Тобиас Чёртон
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Глава первая. Грядущий
В марте 1604 года астроном Иоганн Кеплер увидел новые светила в созвездиях Змееносца и Лебедя. В ту эпоху астрономия и астрология тесно переплетались. Кеплер, как и многие континентальные звездочёты, воспринял такое знамение среди небесных тел как некий знак от Архитектора Вселенной.
Сам Кеплер ожидал крупных политических перемен и допускал возникновение нового религиозного течения. Другие мыслители говорили о начале новой эпохи — вплоть до пришествия Золотого века. Распространённое убеждение той поры говорило о том, что Золотой Век будет предшествовать завершающему свёртыванию свитка земной истории. Перед духовно страждущими и ищущими истины откроется последний поток знания — и божественного, и естественного. Люди всё чаще размышляли о конце старого мира — и о рождении нового.
Пока лучшие умы Европы пытались постичь смысл небесных знамений, высокопоставленные придворные королевы Елизаветы I отправили письмо в Личфилд, графство Стаффордшир. Елизавета в те дни стремительно приближалась к последнему году своей земной жизни. На сохранившейся надписи к письму значилось следующее: «Сие письмо вручено господину бейлифу[1] Эшмолу Джоном Суинфеном, джентльменом, в Тамуорте, в субботу, четырнадцатого дня октября»[2].
Господин Эшмол, градоначальник Личфилда, едва ли обрадовался содержанию письма. Высокопоставленные придворные Елизаветы сочли нужным обратиться к корпорации Личфилда с требованием передать право на аренду древнего городского владения и манор тринадцатилетнему сыну покойного графа Эссекса. Сам граф — некогда любимый и властолюбивый фаворит королевы — зашёл слишком далеко, поднял мятеж и в конце концов лишился головы[3].
В более счастливую пору, за семь лет до своей встречи с топором палача, граф Эссекс получил от королевы подарок. В 1548 году епископ Личфилда Сэмпсон передал манориальные права на Личфилд городу и его корпорации; само же право сдачи в аренду перешло короне. В 1597 году королева Елизавета пожаловала это право графу Эссексу и его сыну — до конца их жизни. Оно позволяло им получать ренту и налагать повинности. Раньше эти поступления шли в казну городской корпорации. Бейлиф Эшмол был вынужден уступить это право, чтобы обеспечить доходом сына графа.
Такое распоряжение доходами шло наперекор всему укладу Личфилда: город долгие годы добивался хотя бы частичной независимости от церковного контроля. Более полувека Личфилд пользовался статусом графства, имел собственного шерифа и корпорацию из двух бейлифов и двадцати четырёх членов совета. Воля королевы оставалась источником всех свобод — противиться ей не смели. Причудливым переплетением обстоятельств жизнь покойного графа Эссекса и его сына отозвалась самым неожиданным образом в судьбе семейства Эшмолов с Уименс-Чипинг (Women’s Cheaping) — маленькой улочки у подножия башни церкви святой Марии, в самом центре города.
Семья Эшмолов
Томас Эшмол, старший бейлиф и градоначальник Личфилда, воспитал двух сыновей. Его старший сын Томас шёл по отцовской стезе — служения городу. Младшему сыну, Саймону, родившемуся в 1589 году, приходилось искать свой путь — задача, знакомая многим вторым сыновьям. Между Саймоном и покойным графом Эссексом имелось нечто общее — если не считать аристократической привилегии, даровавшей графу встречу с топором, а не с петлёй в последние минуты его жизни.
Эшмолы происходили из йоменской среды — из того крепкого слоя свободных землевладельцев, который считали опорой Англии. И всё же Саймон, как и граф Эссекс, поддавался необузданным порывам, к деньгам относился расточительно и нередко впадал в безрассудный оптимизм (когда не погружался в глубокую хандру). Он поддавался соблазну заморских военных походов, тщетно ища личной выгоды. Похоже, Саймон был из той породы людей, которые всё норовят начать заново, но ни одно начатое дело не доводят до конца. Он служил под началом Эссекса в его злополучных экспедициях в Ирландию и Нижние Государства (Low Countries). Такие походы начинаются громкими обещаниями, а заканчиваются оправданиями. Военные неудачи Эссекса вбили непреодолимый клин между ним и королевой, хотя он заявлял, что боготворит её.
В двадцать восемь лет, на двенадцатом году правления[4] преемника Елизаветы, Якова Стюарта[5], у Саймона Эшмола родился сын. Его жена, Анна Эшмол (в девичестве Боуйер), больше не познала материнства, и 23 мая 1617 года навсегда осталось в её памяти особенным днём. Крещение состоялось в церкви Святой Девы Марии, всего в нескольких шагах от дома Эшмолов — через улицу Уименс-Чипинг. На самом обряде произошло примечательное событие. Когда настоятель спросил, какое имя дать мальчику, крестный младенца Томас Отти, ризничий собора, словно внезапно получил откровение.
— Элиас! — объявил Отти.
Присутствовавшие искренне изумились. Первенцу обычно давали имя отца или деда — таков давний обычай.
Дом, где родился Элиас Эшмол, на Бредмаркет-стрит в Личфилде; прежнее название улицы — Уименс-Чипинг
Памятная табличка на доме, где родился Элиас Эшмол
Задняя сторона дома, где родился Элиас Эшмол
В этой истории о том, как Элиас Эшмол впервые появился на сцене мира, слышится библейская нотка. Имя младенца в тот миг превозмогло семейный обычай, будто ниспосланное свыше. А то, что оно сорвалось с уст священнослужителя, только придало больший вес неожиданному возгласу. Никто не возражал. Так и нарекли ребёнка: Элиас. Трудно сказать, присутствовал ли отец на крещении. Не стал ли этот день тихой победой для матери, прошедшей через немалые испытания? Теперь ей предстояло иметь дело лишь с одним Саймоном Эшмолом. А кто знает — возможно, её мальчик оказался той духовной наградой, что принесла утешение после всех перенесённых мук.
Имя «Элиас» не относилось к числу тех, что привлекают одним лишь приятным звучанием. Для читавших Писание людей оно напрямую отсылало к пророку Илии, который занимал особое место в религиозной мысли эпохи Эшмола. Этот пророк на протяжении не менее чем шестнадцати веков оставался одной из ключевых фигур апокалиптических преданий и пророчеств. Илию воспринимали как того, кто должен прийти в конце времён — «грядущего», «ожидаемого».
По всей Европе ходили пророчества о том, как Илия Художник[6](Elias Artista) вернётся на землю, чтобы открыть предмессианскую эпоху естественного откровения. Новые искусства и науки достигнут своей полноты под покровительством того, кто некогда покинул этот мир на огненной колеснице. Вернувшись в славе, он принесёт новое сияние космического света. Этот духовный огонь вдохновит верующих земли перед окончательным завершением земной истории.
Когда Сам Христос спросил учеников, за кого его принимает народ, они ответили:
«Другие же — за Илию» (Мк. 8:28).
Такое бремя чаяний велико для нежного младенца — каким бы крепким он ни стал со временем. Не меньше удивился и сам Томас Отти: его возглас поразил и его, и всех, кто присутствовал на крещении. Позднее Эшмол назовёт случившееся «необычайным порывом Духа». Крестный мог и не понимать, почему именно ему довелось назвать ребёнка новым именем, но Элиас со временем ясно осознает скрытый в нём смысл. К. Г. Йостен писал об Илии Художнике как о «великом алхимике, которому суждено преобразить и обновить мир своим искусством»[7]. Это знание Эшмол глубоко сохранил в себе. С самого начала жизнь Элиаса Эшмола окутывала тайна.
Истоки становления
Энтони Вуд (1632–1695), описывая оксфордских выпускников уже после смерти Элиаса, утверждал, что Эшмол — «самый выдающийся знаток и исследователь редкостей, какого Англия когда-либо знала или о каком читала. Uxor Solis обосновалась у него в сердце, и в недра его души великий Бог вложил сокровища всякой мудрости и знания»[8].
Uxor Solis[9] — латинское обозначение Луны, или Минервы, богини, покровительствующей искусствам и наукам. По словам Вуда, Она жила в нём.
Саймон Эшмол — сын влиятельного человека в городском управлении Личфилда. Был ли он домашним тираном, сурово обходившимся с близкими? Достоверных сведений нет. Друг Элиаса, астролог Уильям Лилли (1602–1681), оставил потомкам любопытный — хотя и досадно краткий — очерк о его родителях. По словам Лилли, Саймон «крайне меланхоличен», «человек немногословный и не питавший тёплых чувств к супруге». По его же описанию, он отличался «тяжёлым нравом и жестокостью, легко вспыхивал или становился мрачным». Лилли добавляет, что Саймону «довелось пережить немало несчастий»[10].
Слова самого Эшмола об отце служат наглядным дополнением к версии Уильяма Лилли, который, судя по всему, опирался и на рассказы самого Элиаса. По его признанию, отец был человек «честный, воспитанный и доброжелательный к людям; и всё же из-за неумелого ведения дел он стал настоящим врагом для себя и своей несчастной семьи»[11]. Из этих слов проступает образ человека внутренне смятённого, но внешне крепкого и сильного. Перед нами — то, что сегодня назвали бы «травмированным ребёнком», остро нуждающимся в отцовской любви и признании. Но кого изображает этот портрет — самого Элиаса или его отца?
Брат Саймона Эшмола перенял обязанности в городском управлении, которые Томас-старший получил от городской корпорации. Оба Томаса занимали пост бейлифа не меньше семи раз — об этом пишет Говард Клейтон в своей книге «Старый верный город: Личфилд в эпоху гражданских войн» («Loyal and Ancient City: Lichfi eld in the Civil Wars»). Клейтон также даёт представление о прямоте и открытом нраве семьи Эшмолов, вышедшей из числа йоменов и со временем укрепившихся в городе как седельщики. Верховая езда требовала достатка, и бедняки лошадей не держали. Кожевенное дело занимало заметное место в экономике Личфилда, а Saddlers’ Company возводила своё основание ко времени правления Эдуарда I.
Когда Элиасу исполнилось шесть, его дед, Томас Эшмол, успел побывать шерифом, младшим бейлифом и дважды старшим бейлифом — фактически городским главой. В маленьком Личфилде он слыл фигурой заметной и влиятельной. Томас состоял и в цехе сапожников (Company of Corvisors), а сохранившиеся записи сообщают, что 8 мая 1626 года (Элиасу тогда было восемь) его оштрафовал на один шиллинг Джон Уорд, вероятно мастер цеха, за неявку на собрания. Томас такого взыскания не стерпел. Запись отмечает, что он «публично обругал Уорда, назвав его сапожничьим шутом». За этот выпад Эшмолу назначили ещё три шиллинга и четыре пенса штрафа.
Неясно, кто именно — дед Элиаса или его дядя — более всего отличался столь вспыльчивым нравом. Судя по всему, он был присущ обоим.
Перед нами вырисовывается род гордый и независимый по духу.
Дом, в котором родился Элиас Эшмол, на Бредмаркет-Стрит в Личфилде, сохранил черты постройки XVII века. В то время дом находился во владении Эшмола. Резная панель висит над камином на первом этаже; на ней обозначена дата — 1666 год
Хотя оба Эшмола имели солидный вес в местной политике, нетрудно понять, почему отец Элиаса проводил столько времени вдали от Личфилда, служа в составе английских войск. В самом городе для его боевитого нрава оставалось слишком мало пространства. Искал ли Саймон Эшмол свое героическое призвание или устал жить в тени брата? Невозможно определить, избрал ли он воинскую стезю, чтобы забыться, или чтобы окутать себя ореолом славы. Его меланхолический склад допускал обе возможности. В этой биографии ощутим след несбывшейся судьбы — сына, который, возможно, задавался вопросом, нужен ли он кому-нибудь, кроме самого себя.
Как писал великий швейцарский психолог Карл Юнг в 1929 году, размышляя о жизни Парацельса (1493–1541), алхимического предшественника Эшмола:
Ничто не оказывает такого сильного душевного влияния на среду человека, особенно ребенка, как непрожитая жизнь его родителей[12].
Легко предположить, что Элиас, болезненно переживая бесконечные невзгоды отца, прежде всего осознал, насколько для честолюбивых замыслов важна прочная социальная опора. А после в нём вспыхнули собственные амбиции — желание реализовать потенциал, затонувший в отцовской меланхолии. Его будто подталкивала неосознанная потребность «исправить» отцовскую неудачу. Разве сын не стремится оправдать отца, в котором сомневаются?
Эшмол знал, что его отец отличался «доброжелательностью к людям». Он тут же отмечал, что из-за «неумелого ведения дел» тот стал настоящим врагом для себя и своей «несчастной семьи». Сколько ночей, полных слёз, стоит за этими словами? Стал настоящим врагом…
К этому прибавлялась и характеристика Лилли — «жестокий и страстный человек», кто принимал неверные и поспешные решения. Можно представить, как Элиас сталкивался с его внезапными вспышками подавленных чувств — то в побоях, то в резких словах, о которых отец, возможно, так и не пожалел.
Чутким, тонко воспринимающим мир ребёнком рос Элиас Эшмол. Его мать происходила из благородного рода. Должно быть, с ранних лет его заботили глубины человеческой личности и тайные истоки сил, направляющих человеческие устремления. Интерес к этим вопросам тянулся через всю жизнь и проявлялся в любви к астрологии, в уникальных записях его сновидений (как отмечал Юнг, изучавший их)[13] и в изобилии социальных добродетелей.
Элиаса глубоко занимала трансцендентность, и ключ к ней он видел в знании. Его напор и целеустремленность выросли из семейных черт, но он не позволял им оборачиваться слабостью и уравновешивал их сообразными добродетелями — сосредоточенностью, терпимостью, благоразумием, добрым нравом и рачительностью. От обоих родителей он унаследовал честность и прямоту, и они сослужили ему хорошую службу. Из глубин собственного «я», которые он, возможно, открыл через невыразимую, глубокую личную боль, восходили свет гнозиса и стремление к трансцендентности. В этом — сущность мистической алхимии: воспринять тёмную материю и преобразить её в свет.
Мать Элиаса
При всех своих недостатках воинственный и неудачливый искатель приключений Саймон Эшмол всё же удачно женился. По словам сына, Анна Эшмол (Боуйер) была:
Рассудительной, сдержанной, предусмотрительной женщиной [её муж ничем подобным не отличался], и с великим терпением переносила все испытания, выпавшие на её долю. Родители дали ей хорошее воспитание, и она прекрасно владела иглой — качество, которое (учитывая расточительность моего отца) не раз сослужило ей добрую службу. [Личфилд насчитывал десятки портных.] Она отличалась начитанностью в богословии, истории и поэзии и неустанно вливала в мой ум столько религиозных и нравственных наставлений, сколько мои юные годы могли воспринять. Моих промахов без исправления она не оставляла никогда, неизменно добавляя строгие выговоры и толковые поучения в придачу[14].
Очевидно, мать не желала, чтобы потом кто-нибудь вздохнул: «Каков отец — таков и сын».
Замужняя жизнь Анны, должно быть, превратилась в постоянное усилие удержать семью от падения, к которому вёл её незадачливый муж. Она справлялась на удивление блестяще, внушая сыну главное жизненное правило: уметь ладить с теми, кто сумел выгодно устроиться в мире, и при этом сохранять собственное суждение, оставаясь сдержанным и честным перед собой.
Нет основания сомневаться — мать Элиаса защищала мальчика от самых тяжёлых вспышек отцовского гнева; нужда и общая атмосфера их дома лишь обостряли такие моменты.
После её смерти от чумы в июле 1646 года Элиас сказал: «она пользовалась уважением у известных людей, с которыми была знакома; с соседями жила в мире и дружбе и оставила после себя доброе имя. Она была поистине благочестивая и добродетельная женщина»[15]. Каждая строка этой краткой похвалы отмечает внутреннее напряжение, которое проявлялось в бурном потоке жизненного пути Элиаса Эшмола.
Он устанавливал свои собственные отношения с миром на тех условиях, которые считал для себя приемлемыми. Понять, что именно побуждало его придерживаться именно этих условий, ему удалось не сразу, но в становлении этого удивительного человека ощутимы противоречивые устремления, глубоко укоренённые в его натуре.
Когда К. Г. Йостен писал для Oxford University Press (1966) фундаментальную биографию Эшмола, он стремился говорить о величии Элиаса не языком его современников — с их акцентом на «учёности и силе ума». Он хотел уловить в нём иной масштаб. Для Йостена величие Эшмола заключалось в том, что течение его жизни содержало и выражало глубокую внутреннюю двойственность и находило в ней опору. Элиас сумел стать полновластным хозяином собственного внутреннего мира. В постфрейдовском академическом кругу коллег Йостена это считали единственным подлинным «героическим сценарием».
Тихие радости созерцания и уединённых занятий, присущие его натуре, постепенно стали главной движущей силой. Добившись прочного положения и той известности, о которой мечтал в юности, он всё же не занял в мире столь высокое положение, которое мог бы. Сильнее говорил в нём герметический философ, чем человек земных устремлений и нужд[16].
Возможно, в детстве и юности Эшмол слишком тесно соприкасался с земной стороной жизни. Йостен при этом ясно ощущал силу его устремлений — в них слышался загадочный, отчётливо неземной оттенок.
Мистический порыв не достигал такой силы, чтобы совершенно вырвать его от мирской суеты. Он колебался между идеалами мага, гениального учёного и человека светского круга. Если тайна великой личности действительно рождается из напряжения, возникающего при устойчивом сосуществовании в одном человеке качеств и стремлений, которые кажутся несовместимыми, то здесь, похоже, и лежит ключ к пониманию его величия среди современников[17].
Возможно, таков ключ к его жизни — для нас, но не для его современников. Жизнь и характер Эшмола сегодня представляются подходящим для нашего времени примером. В его истории мы отчётливо видим, как можно примирить неприглядные стороны приземлённой жизни (которые теперь составляют почти непреодолимую стену свидетельств) с духовным устремлением пробуждённого человеческого ума. То есть — нашу потребность держаться реальности и одновременно стремиться к тому, что выходит за её пределы. Жизненный путь Элиаса в этом смысле служит и примером алхимической, духовной жизни, и доводом в её пользу.
Но задолго до того, как Эшмол стал герметическим философом, взыскующим вознесения земного к небесному, он уже был состоявшимся антикваром. Чтобы понять исток этого устремления, нужно взглянуть не только на его внутренний поиск собственной идентичности — почти неизбежный на фоне отцовской отчуждённости, но и на сам Личфилд, и, снова, любимую им, строгую и на редкость рассудительную мать. Анна Эшмол — та, кого прислуга в художественной прозе эпохи Эдуарда VII назвала бы «настоящей леди».
Анна Боуйер, дочь Энтони Боуйера, горожанина и торговца сукном из Ковентри, жена Саймона, седельщика из Личфилда, происходила от Ричарда Лесника, или Ричарда Ловчего, известного также как Кривой Дуб. По «Книге Страшного суда» (или «Книге Судного дня»)[18] 1086 года Ricardus Forestarius, или Venator, или Chenelware, владел Биддалфом, Кнайперсли и Биддалф-Муром — землями, дарованными королём. Все эти территории лежали в пустошах Стаффордшира, в тридцати с лишним милях к северу от Личфилда. Дикими пустошами на границе с Чеширом были владениями самых влиятельных лордов графства.
Сын Лесника — Ормус ле Гидон, по прозванию Вяз (the Elm), («знаменосец»), женился на дочери нормандского шерифа Стаффорда. Возможно, Ормус был тамплиером. От его детей — Роберта, Эдварда, Томасины, Алюреда и сэра Томаса Бидульфа — тянется почти полутысячелетняя линия стаффордширского землевладения. Через браки род соединился с родовыми ветвями де Одли, де Кнайперсли, де Вердунов, де Гресли, Мейнворингов, Бидульфов, де Венаблсов — и с семьёй Боуйеров, вошедшей в линию, восходящую к Алюреду де Кнайперсли, сыну Ормуса ле Гидона.
Анна Эшмол не видела причины скрывать от сына историю своего рода. Мальчик рос в атмосфере, освящённой древностью и тайнами. Всю жизнь Эшмол собирал и исследовал родословные. Его притягивали потоки истории — открытые и скрытые, уходящие в глубь веков. Он любил прослеживать явления до их истока. В нём сочетались стремление сохранять, охватывать целое и внимательно всматриваться в частности; каждая деталь имела для него смысл. Он дорожил тем, что исчезало, тем, что оставалось скрытым, тем, что понемногу уходило из исторической памяти. Он создал с большой точностью многие сотни рисунков английских памятников и сохранил десятки надписей, которые в ином случае исчезли бы. Именно благодаря его решительному, настойчивому стремлению сохранять, его собственные труды теперь хранятся в Бодлианской библиотеке и в Музее Эшмола в Оксфорде.
Эшмол остро чувствовал поступь истории — и невежество людей, готовое стирать наследие прошлого. Приобрела ли эта страна больше, чем Исав[19], когда променяла свою душу на «чечевичную похлёбку» — на сиюминутную выгоду?
Вероятно, рассказы о древних родах, которые он слышал от матери, подсказали Элиасу мысль о том, что мы — части единого древа; что «ныне» не имеет собственной длительности: всё, что есть, уже свершилось. Мы — преходящие лики разворачивающегося целого; всё заключено в семени. Его развёртывание и составляет время — действие судьбы, случая и Промысла.
Его девизом было: Ex Uno Omnia — «из Единого — всё». Эшмол отнёсся бы с осознанным презрением к «модерну» и к его отпрыску — «постмодерну». Скорее, мы все — части живого древа, чьи корни питают нас живительным соком прошлого. То, что уже ушло в прошлое, ещё не означает, что оно исчезло; напротив, настоящее и будущее полностью зависят от жизни, проходящей сквозь всё время. Глупость человеческая в том, что он забывает очевидное: всё, что было — есть. Оно есть в наших глазах, в наших ушах, в наших домах, в наших мечтах, в наших стремлениях, в нашей крови. Память время от времени требовала встряски — и в этом задача антиквара. Ничто не умирает, пока его не убивают.
Например, Эшмол рассматривал роспуск монастырей (1534 — ок. 1540) как одно из тягчайших бедствий. Это событие в своё время превозносили как избавление от старых и дурных — а порой откровенно порочных — привычек. В нём видели жизненно важное обновление отношений государства с религией и необходимое упорядочение социальной опеки. Впрочем, Элиасу оно представлялось ничем иным, как «Великим потопом».
Он выбрал в качестве сравнения событие — грозное, мифическое, сокрушающее эпохи: Великий потоп, смывший с лица земли всё, что оказалось вне Ковчега. Так не Ной ли стал первым антикваром — и до Потопа, и после? И Ковчег, скользивший над волнами перемен и бедствий, не превратился ли в своего рода музей? И разве не Элиас Эшмол сделался тем кормчим, которому оказалась вручена история всего благородного, истинного, подлинного и достойного доброго имени?
Подобная задача была не просто вопросом философского принципа. Монастыри хранили знания и мудрость нации. Роспуск уничтожил почти всё: по подсчётам, исчезло девяносто восемь процентов английских книг и рукописей. Даже Гитлер не сумел стереть столь многое.
Развалины аббатства Кроксден, Стаффордшир
Герой Эшмола, маг Джон Ди (1527–1608), обращался к королеве Марии с просьбой основать национальную библиотеку, чтобы сохранить уцелевшее, — просьбу оставили без внимания. Разграбление культурного наследия сопровождало Реформацию на каждом шагу. На этом фоне Эшмол отличился редким усердием: он спасал всё, до чего дотягивались его руки.
Как Эшмол мог не относиться к монастырям благосклонно? Их связи были глубокими и действенными: и с родами знати, и с бедными — смирёнными, голодными, преследуемыми невзгодами. И у тех, и у других их самые одарённые и невежественные сыновья находили там приют. Элиас знал о монастырских связях с британской алхимией, космологией, медициной, ботаникой, философией, искусством и архитектурой. Монастыри живой нитью связывали настоящее с прошлым. Когда-то на пустошах Стаффордшира господствовали три великие обители — Кроксден, Хилтон и Дьёлакрес. Их картулярии — утверждённые домами де Вердонов, де Одли и Мейнворингов (соответственно) — сохраняли память, документы и добрую славу. Пока эти обители оставались живыми, нужда в «антикварах» почти не ощущалась.
Между угасанием одних институтов — монастырей — и появлением других, вроде Королевского общества, открывалось поле для вольных мыслителей. Эшмол принадлежал к их числу. Он стремился создать новые формы, которые соединили бы прошлое с настоящим и вернули бы Многое к Единому. Элиас указывал путь вперёд, который открывался лишь через возвращение к истоку.
Юному Элиасу не требовалось ехать на пустоши, чтобы увидеть зеркало собственной души. Всё, что открывало ключи к необычайному наследию Англии, находилось рядом — в Личфилде.
[1] Бейлиф — королевский чиновник, подчиненный шерифу, назначаемый для сбора королевских пошлин в сотне, а также председательствовавший в суде сотни, часто бравший на откуп сбор пошлин; представитель шерифа, назначаемый для произведения арестов, сбора штрафов, вызова присяжных и т. п.; звание главы администрации в некоторых городках и смотрителя некоторых королевских замков. (Горожане и город средневековой Англии (на материалах Лондона второй половины XIII-XVI вв.): учебное пособие / Л. Н. Чернова. — Москва: Директ-Медиа, 2022. — 444 с. стр. 372). (прим. пер.)
[2] Howard Clayton, Loyal and Ancient City—Th e Civil War in Lichfi eld (Lichfi eld, 1987), 4; цит. по: Rev. Th omas Harwood, Th e History and Antiquities of the City of Lichfi eld (Gloucester: Cadell and Davies, 1806), 340.
[3] Эссекс Роберт Деверё, 2-й граф (Essex, Robert Devereux, 2nd Earl of) (1567-1601), англ. придворный, фаворит Елизаветы І. Отличился во время Нидерландской революции (1586), но заслужил немилость королевы за участие в неудачной Лиссабонской экспедиции (1589) и женитьбу на вдове сэра Филиппа Сиднея (1590). Периоды любви и ненависти между королевой и ее придворным чередовались в течение всех 90-х гг. 16 в. Э. командовал отрядом англ. войск во время Религиозных войн во Франции (1591-1592) и принимал участие в штурме Кадиса (1596). Постепенно усиливалось его соперничество со сторонниками Сесила. В 1599 г. Елизавета назначила Э. лордом-лейтенантом Ирландии, приказав подавить мятеж Тирона. Потерпев позорную неудачу, был снят с поста. Его попытка поднять на восстание против Сесила жителей Лондона (1601) закончилась судом и казнью за гос. измену. (Оксфордская иллюстрированная энциклопедия. В 9 тт. Т. 3. Всемирная история. С древнейших времён и до 1800 года / Пер. с англ. — М.: Издательский Дом «ИНФРА-М», Издательство «Весь Мир», 1999. — 408 с. стр. 388). (прим. пер.)
[4] Указание на «двенадцатый год правления» неточно: к 1617 году Яков Стюарт царствовал уже дольше двенадцати лет. (прим. пер.)
[5] Яков І (James I) (1566–1625), с 1567 г. король Шотландии под именем Якова VI, затем король Англии (1603–1625). Унаследовал англ. престол после Елизаветы I; она была не замужем, и с ее смертью династия Тюдоров закончилась. Я. был сыном Марии, королевы Шотландии, и лорда Генри Дарнли. В качестве короля Шотландии стремился укрепить власть короны, вел борьбу с парламентом, шотл. церковью и разл. религ. сектами, поддерживал хорошие отношения с Англией. (Оксфордская иллюстрированная энциклопедия. В 9 тт. Т. 3. с. 394). (прим. пер.)
[6] См. напр. Парацельс: «Второстепенное Богом уже проявлено, но главное ещё не вышло из тьмы и не выйдет, пока не придёт Илия Художник»; «Бог в мудрости Своей держит под спудом великое Откровение до пришествия Илии Художника». (Цит. по: Поль Арнольд. История розенкрейцеров и истоки франкмасонства / пер. с франц. В. Каспарова. — М.: Энигма, 2011. 336 с. — С. 135.) (прим. пер.) См. также: «Ибо уже родился Илия-Мастер, и грядёт во славе Град Божий.» (Ириней Филалет. Отворенный вход в замкнутый Царский Чертог / пер. с латин. и англ. Глеба Бутузова. — М.: Энигма, 2015. — 176 с. — С. 92.) (прим. пер.)
[7] C. H. Josten, Elias Ashmole (1617-1692) (Oxford: Oxford University Press, 1966), v. 2, 310, n. 7.
[8] Там же, 1.
[9] Uxor Solis (лат. «Супруга Солнца»). (прим. пер.).
[10] Там же, 12.
[11] Там же.
[12] C. G. Jung, Th e Spirit in Man, Art and Literature (London: Ark, 1984), 4.
[13] Об этом говорит его письмо Конраду Йостену от 6 апреля 1952 года. См. C. G. Jung, Lett ers. Volume 2: 1951–1961, selected and edited by Gerhard Adler, in collaboration with Aniela Jaff é, translations fr om the German by R. F. C. Hull; fi rst published in Great Britain in 1976 by Routledge & Kegan Paul, Ltd., reprinted in 1990 by Routledge, transferred to digital printing 2011. p. 47-50. (прим. пер.)
[14] Josten, Elias Ashmole, 12.
[15] Там же, 12-13.
[16] Там же, 2.
[17] Там же.
[18] «Книга Страшного суда» (Domesday Book), опись всей собственности в Англии, составленная после переписи в 1086 г. Была задумана Вильгельмом І, но в ее основу, вероятно, легли административные приемы, которыми пользовались нормандцы в своих владениях еще до завоевания Англии. Это была наиболее полная оценка собственности (в т. ч. и земли), когда-либо предпринимавшаяся в средневековой Европе. Королевские уполномоченные объезжали английские шайры (графства), и составляли описи. В них включались данные, касающиеся личности землевладельца, его статуса, размеров земельного надела, характера землепользования, количество домашних животных, возможности налогообложения. Затем информация о каждом графстве обобщалась и группировалась. «К.С.с.» создавалась для максимального увеличения налогов, собираемых с землевладельцев; вызвала в народе серьезное возмущение и даже восстания. Название получила из-за ее «неотвратимого» характера. В наст. время тома «К.С.с.» хранятся в Гос. архиве в Лондоне. (Оксфордская иллюстрированная энциклопедия. В 9 тт. Т. 3. стр. 160). (прим. пер.).
[19] См.: Быт. 25:29–34. (прим. пер.)