Тобиас Чёртон
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Богато иллюстрированное описание «мужа благой силы», учёного и мага, Элиаса Эшмола, основателя музея своего имени. Эшмол всегда был верен своим друзьям, своему королю, своему родному городу и призванию — и прожил счастливую, насыщенную жизнь, с честью выйдя из множества испытаний и достигнув успеха на множестве поприщ. Но как алхимику и мистику на излёте Ренессанса, в эпоху гражданских войн Англии, удалось достичь того, что горожане с уважением называли его «Наш Маг», а аристократы, академики и епископы гордились дружбой с мудрецом? Было ли то «искусство молчать» — или же глубокое знание планетарных влияний, или же, может быть, сам мир был на стороне благородного мыслителя, что одновременно крепко стоит на земле и устремлён ввысь?
Введение. Ex Uno Omnia
Двенадцать лет назад я ждал пересадку в Бирмингемском аэропорту, ожидая рейс на Гётеборг. С одобрения Яна Арвида Хеллстрёма, покойного епископа Векшё, я собирался начать готовиться к роли священнослужителя в Церкви Швеции. Эта поездка, как мне тогда казалось, должна была круто повернуть всю мою жизнь. Так и случилось. Вскоре я обнаружил, что ловлю такси, чтобы вернуться домой, в Личфилд, графство Стаффордшир. Когда водитель отпустил ручной тормоз, дверь в то будущее захлопнулась.
Примерно через неделю я уже сидел в Государственном архиве Личфилда, и, движимый загадочным для себя любопытством, перебирал всё, что удавалось найти о жизни уроженца Личфилда, Элиаса Эшмола (1617–1692). Мне давно известна небольшая памятная плита из камня, вмурованная в стену над офисом Ansons Solicitors на Бредмаркет-стрит, и я кое-что знал о роли Эшмола в истории розенкрейцерского движения XVII века; но эти сведения странным образом почти ничего для меня не значили. Я говорю «странным образом» потому, что, начиная с восьмидесятых годов, всерьёз занимался историей этого необычного движения. История движения розенкрейцеров — часть более обширной истории гностицизма, которая с конца 1970-х остаётся для меня главным исследовательским и духовным интересом. Как ни странно, я проходил мимо трудов Эшмола так же рассеянно, как и нынешние любители покупок проходят мимо его памятной плиты. Они не задерживаются и спешат на личфилдский рынок, который проходит трижды в неделю.
В нескольких шагах от дома, где родился Элиас Эшмол, покупатели и туристы едва ли пройдут мимо места рождения другого знаменитого уроженца Личфилда — доктора Самюэла Джонсона. Неустанный автор «Словаря английского языка» («Dictionary of the English Language») привлёк к себе всё внимание. Дом его рождения, в отличие от дома Эшмола, сам по себе музей, и Личфилд прославился как родина великого остроумца, сказавшего: «Кто устал от Лондона, тот устал от жизни». Но всё же Джонсон в 1776 году напоминал Босуэллу и о другом: «Сэр, мы, жители Личфилда, — град философов. Мы работаем головой, а простофили из Бирмингема трудятся для нас руками». Джонсон не уставал от Личфилда, скорее, он сам надоел Личфилду. Уже два столетия город пытается искупить эту поразительную недальновидность.
Должно быть, что-то пробудилось во мне на самом глубинном уровне, иначе трудно объяснить столь резкий поворот в моей жизни. К тому времени минуло уже четыре года с моего возвращения в Личфилд. Некоторые считают Личфилд подлинным духовным центром Англии. И, как напоминает масонская традиция: «в центре круга истинному Вольному Каменщику не дано ошибиться».
Элиас Эшмол находился в самом центре круга, сочетая в себе полимата, всесторонне развитого человека Возрождения и британского герметического философа в полном смысле слова. Он называл себя Английским Меркуриофилом (Mercuriophilus Anglicus), а современники называли его «муж благой силы». Если Элиас, тот самый «долгожданный» предвестник новых искусств и раскрытого знания, действительно стоял в центре круга, то он был везде и всем сразу. Как напоминает нам Николай Кузанский: «Бог — бесконечная сфера, центр которой повсюду, а окружность — нигде». Даже маг двадцатого века, Алистер Кроули, считал Эшмола святым Гностической Церкви. А я каким-то образом прошёл мимо него. Нельзя быть везде одновременно, не так ли?
Элиас оставался скрыт не только от меня. Он выпадал и из поля общепринятой истории. Мне нужно было понять, почему.
Эшмол был магом. Он жил в мире, где наука и магия всё ещё оставались служанками у религии и философии. Эта цельность уже трещала: «семья» рассыпалась на части. Вскоре наука покинет отчий дом и пойдёт своей дорогой, оглядываясь на своих проблемных «родителей» с холодным презрением. И всё же Эшмол стоит у истоков Королевского общества — предвестника того рокового размежевания — и остаётся в стороне от богословских распрей. Философия, которую он исповедовал, поднимает мысль выше этих споров — и он воспарял вместе с ней.
Великий человек
Современники Эшмола полагали, что он — великий человек. В их глазах его величие складывалось из нескольких качеств, но одно венчало все остальные.
Прежде всего, его слава держалась на поразительной учёности. Он был не просто дальновидным собирателем древностей и знатоком ботаники: перед нами настоящий «Форт-Нокс» знаний о цивилизации. Казалось, он знал — и по-настоящему ценил — каждый пласт истории Британии. Конечно, его интересы отнюдь не сводились лишь к Британии, и всё же он исполнял роль своего рода национального куратора. Вспомним: при Эшмоле не существовало ни Британского музея, ни Британской библиотеки. Эшмол создал первый в мире общественный музей, задуманный и выстроенный специально для этой цели, и именно он сейчас символизирует национальную библиотеку. Вот пример: Эшмол лично собрал печать каждого английского монарха — со времён Нормандского завоевания, а его поразительная коллекция монет вела к римским временам, и он дотошно изучил их происхождение и фон.
Кроме того, он, похоже, вызывал у множества людей — из всех сословий — живое чувство симпатии и восхищения. Король Карл II видел в Эшмоле не только носителя оккультного знания, но и пример той самой старой доброй честности — прямодушия и открытого взгляда. Ему доверяли и женщины. Антиквар Джон Обри назвал друга «муж благой силы», и точно теми же словами доктор Томас Браун когда-то говорил о кумире Эшмола — полимате и маге докторе Джоне Ди.
Характер Эшмола и его достижения были поистине велики. Он прожил свою жизнь с вниманием и тактом, с энергией, вкусом и рассудительностью — и с редким умением доводить начатое до конца. Он был живее, чем жизнь сама, и снова и снова преодолевал бесчисленные препятствия. Наделённый неистощимой творческой энергией, он словно бы двигался вперёд силой собственного внутреннего парадокса. Покойный биограф Эшмола, К. Г. Йостен полагал, что источник его величия скрывался во внутреннем напряжении противостояния светского человека и герметической души мистика, равнодушного к мирской суете. Освободив себя от нужды, он оставался удивительно щедрым и милосердным.
У Эшмола имелся ещё один козырь — спрятанный в широком бархатном рукаве, — и отсылка к Джону Ди передавала это полностью. Элиас оставался человеком Возрождения в эпоху, которая уже отступила от безграничных устремлений гуманистической философии прошлого. Его век всё явственнее ставил во главу угла земные ценности — кропотливый эксперимент и материальную выгоду. Труды Фрэнсис Йейтс высветили идеальный тип человека Возрождения — столь далёкий от своего пост-картезианского преемника. Фигура Мага стояла в центре и на вершине интеллектуальной, духовной и научной жизни той эпохи; мага, обладавшего безмерным гуманистическим, человеческим духом, который позволял ему использовать и земные блага, и могущественные небесные символы.
Несмотря на все риски, при жизни Эшмола образ Мага сохранял огромную притягательность — и для учёных, и для простолюдинов. О его силе свидетельствуют два столь непохожих друг на друга литературных примера: Просперо у Шекспира («Буря») и доктор Фауст у Марло. Прежде уточним значение самого слова magus.
Маг (The Magus)
Слово восходит к сословию магов, — жрецов, которые в разные эпохи служили советниками правителей древней Персии. Греческий историк Геродот около 450 г. до н. э. в своей «Истории» писал об их широкой власти и влиянии. Маги — философы, сосредоточенные на познании природы, которую мыслили пронизанной магической силой. Их искусство называли магикой (Magick). И каждый, кто видел рождественский вертеп, встречался и с образом мага — одного из волхвов.
Образ мага, владеющего древней магикой (я предпочитаю старинное написание, magick), менялся многократно — от дохристианских времён до самого зарождения западной цивилизации. Маг мог предстать жуликом, торгующим дешёвыми фокусами. Или — возвышенным посредником между землёй и звёздами. Он выступал и как верховный жрец, вызывающий демонов и призывающий ангелов. Порой он представал как глубокий мыслитель, астролог, алхимик, творец оберегов и прорицатель. А порой — как в легенде о Мерлине — почти сверхчеловеческий покровитель переменчивой британской истории, земной по своей сути, но следующей небесному предназначению. И в этой роли маг предстает истинным другом короля Артура — если бы только тот слушал его советы.
Герметический маг
В 1460 году в интеллектуальные круги Флоренции попало собрание герметических манускриптов, что вновь разожгли в сердцах философов стремление к ясному, точному и освобождающему знанию о бесконечном. Кто мы? Откуда? Какова наша судьба?
Мыслители Возрождения — Пико делла Мирандола, Иоганн Рейхлин, Джордано Бруно, Марсилио Фичино и Лодовико Лаццарелли — занялись изучением этих древних манускриптов, что приписывали единому автору — Гермесу Трисмегисту (т. е. Триждывеличайшему), древнему мистагогу и воплощению Тота-Гермеса, греко-египетского бога письменности, магии и красноречия. Рукописи в совокупности стали известны как «Герметический корпус» (Corpus Hermeticum).
Приверженцев этого учения называли герметическими философами или герметистами. Они верили, что возрождают древнее братство посвящённых. Многие источники сообщают, что ещё в Александрии времён Христа существовали общины герметистов. Современные исследователи — в частности, Рулоф ван ден Брук — полагают, что, самое позднее, уже во II веке они собирались для молитвы и сосредоточенного размышления в небольших герметических «ложах».
Такая традиция отличалась глубокой древностью и восходила к Египту; и оба этих факта придали герметизму в XV–XVI веках исключительный авторитет. К нему относились как к содержащему «незапятнанную», изначальную мудрость — ясное знание, посланное человечеству будущего из далёкой эпохи перед тем, как «всё пошло не так», и знание и языки разделились между собой, породив путаницу, разлад и острое чувство утраты. Это положение дел понимали как Герметическое Грехопадение Человека, а задачей герметического мага считали восстановление первоначального единства человека и Бога.
Такое восстановление воспринимали как второе рождение — раскрытие духовного ока и обретение нового бытия. Ключ к этому усматривали в достижении гнозиса, духовного знания, освобождающего мысль от уз материального восприятия. Ещё до Всемирного Потопа — символически сопоставленного с библейским — Гермес вкусил божественного нектара горнего мира и приобщился к боговдохновенной атмосфере Олимпа. Его пробуждённый ум вознёсся к поразительной ясности — словно к голубизне первозданного неба, к той поре, когда ликующие земля и космос пели единую песнь гармонии и надежды. Герметическое знание опьяняло — и опьяняет сейчас.
В 1650-е годы Элиас Эшмол стал именовать себя «Английский Меркуриофил» (Mercuriophilus Anglicus). Это произошло после противозаконной казни короля Карла I и в пору, когда Кромвель сосредоточил власть в своих руках. Меркурий (Mercurius) — латинская форма греческого имени Гермеса (Hermes). Божественного Меркурия, Гермеса, «отца всех философов» (pater philosophorum), почитали как покровителя алхимии. Этому древнему искусству Эшмол посвятил свои первые три книги. Меркурий, ртуть, считали ключевым элементом алхимических процессов: ни одно превращение не обходилось без скрытого меркуриального принципа трансформации. Гермес же был психопомпом, проводником и хранителем сего Искусства.
Алхимическую ртуть (alchemical mercury) не сводили к одному лишь химическому элементу. Парацельс говорил: «Ртутей (mercuries) существует столько же, сколько и вещей». Алхимическая ртуть, по мысли алхимиков, пронизывает всё сущее. Её понимали как сокровенное начало — творческую сущность космического целого (Pan, «Всё»), присутствующую во всём. Химическая ртуть (chemical mercury) лишь выявляет действие этого начала через свои необычные свойства. Меркурий (mercurius) же — термин, обозначающий более глубокий уровень, сам принцип изменения.
К своему тридцатилетию Эшмол утвердил за собой имя «Английский Меркуриофил», — и окружение без колебаний приняло его выбор. Сокровенный принцип, воплощённый в его жизни и трудах, несомненно усиливал — даже венчал — блеск его дарования. Трудно представить, чтобы подобное сочетание талантов сегодня способно захватить внимание наших интеллектуальных кругов. Впрочем, удивляться нечему: современные увлечения оказываются столь же «долговечными», как и пластиковая продукция Tupperware[1].
Мы не знаем, дошли ли эти сведения до широкой публики — или даже до самых близких к Эшмолу людей. Речь о том, что в 1653 году его «алхимический отец»[2], Уильям Бэкхаус из Своллоуфилд-парка, Беркшир, доверил ему тайну философского камня. Для алхимии этот камень значил столько же, сколько плутоний для специалиста по ядерным технологиям. Посвящение в тайные знания постепенно определило внутренний ритм жизни Эшмола. Он обрёл сокровенную цель.
Личфилд
Эшмол не замыкался в одном «эзотерическом». Он дорожил узами, что соединяли его с семьёй и местом рождения. Воспитанный в Личфилде, он не забывал, что родной город подарил ему первый свет жизни и образования. Ежегодно Элиас жертвовал беднякам Личфилда; сыграл ключевую роль в восстановлении Личфилдского кафедрального собора после разрушений, случившихся в период, когда город удерживали войска парламента. Он поддерживал независимый дух местного самоуправления — Города и Корпорации (City & Corporation).
Он часто возвращался из Лондона в Личфилд, помогал сохранить его старинные здания и дважды едва не занял место в Палате общин от Личфилда — города-графства, при явной поддержке горожан. Личфилд любил Эшмола; и сейчас у города достаточно причин хранить эту любовь. Родной край жил у него в крови и редко покидал его мысли.
Неудивительно, что сила, исходящая от места рождения Эшмола, отзывается в сердцах и гостей, и почитателей этого старинного города. Для некоторых эзотерически настроенных наблюдателей Личфилд — настоящий омфалос, внутренний центр Англии, скрытый источник тонкой духовной энергии. Эта его мистическая нота ощутимо глубже современных стремлений придать Личфилду вид удобного, ухоженного городка — тихого, аккуратного, привлекательного для новых британцев, ценящих комфорт и безопасность.
Нетрудно представить, что сказал бы Эшмол о «политкорректности». Он пережил десятилетие пуритан, запрещавших Рождество, театры и майские деревья. И после этого, скорее всего, напомнил бы, что природа остаётся природой, и ест саму себя на завтрак. Любая попытка противиться её законам под прикрытием «благих намерений» ведёт к одному и тому же. Человек стремится подчинить природу абстрактным моральным или политическим схемам — и неизбежно напрашивается на ответ, сродни Потопу, который смывает очередную человеческую глупость. Девиз Эшмола Ex Uno Omnia означает: «Из Единого — всё». Он призывает искать вдохновение в самом источнике, а не в производных.
Магия означает действие вместе с природой.
Эшмол искал Камень. Краеугольный камень, где сходятся материальное и духовное. Камень-огниво, чья искра рождает свет. Камень-основание, отверженный миром. Философский Камень, превращающий свинец в золото. Камень-чужестранец, что пал с небес в земное изгнание, — друг рода людского. Он отдаёт свою кровь за всех. Но что представляет собой само человечество? Не слепой ли это нищий, просящий подаяния и беспомощно сидящий у дороги, что ведёт к жизни? Эшмол чувствовал себя близким к тем немногим, кто мог подняться и сказать: «Встань и иди. В тебе скрыт Камень, упавший со звезды. Найди его — и узришь чудо».
Конрад Йостен[3]
Новая биография многим обязана фундаментальному труду Конрада Йостена (1912–1994). Пять томов, в которых он собрал дневники Эшмола, его автобиографические записи и сопутствующие материалы, вышли в Издательстве Оксфордского университета (Oxford University Press) в 1966 году. Эти книги всегда останутся подлинными шедеврами изучения наследия Эшмола.
В 1949 году Йостен разгадал шифр Эшмола, и все его публичные и частные действия осветил новый свет. Этот свет осветил и дальнейший путь доктора Йостена. Он возглавил Музей истории науки и работал там с 1950 по 1964 год, пока болезнь жены не вынудила его уйти. Музей размещался в так называемом «старом здании Музея Эшмола» — в его первоначальном расположении на Брод-стрит в Оксфорде.
Йостен глубоко привязался к этому месту. Говорили, он произносил «мистер Эшмол» так, словно они жили на одной лестничной площадке. Из всех людей, о которых мне известно, только он тянулся к Эшмолу с пылом, близким тому, который испытал я сам.
Йостен был выдающимся человеком, а его жизненный путь по нынешним меркам — исключительным. Он учился в университетах Женевы, Фрайбурга и Бонна. В 1934 году вступил в подпольную оппозицию Гитлеру и его культу. В 1935-м оставил в Германии юридическую карьеру — «потому что закона больше не существовало». Тридцатого июня 1934 года он собственными глазами видел «Ночь длинных ножей». В тот день арестовали вице-канцлера Франца фон Папена, а большинство его сотрудников эсэсовцы зверски убили прямо у рабочих столов.
Случай спас ему жизнь, и он скрывался, пока чистки не стихли. В 1943 году снова ушёл в подполье; затем бежал в Париж и незадолго до конца войны вернулся во Франконию. Его жизнь — как и жизнь Эшмола — легко легла бы в основу яркого, захватывающего фильма. После войны в родном Нойсе он возглавил трибунал по денацификации. В 1948 году уехал в Оксфорд и начал работать с рукописями Эшмола в Бодлианской библиотеке. Через два года занял должность куратора Музея истории науки. В 1951 году его избрали членом Брасенос-колледжа — чести, которой удостаивались и Элиас Эшмол, и автор этой книги.
В 1961 году Йостен стал членом Общества антиквариев. В 1968-м Оксфордский университет присудил ему степень доктора литературы и звание почётного куратора (curator emeritus). Некролог в «Th e Times» от 16 июля 1994 года писал, что Йостен отличался склонностью к мистике и разделял часть убеждений Эшмола. Автор некролога отмечал, что его мировидение уходило корнями в традицию Возрождения. Он воспринимал своё место во вселенной как часть упорядоченного мира, в котором, впрочем, ощутимо присутствие сверхъестественного.
Шагать по следам фигуры такой величины непросто для меня, составляющего новую биографию, и начинаешь задумываться, могу ли я справиться с этой задачей. Я могу найти утешение в мысли, что сам Эшмол был источником и магнитом, что всколыхнул наш общий интерес. В моём случае к работе подтолкнуло долгон отсутствие внимания к такой величественной фигуре. Эта книга завершает двенадцать лет работы над проектами, связанными с Эшмолом. Среди них — краткий биографический очерк, реконструкция его масонского посвящения и документальный фильм о его жизни (A Mighty Good Man, Elias Ashmole and the Initiation, Dragon Films, 2002).
Первый том исследования Йостена представляет собой обстоятельную биографию Эшмола. В её основу лёг обширный корпус материалов, который Йостен расположил в хронологическом порядке, а подробные комментарии к ним вынес в последующие четыре тома. Его сдержанный и вдумчивый подход исключал дерзкие предположения — хотя иногда проскальзывают тонкие намёки — и полностью избегал сенсационности, к которой легко склоняется менее аккуратный автор. Йостен не стремился создать популярное жизнеописание.
Я надеюсь, что, излагая жизнь Эшмола, сумел сохранить верность не только тому, что разожгло во мне вдохновение и интерес, но также и высоким стандартам учёности, серьёзности и внутренней порядочности, которые задал Йостен. Моей задачей стало открыть Эшмола более широкой, неакадемической читательской среде и вместе с тем внести небольшой вклад в научные обсуждения, посвящённые его наследию.
Такое намерение таит в себе риск оказаться между двумя, весьма далеко поставленными стульями. Круг знаний, на который опирается современный «образованный неспециалист», значительно сузился по сравнению с тем, что имелось сорок лет назад. В то же время интерес к истории вырос, а увлечение паранормальным, похоже, остаётся неизменным.
Сюжеты о прошлом нередко собирают большую аудиторию на общенациональном телевидении, хотя подача бывает настолько грубой и поверхностной, что специалисту становится стыдно смотреть. И всё же связь между популярным знанием и серьёзным исследованием нужно поддерживать, иначе разрыв окажется непреодолимым. Подобный разрыв — а многие издательские дома уже относятся к нему как к норме — обессмысливает те возможности общения, которые открывает наша эпоха. Сам Эшмол сделал свой Оксфордский музей открытым для публики за три столетия до того, как «всеобщий доступ к высшему образованию» превратился в предмет политических игр.
За годы, прошедшие после выхода труда доктора Йостена об Эшмоле, исследования в смежных областях — розенкрейцерских учениях, гностицизма и масонства — развернулись куда шире, чем предполагали прежние авторитеты. Темы, которые сорок лет назад казались запретными для рационального анализа, теперь вошли в поле зрения серьёзных учёных. Они стремятся смести паутину и пыль мистификаций с полок исследования эзотеризма. Для автора было честью использовать новейшие исследования при анализе жизни Элиаса Эшмола и его места в общей истории британского и континентального герметизма.
Британские исследования этого периода (за редкими исключениями) до самого недавнего времени заметно уступали немецким, нидерландским, итальянским и французским работам о герметическом движении. И вместе с тем исследователи континентальной Европы нередко обходили вниманием те богатства, что скрыты в британской традиции. Надеюсь, эта биография позволит европейским коллегам заново осмыслить место Элиаса Эшмола в истории.
Кроме того, исследования в Личфилде — городе рождения Эшмола — обнаружили новые рукописные материалы о восстановлении города после Реставрации короля Карла II в 1660 году. Эта тема долго занимала Эшмола. Шестнадцать лет, прожитых мной в Личфилде, раскрыли множество деталей его привязанности к родным местам и особенностей семейных связей. Я прошёл его стезями, хоть и не в его обуви. Это чувство близости отразилось и в новой композиции этой биографии.
Перед вами фотобиография — жанр, который, надеюсь, со временем станет более распространённым. Многие жизнеописания страдают от бедности иллюстраций — чаще из-за издательских затрат. Современные технологии дают куда более увлекательный союз текста и изображения. Если каждая фотография рассказывает историю, читатель получает двойную пользу от исследования и разделяет часть авторского удовольствия, идя по следу героя: своего рода визуальная археология. Уверен: сам Эшмол, любивший зарисовывать памятники и места своих занятий, весьма одобрил бы такой способ. Возможности развивать более выразительный документальный подход к созданию книг, как мне видится, практически безграничны.
Вот те немногие основания, которые позволяют мне отважиться на новую биографию Эшмола — если не считать ещё одного. В некоторых кругах вошло в моду — возможно, с тех пор как в 1994 году не стало Йостена — принижать вклад Эшмола в историю британской учёности. Йостен такого отношения не потерпел бы. Причин, которые могли привести к этой тенденции, несколько.
В истории науки укоренилась тенденция отодвигать в сторону оккультные и магические исследования, сопровождавшие рождение «новой науки» в XVII веке. Эшмол мешает привычному разделению эпох знания. Перед нами маг эпохи Возрождения — и в то же время рациональный математик и один из основателей Королевского общества. Он создаёт историческое неудобство. Его эзотерические интересы позволяют недоброжелательно настроенным исследователям возможность тихо стереть его фигуру с общей картины. Иными словами, в логике современной истории науки Эшмол вполне мог продвигать материалистическую науку, но предпочёл остаться в мире герметизма; выходит, он «опоздал на поезд прогресса». Впрочем, неужели он и вправду выпал из числа «игроков» — разве не разумнее видеть в нём творца новых научных принципов, сродни Ньютону?
Подобное положение дел я и рассматриваю в этой биографии, задаваясь вопросом: не получила ли бы наука нечто существенное, если бы герметические идеи были бы поняты в полной мере? Современный интерес к духовному измерению, похоже, только подчёркивает важность этой темы. Тем временем некоторые историки науки размахивают чем-то, что и на волшебную палочку не похоже. Стоит им заметить представителей движения нью-эйдж, как сразу раздаётся крик: «Суеверие!». Профессор-рационалист Льюис Уолперт, биолог, однажды демонстративно осенил меня крестным знамением возле салона Жана Гимпеля в Лондоне — в насмешливой «самообороне» от духовных влияний. Интересно, не обвешается ли он чесноком, завидев здание масонской ложи. Новая инквизиция обходится без дыб и костров. Ей вполне хватает насмешки и молчаливого презрения.
Надеюсь, эта биография своевременно напомнит о величии — и, в ретроспективе, о силе — удивительной жизни Эшмола. Хочется верить, что Конрад Йостен увидел бы в этом труде ценность. В нём многое восходит к его собственному поиску добропорядочности и смысла в духовно опустошённом обществе.
[1] Tupperware — американский производитель пластиковой посуды. (прим. пер.)
[2] Пути гнозиса: мистико-эзотерические традиции и гностическое мировоззрение от древности до наших дней. Сб. материалов международного научного симпозиума (10–13 апреля 2013 г., Москва / Отв. ред. С. В. Пахомов. — СПб.: РХГА, 2014. стр. 39. (прим. пер.)
[3] Полное имя — Конрад Герман Губертус Мария Аполлинарис Йостен (Conrad Hermann Hubertus Maria Apollinaris Josten). (прим. пер.)