Пэттон Хауэлл, Джеймс Холл
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Без тела
На следующий день я, уже один, сидел в палате Джеймса, настроенный общаться с ним так, будто он действительно мыслит. И начал задавать ему вопросы:
— Что ж, Джеймс, попробуем. Ощущаешь ли ты себя — даже в нынешнем состоянии — сознательным существом? У тебя есть мысли, а телесных ощущений нет, верно? Есть ли чувство, что ты идешь по совершенно темному проходу? Может, там не совсем темно, но света тоже нет. И нет никаких ощущений. Все, что ты точно знаешь — это то, что способен мыслить. Хватаешься ли ты за эти мысли, как утопающий за соломинку? Не боишься отпустить их?
Смерть! Джеймс, помнишь этот запах, из-за которого нос морщится от отвращения? Ох, как часто мы с тобой испытывали рвотные позывы при виде разлагающейся плоти и хотели отбросить это знамение бренности подальше. Мы знали, что плоти суждено затеряться в земле, и вскоре никто о ней не вспомнит. То, что мы бальзамируем тело и кладем его в гроб — всего лишь способ избежать мыслей о том, что и мы сами однажды его утратим. С чего это я заговорил о гниющей плоти? Так вот! Ты не знаешь, есть ли у тебя вообще тело и гниет ли оно. Джеймс, твое тело живо, просто ты этого не ощущаешь.
В этот момент меня осенило: помнит ли Джеймс, как его зовут?
— Ты — Джеймс Э. Холл, доктор.
Раньше я об этом не задумывался. Для меня было важнее, сохранится ли его разум. Сейчас он уже не такой человек, как мы. Его разум существует отдельно от тела. Но даже в таком странном виде разумного существования его истинное «я» все равно мыслит словами, которые имеют физическое происхождение, пусть связь с телом для него и потеряна. Могут ли слова по-прежнему существовать в его рассудке, когда его тело практически умерло?
Слова возникают в мозгу. Но с самого младенчества там постоянно живут и мысли, поэтому возможна речь. Затем слова передаются физически — через колебания воздуха голосовым аппаратом, написание на бумаге, печатание на компьютере. Мысли — то, что всегда порождает слова. Может ли разум без тела существовать так, словно мысли, имеющие материальное происхождение, превратились в нематериальный внутренний мир?
Теперь, когда мы с Биллом решили максимально постичь разум Джеймса, я пытался представить, как он бы повел себя в этой ситуации. Единственное, что у него осталось в живых — глаза, но и они просто бесцельно двигались. Очевидно, что управлять ими он не мог, но, возможно, слышал. Страшно ли ему оттого, что он утратил собственное «я», или оттого, что угасает без возможности общаться? Я и представить не мог, что он чувствует.
И сказал:
— Надеюсь, Джеймс, ты меня хотя бы воспринимаешь. Представляю, как нелегко тебе держаться. Я уверен, что ты жив, даже больше, чем считал раньше. Главное — пока ты оторван от всего и всех, не терять веру в себя. Не может такого быть. Уверен. Точно знаю, что твой разум по-прежнему жив. Жив! Вот же номер. Это переворачивает все с ног на голову. Мы всегда думали, что без тела существования нет. А вот ты существуешь даже без понимания того, что у тебя есть тело.
«Хорошо соврал, — подумал я. — Но что делать дальше?»
Убийство
Мы с Биллом вошли в палату; меня трясло. Было слишком холодно, поэтому я включил обогреватель.
Новость о том, что у Джеймса инсульт, быстро распространилась. Сюзи постоянно говорила по телефону и что-то объясняла — это было выше ее сил. К тому же палата была заполнена посетителями, обсуждавшими состояние Джеймса. Среди них были пациенты, коллеги и друзья. Мы с Биллом общались со всеми, с кем могли, чтобы снизить нагрузку на Сюзи.
Высокий худой мужчина серьезного вида — оказалось, это был терапевт — сказал:
— Насколько я понимаю, Джеймс согласен с нашей группой, что искусственное поддержание жизни с применением современных медицинских методов используется слишком часто для пациентов, находящихся в состоянии овоща.
Юноша рядом сбивчиво добавил:
— У меня прямо сейчас с собой текст результата голосования по эвтаназии в штате Вашингтон. Там написано: «Разрешается ли взрослым пациентам, находящимся в критическом с медицинской точки зрения состоянии, обращаться к врачу за помощью в прекращении жизни и получать такую помощь?» Вполне разумно и надежно, не так ли?
Было очевидно, что в воздухе витает невысказанное раздражение Джеймсом тех, кто больше всего от него зависел.
Синдром кошки без коры головного мозга.
Билл отвел меня в сторону и сказал:
— Они даже не смотрят на него. Они смотрят мимо его тела — друг на друга. И так орут, словно пытаются доказать, что Джеймса здесь нет. У них бы камень с плеч свалился, если бы он умер. И какое это оказывает влияние на его разум — если он все еще здесь? Для него в такой ситуации нет ничего хорошего. Если он не сделает себе хуже сам, ему помогут это сделать. Мысль о том, чтобы его умертвить, звучит все громче. И как он сможет этому противиться? Конечно, никто из них и не думает, что Джеймс еще способен мыслить.
Разговор у кровати продолжался.
Это выводило меня из себя. Я словно говорил только с Биллом, но все же повысил голос:
— Разве пациенты могут доверять свою жизнь докторам? Разве доктор точно спрогнозирует, сколько именно пациент проживет? Конечно нет. Мы все время ошибаемся. Никто не может сказать, смертельно ли ты болен. В среднем врачи делают прогнозы достаточно точно, но о том, сколько именно проживет конкретный человек, это ничего не говорит.
Ответили сразу несколько докторов. У кровати Джеймса шли разговоры, как будто его там вовсе не было. Ситуация все больше напоминала поминки. Я сказал Сюзи:
— Будь у Джеймса возможность говорить, он пришел бы в бешенство и обложил их всех на чем свет стоит. Продолжительная, не поддающаяся лечению боль — обычная причина для эвтаназии. Но, что бы Джеймс ни чувствовал сейчас, это явно не боль.
Билл ответил:
— В точку, Пэт. Считается, что врачи придерживаются принципа «Не навреди». Но вся практика эвтаназии направлена против жизни. Врачи говорят, что борются за жизнь, а на самом деле — убивают. В жизни хватает того, о чем мы даже не подозреваем.
Я продолжал делать вид, что говорю только с Биллом:
— Ты знаешь, что в Нидерландах уже двадцать лет действует закон, похожий на этот вашингтонский проект? Врачи в Гааге утверждают, что настолько привыкли убивать людей, что стали делать это даже без согласия пациента. Выдают заключение «смерть по естественным причинам» — и дело с концом. Гуманность — не гуманность, нужно учитывать этические аспекты. Убийство людей должно соответствовать нашему отношению к жизни в целом. Когда из профессиональной деятельности убираешь этику, добра не жди. Останется лишь безразличное убийство. Помни, что холокост начался с того, что нацистские врачи убивали людей с физическими отклонениями якобы из сострадания.
Из-за атмосферы в палате даже Билл, обычно прекрасно державший себя в руках, потерял самообладание и заговорил:
— Я знаю, что мы старались сделать все возможное для «кокаиновых младенцев», чтобы они выжили, чего бы это ни стоило. А теперь собираемся убить такого человека, как Джеймс, чей разум в полном порядке. Это что, слишком дорого или обременительно — поддерживать жизнь человека, который помог столь многим?
Пухлый розовощекий мужчина небольшого роста, доктор Херрер, вдумчиво поджал губы:
— Боюсь, что такое трудно вынести. Все это трагично, но работает в комплексе. С фактами нужно быть очень осторожными. Можно сказать, что у нас тут организм с отрубленной головой. Мыслительный процесс зависит от взаимодействия со всем телом. Разум — всего лишь другое название мозга. Если мозг не взаимодействует с телом, то и никакого разума тоже нет. Все очень просто.
Я ответил:
— Вы сталкивались с литературой по излучаемым мозгом волнам? Там говорится, что большинство мозговых клеток занято повседневными вспомогательными функциями — они просто поддерживают жизнедеятельность тела. Мысли же задействуют лишь ничтожный процент клеток мозга. Мнемонические схемы работают с мозгом иначе, чем все остальные процессы.
Лицо доктора покраснело:
— Прошу прощения, но я видел множество людей, чье психическое состояние было заметно лучше, чем у доктора Холла. Им предстояло прожить гораздо больше, чем ему, но, скажу вам, большинство из них все равно умерло. Я работаю почти без выходных, и у меня нет времени на праздные размышления.
Пожилая седая женщина-психиатр поддержала доктора Херрера:
— Хватит уже смущать людей. Я знаю, что Джеймс просил помочь ему уйти из жизни, если случится что-то, что помешает ему полноценно жить. Вот и все. Он этого хотел. Его семье тоже этого хотелось бы. Так действуйте!
Элегантная девушка, «особая» подруга Джеймса, сказала:
— Когда кто-то умирает, но никак не может умереть, это большая нагрузка для семьи и друзей. Когда не знаешь, сколько он еще проживет в таком состоянии, вынести это очень трудно. Как терапевт, занимающийся такими вопросами, вы же согласны со мной, доктор Херрер?
Тот кивнул, развернулся и вышел из палаты.
Сюзи сжала руку Пэттона:
— То, что вы сказали, услышали все. Разве это тактично?
— Не особо и тактично. Но почему мне это так нравится?
В палату вошла медсестра и попросила нас освободить помещение.
Передо мной стояла Сюзи и смотрела на меня своими чистыми карими глазами. Я сказал:
— Сюзи, прости. Кажется, я все усугубляю. Если бы я только мог поговорить с Джеймсом! Я пытаюсь встать на его место, вот только не знаю, где оно. Но оно же где-то есть?
Потусторонний мир
На следующий день я ходил возле кровати взад-вперед и говорил Джеймсу:
— Я пытаюсь представить твой разум без тела. Мне на ум приходит красная русская матрешка, похожая на твое тело, а ты, как обычно, шутишь сальные шутки. — Я наклонился над ним: — О, Джеймс, минутку, та матрешка, в образе которой я вижу твое бесплотное тело, только что рассказала мне отвратительную шутку: если посветить блондинке в ухо фонариком, ее глаза заблестят. М-м-м, смешно? Нет. Не знаю, как рассказать это так же весело, как умел ты. О чем это я? Я стараюсь быть в твоих мыслях, но не могу вспомнить ни одной шутки, кроме тех, что ты постоянно рассказывал.
Затем я продолжил:
— Самое интересное, что, как только я решил взбодрить твой разум, мне пришла в голову эта шутка. Хоть мы и не общаемся словами, я пытаюсь воздействовать на твой разум, мысля, как ты. Возможно ли такое? Думаю, да. Уверен, что шутка — результат нашего общения.
Той ночью мне приснился Джеймс в виде набора матрешек. Самой большой матрешкой был Джеймс, которого знали все, поменьше — Джеймс, которого знала Сюзи, еще меньше — Джеймс, которого знал Билл, и самой маленькой — Джеймс, которого знал я.
Когда я вернулся в больницу, сказал Джеймсу:
— Мы знаем, что твой разум по-прежнему здесь, хоть у тебя больше нет тела. Есть ли способ дать тебе второй шанс? Может, здесь, в доме смерти, тебе и не понравится. Но в наших интеллектуальных путешествиях нас с тобой заносило на разные неизвестные берега, да? Мне надо как-то проникнуть в твое сознание! Как в мифах про царство мертвых, где нельзя оглядываться. Нужно смотреть только вперед. Но я должен, просто обязан вернуться в твою жизнь.
Затем я добавил:
— Джеймс, меня к этому обязывает профессия. Слушай. Нам нужно проанализировать всю твою жизнь, чтобы понять причины инсульта. Твой инсульт — не болезнь. Это не инфекция и не какое-либо другое нарушение здоровья, которое можно «вылечить». Просто клетки мозга отмерли. К жизни они уже не вернутся. Каждый такой случай уникален и связан с тем, как проходила жизнь человека в целом. Выжить после такого — своеобразное перевоплощение, второе рождение работоспособности мозга. Твой инсульт — уникальная история твоей жизни. Мне нужно добраться до самого начала — до того момента, когда мы с тобой познакомились. И, может быть, нам удастся понять, как так получилось, что ты сейчас лежишь в больничной палате, а клетки твоего мозга отмерли.
Вернуться к началу: Упрямо преданный жизни