское действо. Явившаяся Фигура возлагает руку на оцепеневшего от страха провидца, и это литургический жест исцеления и передачи силы. Затем следует более полное самооткровение, нежели в первый раз: «Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти». Мы понимаем: провидцу явился Сам преображенный Сын Человеческий. Он вновь обращается к Иоанну с повелением, теперь дополняя его: «Итак, напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего». Перед нами предстает пластичное, красочное, исполненное света явление — небесная сцена, разворачивающаяся в трехмерном пространстве. Этот образ можно отчетливо представить и даже запечатлеть в рисунке, что нередко и случалось в истории христианского искусства, например, в средневековых миниатюрах, иллюстрирующих латинские рукописи Откровения. Иоанн видит семь золотых светильников и среди них — фигуру Сына Человеческого, стоящую (или «ходящую», как будет сказано далее), подобную той, что является в видении Даниила (Дан. 7:13). Однако если у Даниила этот образ дан лишь в общих чертах, без детализации цвета и одеяний, то Иоанн дает нам картину неизмеримо более отчетливую и зримую.

Уже этот первый пример позволяет выделить ряд характерных особенностей, которые вновь и вновь будут встречаться в видениях последующих столетий.

Наименования цветов в подобных описаниях одновременно указывают и на материал, и на присущие ему свойства. Передавая краски небесных видений, провидцы легко и естественно прибегают к образам драгоценных металлов и камней, несущих в себе определенную цветовую характеристику. Тем самым цвет уже в самом своем именовании обретает характер и смысл. Особенно яркий пример тому — описание Небесного Иерусалима, стены и врата которого возведены из драгоценных камней (Откр. 21:10 и далее).
Само использование цветовых обозначений, отсылающих прежде всего к категориям качества и ценности, побуждает нас (людей индустриальной эпохи) задуматься об одном примечательном факте, имеющем прямое отношение к теме нашей конференции. Еще несколько десятилетий назад готовых красок, которые можно было бы просто купить, не существовало. Вплоть до наступления эры промышленного производства анилиновых красителей изготовление красок оставалось профессиональной тайной — уделом художников и красильщиков. Тайна эта заключалась прежде всего в знании того, из каких растительных, животных или минеральных веществ можно добыть тот или иной цвет, где и когда эти вещества собирать и как их смешивать. В те времена связь между ремеслом красильщика и алхимией еще не была разорвана. Более того, иные цвета рождались как побочный продукт алхимических исканий, — так, например, берлинская лазурь была открыта случайно в ходе опытов Кристиана Эдельмана при прусском королевском дворе.
В описаниях небесных цветов неизменно подчеркиваются качества света и сияния. Они пылают, подобно расплавленному металлу; они сверкают, мерцают, источают свет, яркость которого изменчива и порой становится нестерпимой для взора.
Выше мы уже говорили о том, что провидец не остается безучастным зрителем, он сам погружается в визионерское действо.
Из этого видения рождается еще одна важная черта. Образ не просто разворачивается перед глазами, как фильм или сцена в театре. Нет, он сам себя являет и сам о себе говорит. Та фигура, вокруг которой строится видение, рассказывает о себе, объясняет свой облик, свои поступки, значение разных деталей, которые проступают в этой небесной картине. И нередко она же раскрывает смысл цветов, в которых является тот или иной образ. Правда, такое объяснение чаще всего касается только самого главного. Так, в нашем случае из множества красочных подробностей истолкованы лишь две: «Тайна семи звезд, которые ты видел в деснице Моей, и семи золотых светильников есть сия: семь звезд суть Ангелы семи церквей; а семь светильников, которые ты видел, суть семь церквей». Обе эти детали прямо связаны с тем особым поручением, которое получил провидец: записать услышанное и передать семи церквам продиктованные ему послания.

Детали этого видения вновь и вновь повторяются в самих посланиях. Обращаясь к ангелам семи церквей, явившийся Иоанну Сын Человеческий каждый раз описывает себя через те самые черты, которые уже запечатлел провидец. В Откровении (2:1–3:1) мы читаем:

Ангелу Ефесской церкви напиши: так говорит Держащий семь звезд в деснице Своей, Ходящий посреди семи золотых светильников… И Ангелу Смирнской церкви напиши: так говорит Первый и Последний, Который был мертв, и се, жив… И Ангелу Пергамской церкви напиши: так говорит Имеющий острый с обеих сторон меч… И Ангелу Фиатирской церкви напиши: так говорит Сын Божий, у Которого очи, как пламень огненный, и ноги подобны халколивану… И Ангелу Сардийской церкви напиши: так говорит Имеющий семь духов Божиих и семь звезд…

Таким образом становится очевидно, что каждое из этих самоописаний Сына Человеческого связано с духовным состоянием той церкви, к которой обращено послание. Черты, явленные в видении, становятся мерой и знаком — они указывают на сокровенную суть каждой общины, на ее сильные стороны и на то, что требует исцеления.

Однако в Откровении все эти духовные соответствия изложены не систематически. Они предстают скорее как поток образов, красок, огней, символов, притч и аналогий, которые, в свою очередь, получают новое истолкование через последующие образы и притчи. И все же в этом потоке уже отчетливо проступает основополагающий принцип: толкование видения заключено в нем самом, а не привносится провидцем впоследствии. Самоистолкование видения и составляет его подлинный предмет. Все его элементы (цвета, свет, огонь, субстанции) наделены духовным смыслом, который неразрывно с ними связан и в них закреплен.

Подобную структуру видения мы находим в том же Откровении Иоанна, в описании образа, противопоставленного преображенному Сыну Человеческому, — а именно в явлении жены, восседающей на звере, великой блудницы Вавилонской.

И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, обратившись ко мне, сказал: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, восседающею на водах многих; с нею блудодействовали цари земные, и вином блуда своего упоили она живущих на земле. И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, о семи головах и десяти рогах. Жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала в руке своей золотую чашу, наполненную мерзостями и нечистотою блуда ее; на челе же ее начертано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. И увидел я, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых, и, видя ее, изумился удивлением великим.

(Откр. 17:1-6)

Здесь описывается, можно сказать, видение внутри видения. Ангел обещает провидцу показать великую блудницу и суд над ней и «в духе» ведет его в пустыню, где тот видит жену, восседающую на багряном звере. И вновь мы встречаем толкование видения — и снова оно исходит не от провидца: видение истолковывает само себя. Однако в данном случае это совершается не через центральную его фигуру — преображенного Сына Человеческого, — а через небесного истолкователя, того самого ангела, который и показывает ему видение.

Это толкование — ответ ангела изумленному провидцу, не постигающему сути видения. И в этом обнаруживается еще одна классическая черта визионерского опыта. Так, у пророка Даниила после описания видения царств Мидии и Персии, представленных в образах овна и козла, читаем: «Когда я, Даниил, увидел это видение и искал значения его, вот, стал предо мною как облик мужа. И услышал я от средины Улая голос человеческий, который воззвал и сказал: «Гавриил! Объясни ему это видение!»» (Дан. 8:15). Подобным образом и в Откровении Иоанна ангел вопрошает: «Что ты дивишься? я скажу тебе тайну жены сей и зверя, носящего ее, имеющего семь голов и десять рогов» (Откр. 17:6–7). Далее следует истолкование сначала образов семи голов и десяти рогов зверя, а затем и образа жены: «Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями» (Откр. 17:18). И наконец, в связи с возвещением суда над Вавилоном, дается истолкование тех цветов и драгоценностей, в которые облачена жена:

И восплачут и возрыдают о ней цари земные, блудодействовавшие и роскошествовавшие с нею, когда узрят дым пожара ее. И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их никто уже не покупает, товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчугов, и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди, железа и мрамора, корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих. И плодов, угодных для души твоей, не стало у тебя, и все тучное и блистательное удалилось от тебя — ты уже не найдешь его. Торговавшие всем сим, обогатившиеся от нее, станут вдали, страшась мучений ее, плача, рыдая и говоря: горе, горе тебе, великий город, одетый в виссон, порфиру и багряницу, украшенный золотом, камнями драгоценными и жемчугом, ибо в один час погибло такое богатство! И все кормчие, и все плывущие на кораблях, и все корабельщики, и все торгующие на море стали вдали и, видя дым от пожара ее, возопили, говоря: какой город подобен городу великому! И посыпали пеплом головы свои, и вопили, плача и рыдая: горе, горе тебе, город великий, драгоценностями которого обогатились все, имеющие корабли на море, ибо опустел в один час!

(Откр. 18:9-24)

Образ багряницы получает здесь двойное толкование: с одной стороны, это символ роскоши и блуда, с другой — знак крови, пролитой святыми. В свою очередь, пурпур явно отсылает к цвету императорского облачения.

Тот факт, что объяснение цветов служит самоистолкованию видения, указывает на объективное значение цветовых и качественных характеристик — по крайней мере, в восприятии провидца. Более того, они не только представляют собой существенные элементы и свойства духовной телесности небесного мира, но и выступают как небесные прообразы земных цветов.

Подобное самоистолкование видения, в особенности его цветовой гаммы, остается характерной чертой христианских визионеров и в дальнейшем. В качестве примера обратимся к провидице, перу которой принадлежат, пожалуй, самые яркие, насыщенные цветом описания видений — и о которой мы уже слышали от Петера Дронке — а именно к Хильдегарде Бингенской (1098–1179). Красочность ее откровений побудила уже современных ей переписчиков рукописей создавать цветные миниатюры, в точности передающие все многообразие цветовых оттенков.

Яркий пример тому — видение, особенно восхищающее своей красочностью: образ церкви, которую в Апокалипсисе символизирует Невеста Агнца.

Затем я увидела сияние, белое как снег и чистое как хрусталь, озарявшее женский образ от макушки до шеи. От шеи до пояса его окружало свечение иных цветов: от шеи до груди — красное, подобное свету зари, а от груди до пояса к нему примешивались пурпур и лазурь. Свет этот, искрящийся красками зари, был столь ярок, что достигал самых дальних уголков небес; и в этом сиянии явился прекраснейший образ девы с непокрытой головой и черными волосами, облаченной в красную тунику, ниспадающую до пят.

И услышала я голос с небес, и сказал он мне: «Вот цветок небесного Сиона, матерь и цвет роз и ландышей. О цветок, придет время — ты окрепнешь и породишь на свет самого прославленного из детей».

И вокруг той девы я увидела множество человеческих фигур, сияющих ярче солнца; одеяния их были роскошно расшиты золотом и драгоценными камнями. Головы некоторых покрывала белая вуаль с золотым обручем, а на вуалях, словно высеченное в камне, проступало подобие славной и невыразимой Троицы — той, что предстала передо мной ранее. На челах их был Агнец Божий, на шеях — фигура человеческая, на правом ухе — херувимы, на левом — ангелы иных чинов, и от подобия славной и божественной Троицы простирались к этим образам золотые лучи. Некоторые носили на головах митры, а плечи их украшали епископские паллии.

И снова услышала я голос свыше, и молвил он: «Вот дочери Сиона, а с ними играющие на арфах и всевозможных инструментах, и голос всякого веселия, и радость радостей».

Но ниже этого сияния, подобного заре, я увидела простиравшуюся между небом и землей густую тьму. И ужас, который она внушала, превосходил все, что способен выразить человеческий язык. И снова услышала я голос с небес: «Если бы Сын Божий не страдал на кресте, эта тьма не позволила бы человеку достичь славы небесной».

И там, где сияние зари смешивалось с пурпуром и лазурью, оно пылко обнимало образ девы. Свечение же, подобное белому облаку, благопристойно окутывало его от пояса до пят. И весь этот свет, окружавший тот образ, простирался вдаль, освещая множество лестниц, тянущихся к нему.

При виде этого зрелища меня охватил трепет, силы покинули меня, и я упала ниц, лишившись дара речи. И вот сияние коснулось меня, словно десницей, и я вновь обрела силы и голос^{^[1]}.

Визионерские цветовые образы воспринимаются здесь не просто как фильм, действие которого разворачивается перед глазами провидца, — сам провидец вовлечен в действо. Яркое сияние, которое узрела Хильдегарда, — не эстетическая идея, но сила. Оно касается ее «словно десницей», и это прикосновение обладает пробуждающим, живительным действием. Интерпретация же образов исходит от небесного толкователя, который сам становится частью видения.

Из этого сияния вновь раздался голос, который молвил:

Вот тайны великие… И вот ты видишь сияние, окружающее образ девы от макушки до шеи, — белое как снег и чистое как хрусталь. Ибо Церковь, Непорочная Невеста, окружена апостольским учением, открывающим чистое воплощение Того, Кто сошел с небес в лоно Девы и Кто есть яснейшее и чистейшее зерцало всех верующих. И учение это, освещающее Церковь, неизменно окружало ее с самого основания и до тех пор, пока она не окрепла, чтобы вкусить пищу жизни…

В этом сиянии является прекраснейший образ девы с непокрытой головой и черными волосами. Это безмятежная невинность, очищенная от всякой скверны человеческого блуда. Разум ее свободен от оков порока, и хотя она еще не может вполне оградить умы своих детей, пребывающих в этом мире, от тревожных и темных помыслов, она решительно сопротивляется им и противостоит.

Она облачена в красную тунику, ниспадающую до пят, ибо упорно стремится к достижению полнейшего и благословеннейшего совершенства, трудясь в поте лица ради благих дел, окруженная множеством добродетелей и подражая Тому, Кто есть полнота святости…

Вокруг той девы — множество человеческих фигур, сияющих ярче солнца; одежды их роскошно расшиты золотом и драгоценными камнями. Благородную Деву окружают и пылко обнимают другие девы в прекрасных одеяниях. Все они сияют перед Богом ярче, чем солнце на земле, ибо превзошли себя и храбро попрали смерть, смиренно совершая славные деяния во имя Христа, и посему украшены высшей мудростью. Головы некоторых покрывает белая вуаль с золотым обручем: сияя славой девства, они указуют стремящимся возвыситься до них, что надлежит заслонить свой разум от жара пагубной страсти и постичь чистоту невинности, окруженную ослепительным сиянием целомудрия^{^[2]}.

Все это подробно истолковывается применительно к различным церковным чинам, для которых установлены определенные духовные порядки.

Апостолы и священнослужители — строители Церкви, девственная чистота и монашество — ее лучшее украшение. Но именно через мирян Церковь обретает полноту. И в первую очередь именно брак непрестанно дарит ей новые души, через этот постоянный рост совершенствуя ее.

Но вот ты видишь другое сияние, что, подобно белому облаку, благопристойно окутывает этот образ, нисходя от пояса до пят. Это мирская жизнь, спокойная и чистая, с почтением окружающая Церковь и поддерживающая ее, ибо ниже пояса — чрево, из которого исходит весь род человеческий. Посему сияние это олицетворяет мирян, через которых Церковь соберет все сословия, ибо среди них — короли и герцоги, князья и другие правители со своими подданными, богатыми, бедными и обездоленными. И всеми этими людьми (мирянами, верно следующими Закону Божьему) Церковь необыкновенно украшается^{^[3]}.

Священнослужители, стремящиеся к состоянию совершенства (что подразумевает девственную чистоту и монашеский подвиг), а также благочестивые миряне — все они излучают тройственное сияние, окутывающее Церковь великолепием. Сияние это ширится, являя тем самым жизненную силу Церкви, которая вновь и вновь пробивает себе путь в новых ответвлениях и раскрывает всю полноту добродетелей. Благодаря им Церковь обретает силу и одновременно ведет чад своих ввысь, к небесному отечеству.

Если в видениях, сюжетами которых служат сцены небесного или духовного мира, цвета всегда четко различимы и поддаются однозначному толкованию, то с теофаниями (видениями Бога) дело обстоит иначе. Божественный свет недоступен взору человека — даже провидца. Если Господь вообще удостаивает провидца Своего явления, Он предстает перед ним лишь в покрове огненного облака или, если говорить о цвете, в виде радуги, вмещающей спектр всех цветов. Именно такая радуга возникает в видении Бога, описанном в первой главе книги пророка Иезекииля.

Это видение отличается сложной, многосоставной структурой. Описание начинается так (Иез 1:4): «И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его — как бы свет пламени из средины огня». Внутри этого огненного облака, в его ярком светоносном ядре, впервые появляются небесные создания (Иез 1:5): «и из средины его видно было подобие четырех животных; и таков был вид их: облик их был, как у человека». Далее пророк дает более подробное описание этих созданий. Что касается цветовой характеристики, то «вид этих животных был подобен виду горящих углей, подобен виду лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня» (Иез 1:13). Затем следует описание небесных колес, несущих престол Божий: «куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними, ибо дух животных был в колесах» (Иез 1:20). И лишь после того, как перед взором пророка предстали образы животных и колес, совершается само явление славы Господней.

И над сводом, что был над головами животных, явилось подобие престола — по виду как бы из камня сапфира; а над этим подобием престола было нечто подобное облику человека. Я видел как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри него и вокруг; от вида чресл его и выше, и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него. Подобно тому, как бывает радуга на облаках во время дождя, такой вид имело это сияние вокруг. Таково было видение подобия славы Господней. Увидев это, я пал на лице свое и услышал глас Говорящего, и Он сказал мне…

(Иез 1:26-28)

Из сияющего ярким светом облака исходит божественное поручение пророку. Однако если у Иезекииля сияющее подобие славы Господней лишь сравнивается с радугой, то в Откровении Иоанна радуга представляет собой непосредственное явление Самого Господа, а явление Сына Человеческого, описанное в первых трех главах, становится подлинным Богоявлением.

После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда и покажу тебе, чему надлежит быть после сего. И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду. И вокруг престола двадцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы. И от престола исходили молнии и громы и гласы, и семь светильников огненных горели перед престолом, которые суть семь духов Божиих.

(Откр, 4:1-5)

Ядро этого видения также представляет неосязаемая фигура Сидящего на престоле, однако она описана через красочное сияние, которое излучает; ее цвета, перетекающие друг в друга, радужны и переливчаты, подобно цветам драгоценных камней: «и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду».

В третий раз радуга является вместе с ангелом, спускающим с небес книжку, которую пророк должен съесть. В сошествии ангела, несущего откровение, повторяется само Богоявление.

И видел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облеченного облаком; над головою его была радуга, и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные, в руке у него была книжка раскрытая. И поставил он правую ногу свою на море, а левую на землю, и воскликнул громким голосом, как рыкает лев; и когда он воскликнул, тогда семь громов проговорили голосами своими.

(Откр 10:1–2)

Это взаимопроникновение трех цветов, которое мы уже отметили в видении Хильдегарды Бингенской, стало характерной особенностью более поздних теофаний. В качестве примера можно привести аналогичное видение божественной Троицы, описанное святой Бригиттой Шведской (1303–1373), в котором она созерцала небесную книгу как непосредственное откровение Слова Божьего. Видение было таким:

И тотчас же, в то же самое мгновение, я узрела на небе дом удивительной красоты и величия; в доме том стоял стол, на котором лежала книга, а перед столом предстали две фигуры — ангела и дьявола…

Когда же я со всей возможной сосредоточенностью смотрела на стол, моего разумения оказалось недостаточно, чтобы постичь его сущность; душа моя не могла вместить его красоты, и язык не в силах был ее выразить! Взирать на него было подобно тому, как смотреть на поток солнечных лучей, переливающихся алым, белым и золотым. Золотой цвет сиял, как солнце, белый был подобен сверкающему снегу, алый же напоминал цветущую розу. И каждый цвет зримо пребывал в другом, ибо когда я смотрела на золотой, то видела в нем белый и алый; когда же смотрела на белый, то видела в нем два остальных. То же самое происходило, когда взор мой обращался на алый. Так, каждый цвет был видим в другом и, однако же, отделен от него; и ни один не являлся взору прежде или после, не казался ярче или бледнее прочих, но во всех отношениях они виделись равными. И когда я устремляла взор ввысь, то не могла оценить длину и ширину стола; когда же смотрела вниз, не могла объять его глубины, ибо охватить его взором было невозможно.

И вот я увидела на столе книгу, которая сияла наподобие чистейшего золота и была раскрыта. Однако текст ее был начертан не чернилами: каждое слово в книге было живым и говорило само за себя, словно кто-то изрекал: «Сотвори то или это!». И едва слово произносилось, оно тотчас же воплощалось в деле. Никто не читал текста книги, но все, что содержалось в ней, зримо являло себя в этом столе и в этих цветах^{^[4]}.

Видение разворачивается в несколько этапов, отчетливо сменяющих друг друга. Сначала провидица видит на небе дом удивительной красоты и величия — небесный дворец. Внутри него стоит стол, а на столе лежит книга. Это книга божественного откровения, зримый образ Слова Божьего. Вокруг стола и книги провидице открывается сияние божественной славы. Это сияние являет себя как поток солнечных лучей, в котором струятся и переливаются три цвета. Они не разделены на отдельные области: напротив, каждый цвет пребывает в другом — три в одном и один в трех. Так взору открывается тайна Святой Троицы. На третьем этапе видения стол вновь предстает перед провидицей, окруженный сиянием, но теперь уже в бескрайнем пространстве. На столе по-прежнему лежит книга, сверкающая золотом. И здесь она чудесным образом подтверждает свою божественную природу: она написана не чернилами, но состоит из живых слов, которые звучат сами собой.

Каждое слово в этой книге живое; более того, оно не просто звучит само по себе — в нем заключен акт творения. Едва слово произносится, оно тотчас же воплощается в деле. Книгу не читают в привычном смысле, не расшифровывают букву за буквой; напротив, ее содержание раскрывается само собой, переливаясь цветами божественного покрова света. Здесь мы можем утверждать совершенно определенно: слово Божье выражает себя через цвет. Ибо все, что содержит в себе и являет книга божественного откровения, зримо предстает в этих цветах.

[1] Hildegard von Bingen, Scivias.

[2] Там же, 204-5.

[3] Там же, 214-15.

[4] Leben und Off enbarungen der heiligen Birgitt a von Schweden, ed. L. Claus (Regensburg, 1888), 368ff.

Pages: 1 2 3