Робин ван Лёбен Селс
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Книга Робин ван Лёбен Селс представляет собой глубокое исследование интеграции шаманских практик в современную психотерапию через призму юнгианского анализа. Автор, опираясь на личный опыт, клинические случаи и исторические параллели, раскрывает, как архаичные шаманские методы могут служить инструментом для исцеления и трансформации психики в современном мире.
ВВЕДЕНИЕ
Личная предыстория
Когда мне было немного за тридцать, череда травмирующих событий привела к тому, что я пережила глубокий кризис идентичности. Моя личность, какой я её знала, буквально распалась, и только спустя время начала заново выстраиваться на более аутентичной и прочной основе. Позже я поняла, что это был мой собственный путь через тёмную ночь души, нечто вроде того, что описал Данте в своём путешествии в ад, или «творческой болезни» Юнга, о которой писал Элленбергер, — тот период видений, что настал после разрыва Юнга с Фрейдом и позже нашёл отражение в его «Красной книге».
Моё собственное погружение в кризис сопровождалось чередой потрясений, которые с одной стороны на три года погрузили меня в полное забытье, а с другой — перенесли в «иной мир», населённый духами, предками, снами и видениями. Это был мир, который издревле был знаком шаманам. Ключевыми моментами стали тяжёлые роды с осложнениями, чуть не стоившие мне жизни, и двенадцать дней в состоянии затуманенного сознания после неудачной анестезии. Когда я наконец вернулась домой, меня настигло новое испытание — я узнала о предательстве близкого друга. Этот удар был таким сильным, что я сначала потеряла сознание, а потом оказалась в ситуации, когда пришлось пережить болезненное расставание с детьми. Спустя пару дней, возвращаясь из магазина, я испытала странное ощущение — словно меня разрезали пополам. Я чувствовала себя как корень растения, будто морковь, и внутренне видела, как меня горизонтально разрезают прямо под рёбрами. Всё это происходило, пока я крепко держала руль и продолжала ехать, — нужно было вернуться домой, чтобы покормить грудью новорождённого сына. Но после этого странного видения я погрузилась в состояние полного оцепенения и утраты смысла, для описания которого я долгое время не могла подобрать слов.
Привычка справляться самостоятельно заставила меня вначале пытаться всё решить самой. Почти три года я шаталась по жизни, переходя с одной работы на другую, отчаянно пытаясь заработать на жизнь и сохранить связь с детьми, которые теперь жили в другом городе. Я не помню снов того времени. Я оказалась в Манхэттене, где иногда вечерами заходила в библиотеку Кристин Мэнн, где хранились труды Юнга. Однажды вечером, когда библиотека уже собиралась закрыться, я оказалась там одна. Я подошла к зеркалу на дверце шкафа, упёрлась на него обеими руками и вслух сказала себе: «Робин, ты должна держать себя в руках». Но было очевидно, что долго так продолжаться не может, — я обнаружила, что бессознательно выхожу на проезжую часть, сильно похудела и поняла, что мне отчаянно нужно с кем-то поговорить. Кем-то, кто — я надеялась — не сочтёт меня окончательно обезумевшей.Когда я наконец попала к доброй и чуткой женщине — юнгианкому аналитику, произошёл прорыв: внутри меня открылся бездонный поток образов и символов, которые заполнили ту пустоту, что я ощущала в душе. Постепенно я начала чувствовать, что новая жизнь, возможно, всё же ждёт меня впереди. К примеру, в самом начале работы с доктором П. мне приснился такой сон:
Я нахожусь в тёмном подвале, где вижу огромный мусорный бак. Его крышка то поднимается, то опускается, а внутри мелькает красный свет, словно сигнал тревоги — «опасность, опасность, опасность». В этот момент по стенам медленно движутся огромные колёса из света — белые и золотые. Они плавно следуют одно за другим, но находятся так высоко, что я не могу до них дотянуться. При этом их свет не освещает сам подвал, они остаются лишь загадочным сиянием в полной тьме.
Уже тогда я понимала, что этот сон указывал на значительный объём вытесненного и расщеплённого «теневого материала», который мне предстояло как-то переработать. Но огромные колёса из света намекали и на некий потенциал целостности, возможно, даже исцеления, которое ожидало впереди. Моё шаманское путешествие уже началось внутри меня. Я работала с доктором П. около года, после чего продолжила свой непростой путь с другими специалистами, среди которых был один человек, которого я воспринимаю как личность с шаманскими качествами. Джозеф Руфф был не аналитиком, а преподавателем по работе с голосом, с которым я занималась почти десять лет. В течение этого бурного периода я также присоединилась к сообществу единомышленников, многие из которых проходили аналитическую подготовку в Институтах Юнга в Цюрихе и Нью-Йорке. Сложившийся микс разных опытов оказался крайне психоактивным, и моя уже трещавшая по швам личность буквально растворилась в этом общем котле — котле, наполненном глобальными переживаниями, символическими образами, личными историями, теоретическими осмыслениями и бесконечными часами личной терапии, которые стали спасательным кругом в бурном море, где я изо всех сил пыталась выжить.
Например, после одного из занятий мне приснилось, что на семинаре все, включая меня, вдруг бросились бежать от огромной приливной волны — чудовищного цунами, надвигающегося издалека. Мы все спаслись на возвышенности, но я осознала, что мне всё же придётся вернуться туда одной: с высоты я увидела свою сумку, которая осталась под водой, запуталась в огромной сетке из толстых верёвок, прикреплённой к песчаному дну. Сетка тянулась вверх сквозь бурлящую воду к поверхности, которую я не могла различить.
Обсуждая этот сон с аналитиком, я пришла к выводу, что он предвещает нечто, что ожидает меня впереди. Несмотря на чувство растерянности, часть меня (моя сумка — символ идентичности?) была безнадёжно застрявшей в сетке, которая охватывала глубины, будучи натянутой посреди яростных вод. Только я могла вытащить свою сумку (себя? свою личность?), но мне было трудно представить, как это погружение в шторм повлияет на меня. Позже я начала осознавать, что эта сеть, возможно, символизировала саму психику, — и в дальнейшем я стала рассматривать её в терминах шаманского комплекса — особой архетипической структуры, из которой я медленно начала извлекать свою личную историю.
К моменту, когда этот «кризис середины жизни» настиг меня, я считала, что вполне успешно адаптировалась к внешнему миру: мой разум, образованный и насыщенный знаниями о психике; моё тело, отточенное танцами, хоть и недооценённое; и сердце, переполненное грустью, которую я не могла ни вынести, ни выразить словами. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что настоящая встреча со своей психе у меня была ещё впереди. Похоже, в тот период зародыш моего истинного «я» находился в состоянии мистического соучастия как с внешним миром (внешним коллективным), так и с объективной психикой внутри меня (внутренним коллективным). Эти два мира я переживала как единое целое. Можно сказать, что я бессознательно отождествляла себя с образом, который видела в глазах других — родителей, возлюбленных, учителей, общественных фигур. Или же я отождествляла себя с внутренним миром коллективной психики — миром идей, образов и религиозных верований. По сути, моя жизнь была скорее безличной, чем личной. Я жила в том состоянии, которое социальный психолог Джон Хайт называет «коллективной галлюцинацией общества», — когда человек бессознательно участвует в ритуалах общества, не осознавая этого (Хайт, 2012).
Я начала воспринимать этот бурный период как шаманскую инициацию, и только сейчас могу выразить это более чётко. Я поняла, что за внешне нормальной личностью скрывалось нечто важное — утраченная связь с чувствами, воплощёнными в теле. Полное раскрытие этих чувств могло произойти только в реальных, живых отношениях, что случилось позднее. Но тогда, в тот момент, всё уже готовилось к их появлению: я начала проходить аналитическое обучение, переплетённое с мощными шаманскими переживаниями, которые пробуждались как в работе с аналитиками, так и на занятиях с Джозефом (моим преподавателем по вокалу, с которым я годами буквально «пела» себя через тело). Все эти переживания были связаны с тем, что я называю шаманскими аспектами — тишина, звук, движение, маски, дыхание, жесты, позы и ритмы. Эти элементы стали главными проводниками, через которые активировался мой шаманский комплекс.
Поэтому во второй части книги я подробно рассуждаю о каждом из них в отдельных медитативных главах. Мой путь через шаманский комплекс был долгим, и я наблюдала его развитие через множество снов. Но он также выражался через глубокие телесные ощущения, которые я могла осмыслить только с помощью духовных практик, знакомых мне на тот момент: энергия кундалини поднималась и опускалась вдоль позвоночника, я переживала различные духовные кризисы, а подавленные архетипические чувства, запертые в теле, прорывались на поверхность, требуя нового осознания и проживания.
Постепенно я вышла из этого хаоса с совершенно новым ощущением себя. Моя личность стала глубже, психика — более целостной, а связь с телом ощущалась иначе, почти так, будто моё физическое существование было заново воссоздано. Окружающий мир тоже изменился — он стал невероятно ярким, а я начала ощущать к нему благодарность, которую прежде не могла себе представить. Темы смерти и умирания стали вездесущими. Однажды, войдя в кабинет к доктору П., я сказала: «Знаете, что я хотела бы видеть на своей надгробной плите?— “Она любила этот мир!”» Со временем смысл этих слов стал для меня яснее, но даже тогда, просто озвучив своё чувство другому человеку, я ощутила это как настоящее чудо. Я не хочу переоценивать этот переворот в сознании. Конечно, в глубине я осталась той же, но во время этих переживаний мне казалось, что я совершенно изменилась. В каком-то смысле, я тогда воспринимала это скорее как метафору, моя прежняя жизнь распалась, и я словно «умерла». Позже пришло чувство возрождения, заново обретённой целостности, которое, надеюсь, поймут те, кто прошёл через глубокий анализ. Из этого хаоса постепенно вырисовывалось новое понимание психики — как связующей силы, которая позволила мне пережить опыт, когда тело, разум и дух объединились в единую целостность. Этот опыт казался невозможным, пока он не случился.
Некоторые юнгианские аналитики могли бы назвать этот процесс «смерти и возрождения» выравниванием оси «эго-самость». Эдвард Эдингер в своей книге «Эго и Архетип» пишет, что такое выравнивание происходит благодаря Самости, которая проецируется на аналитика, а затем постепенно переносится внутрь и становится источником внутренней опоры. Другие глубинные психологи, включая Юнга, могли бы рассматривать мою «смерть» как потерю души, а её возвращение — как восстановление, которое вернуло мне утраченное чувство живой и аутентичной связи с собой. Теоретики объектных отношений, такие как Дональд Винникотт и Майкл Балинт, могли бы назвать этот процесс глубинным отказом от ложного «я» и началом формирования подлинной личности. Бернард Брандшафт, представитель самопсихологии, возможно, увидел бы в этом переход от защитной позиции «патологической адаптации» к более чёткому осознанию личных границ и обретению подлинного чувства индивидуальности. Все эти точки зрения важны и полезны. Но на следующих страницах я постараюсь описать свой опыт изнутри, таким, каким он был для меня лично. Самым удивительным оказалось то, как я столкнулась с реальностью психики — она словно проявилась в повседневной жизни, которая была мне знакома, но в которую вплёлся некий другой, параллельный мир. Фраза поэта Поля Элюара: «Есть другой мир, и он — прямо здесь», — очень точно это передаёт. Я пришла на одну из первых встреч и, почти не осознавая, что говорю, пробормотала: «Боже мой, если что-то невидимо, это ведь не значит, что его нет, правда?» Аналитик лишь загадочно улыбнулась.
Сквозь шаманскую оптику
Пять или шесть лет спустя, пытаясь осмыслить всё, что со мной произошло, и найти подходящий язык для описания этого опыта через призму души и духа, я естественным образом обратилась к книге Мирчи Элиаде «Шаманизм: архаические техники экстаза». Эта книга стала важным ориентиром, который помог мне связать мой личный опыт с феноменологией шаманизма — как древнего, так и современного. Из работы Элиаде я узнала, что на протяжении веков шаманизм был не только внешним ритуалом, но и глубоким внутренним переживанием, в основе которого лежали идеи утраты и возвращения души. Шаманизм признавал существование души как некоего переходного состояния между мирами духа и материи. Именно эти идеи Элиаде стали основой для моей дипломной работы, написанной в 1980 году для Института Юнга в Нью-Йорке. Впоследствии этот диплом стал отправной точкой для создания книги, которую я пишу сейчас, спустя сорок лет.
Во многих древних культурах шаман получал своё призвание через болезнь, связанную с утратой души. Например, Чёрный Лось, когда был ребёнком, перенёс тяжёлую болезнь, которая сопровождалась высокой температурой и сильным бредом. Он несколько дней находился без сознания, и многие считали, что он либо умер, либо сошёл с ума. Однако он выздоровел и позже рассказывал, что в это время путешествовал по иному миру, населённому духами. В своих видениях он встречал предков, богов и странных демонических существ, подобных тем, с которыми сталкивался Юнг в процессе активного воображения, описанного в его «Красной книге». Чёрный Лось рассказывал, как в этом ином мире его душа потерялась, как он нашёл её и вернул, исполняя священные песни и рассказывая истории, которые раскрывали ему происхождение его народа, их предстоящие испытания и способы исцеления через возвращение души.
Чёрный Лось также осознавал, что этот мир духов был священным и наполнен как светлыми, так и тёмными силами. Он внушал и страх, и благоговение. В этом мире можно было заблудиться, а душа могла застрять, и тогда человек рисковал впасть в то, что сегодня мы называем психозом. Однако благодаря помощи общины и собственной способности приспосабливаться Чёрный Лось научился взаимодействовать с этим мифологическим миром — он научился входить в него и возвращаться, сначала с собственной душой, а затем с душами других. Это умение и сделало его шаманом, способным инициировать других.
Когда я искала язык для понимания собственного опыта в обучающем сообществе Нью-Йоркского Института Юнга, я начала видеть параллели между метапсихологией шаманизма и психоанализом, особенно юнгианским. Я осознала, что психоанализ в каком-то смысле заимствовал у шаманизма идею о существовании другого мира, лежащего рядом с привычной реальностью. Этот мир иногда захватывает нашу повседневную жизнь, вызывая симптомы или болезни, которые шаманы объясняли как утрату души. Фрейд и Юнг перенесли этот мир «необычной реальности» внутрь психики, назвав его бессознательным. Они также открыли, что сны могут служить мостом между этими мирами. И когда эти сны обсуждаются в контексте психотерапии, это способствует исцелению раненой или раздробленной души. История психоанализа — это культурное и научное движение, которому менее 150 лет (Элленбергер, 1970).
Со временем всё множество моих шаманских переживаний оформилось в то, что я называю «шаманским комплексом» — психологическим комплексом, который активируется в глубоко трансформирующих отношениях. Именно он стал основой названия моей книги «Путь шамана в психотерапии». На уровне личного опыта мне казалось, что символический образ шамана, словно дремавший в глубинах моей психики, внезапно пробудился и захватил моё внутреннее пространство, лишая ощущения личной жизни. Долгое время я не могла выразить это словами. Но однажды, спустя около трёх лет, я сказала Джозефу, который играл на пианино: «Это как будто большой шаман исцеляет маленького шамана!» Джозеф ничего не ответил. Мы просто продолжали петь.
Шаман в психотерапии
Для меня архетип шамана напрямую связан с тем, что происходит в терапевтических отношениях, и в следующих главах я постараюсь это объяснить. Прежде всего, я понимаю психотерапию как процесс, в котором один человек помогает другому пройти через этапы роста и психологического развития с помощью совместного осознания в диалоге. Это предполагает, что терапевт (или аналитик) умеет работать с бессознательным, понимает динамику переноса и контрпереноса, которые неизбежно возникают в любых отношениях, и знает, как обращаться с продуктами бессознательного, такими как сны, видения, внутренние голоса и фантазии. Конечно, в терапии важны и личная история, и опыт пациента, но не менее значимы коллективные пласты психики, включая архетипы, мифы, сказки и религиозные образы. Контакт с бессознательной психической реальностью, будь то внутренняя или внешняя, важен для каждого, и грамотный терапевт не только понимает это, но и осознаёт, что сам процесс терапии влияет на формирование этой реальности, причём как для пациента, так и для самого терапевта.
Иными словами, в терапии мы не просто разбираем прошлое; мы постоянно участвуем в создании и обновлении психической реальности. Это накладывает на терапевта большую ответственность, которая может быть довольно тяжёлой. В то время как другие находят обновление и связь с глубинами себя через искусство, путешествия, садоводство или другие символические занятия, терапевты сталкиваются с уникальной ситуацией: их собственная личность становится главным инструментом работы. Профессиональная аналитическая деятельность может стать для терапевта не просто работой, но и способом исследовать бессознательное как паци ентов, так и своё. Каждый из нас, зачастую не осознавая этого, стремится использовать жизненные обстоятельства для связи с психикой, но в терапевтической ситуации эта динамика особенно сильна, — если терапевт не осознаёт этих процессов, это может быть опасно. Чем меньше осознана его собственная связь с бессознательным, тем больше вероятность, что он начнёт переносить свои неразрешённые потребности на пациента, пытаясь удовлетворить их за его счёт. В таком случае пациент начинает справляться с чужим материалом, который мешает его собственному развитию. Это напоминает, как дети могут бессознательно проживать нереализованную жизнь своих родителей или предков, сталкиваясь с их тенями. Опасность таких ситуаций заключается не столько в самой архетипической динамике, которая развивается помимо нашей воли, сколько в том, что терапевт может не осознавать, почему и как активировался его шаманский комплекс. В следующих главах я предложу, что знание символа шамана и тех качеств, через которые этот комплекс проявляется в терапевтической работе, — это не только защита от бессознательных ловушек, но и ценный инструмент для пациента. Символический образ шамана, возникающий в диалоге между терапевтом и пациентом, может служить одновременно зеркалом и проводником.
Важно уточнить, что основная тема этой книги — не шаманизм как таковой и не историческая фигура шамана, хотя эти образы встречаются на протяжении текста. Главная тема — это современная личность, в которой проявляется шаманский инстинкт. Каждый, кто воспринимает свою профессию как призвание, будь то терапевт, художник, музыкант или другой творческий человек, попадает в эту категорию. Я полагаю, что этот шаманский инстинкт — важнейшая конфигурация личности, и её осознание необходимо для тех, кто работает в поддерживающих профессиях.
Разбитые горшки и починка золотом
Когда я впервые писала о древнем шамане и его опыте, я начала свою дипломную работу с такой истории: «В древнем Китае мастера, работающие с землёй, воздухом, водой и огнём в огромных печах, создавали фарфоровые вазы удивительной красоты. Но даже самые изысканные из них считались незавершёнными и использовались в повседневной жизни, например, для приготовления пищи или хранения воды. Любая ваза, насколько бы изящной она ни была, оставалась в глазах мастеров грубой и необработанной до тех пор, пока со временем, в ходе обычного использования, она не разбивалась. Лишь тогда владелец собирал её осколки и относил мастеру, который аккуратно склеивал их расплавленным золотом. Именно после этого, когда ваза была не только разбита, но и вновь собрана, она обретала настоящую ценность. Золотые швы подчёркивали её уникальность и придавали ей подлинную завершённость».
Я вспоминаю эту историю сейчас, потому что в конце моего аналитического обучения я начала чувствовать себя как одна из таких ваз: разбитой и заново собранной, и, возможно, наконец-то способной восприниматься себякак нечто ценное. Хотя за «разбитость» своей жизни я могла винить только себя, я постепенно осознавала, что, возможно, нашла способ сделать свой опыт полезным для других. Весь мой путь проходил в контексте терапевтических отношений и обучающего сообщества, и я благодарна за то, что в те годы мои юнгианские аналитики (включая Джозефа) умели создавать пространство для внутреннего исцеления, не пытаясь вмешиваться в естественные процессы. Да, мы много говорили о моих жизненных трудностях и отношениях, но это не было тем, что по-настоящему исцеляло. Их уважительное отношение к автономии моей психики и её символическим процессам позволило мне понять, что настоящим целителем был не терапевт, а нечто большее, что проявлялось в этих отношениях. С их помощью я постепенно собирала осколки своего «я» и передавала их некоему таинственному внутреннему мастеру, который, как и в старинной китайской легенде, скреплял их золотыми нитями.
В течение времени я по-разному осмысливала этот образ расплавленного золота. Сначала я воспринимала его как символ возвращения в человеческое сообщество, ведь для меня это было огромным облегчением. Потом я начала видеть в этом золоте свои чувства к аналитикам и коллегам, ценность самой психотерапевтической работы и обучения. Образ алхимического превращения первоматерии в золото стал для меня близкой метафорой, и я радовалась тому, что энергия, которую я ощущала, исходила изнутри. Я вкладывала эту энергию в терапию, в свои сны, в рисование этих снов, в поэзию и в любую работу, которая помогала мне поддерживать себя материально. Это была энергия жизни, энергия возрождённого чувства живости и принятия жизни во всех её проявлениях — через активированный шаманский комплекс. Я чувствовала не только облегчение от того, что наконец обрела смысл, но и осознание того, что была исцелена, возрождена и одарена вторым шансом. Вместе с этим я открыла для себя образ шамана, который олицетворял не только древнюю историческую фигуру, но и сам символический процесс, который развивался в моём внутреннем и внеш нем опыте.
Эта идея, словно нить Ариадны, проходит через всю книгу, проявляясь в разных главах. Я пришла к выводу, что эволюция шаманского инстинкта играет ключевую роль в формировании творческой личности человека. Это, безусловно, теоретическое предположение, но оно помогло мне осознать, как через активированный шаманский комплекс развивался мой собственный процесс становления личности. Я полагаю, что в психотерапии или любом другом процессе исцеления фигура шамана становится символом самого процесса символизации, способного объединять разрозненные части и придавать им новый смысл. Если психопатология — это, как часто считают, не только нарушение способности чувствовать, но и разлад символической функции психики (разбивание «вазы»), то активированный шаманский комплекс, при должном к нему отношении, восстанавливает способность чувствовать и возвращает психике её символическую функцию. Этот процесс похож на соединение осколков расплавленным золотом — он наполняет страдания смыслом и ведёт к целостности, которая является частью религиозного переживания человеческой природы. Как писал Йейтс, «ничто не может быть целым, не будучи разорванным», а теолог Барбара Браун Тейлор добавляет, что эта мудрость приходит к нам только тогда, когда мы «лежим на земляном полу подвала своего сердца» (Тейлор, 2010). Если подытожить, древний шаман был первым, кто осознал — и затем стал архетипом этого осознания, — что прикосновение к глубинной сути человеческой природы раскрывает, что быть человеком значит быть не просто сломленным, но и «раскрытым», «вскрытым». Это опыт разрушения прежнего ощущения себя и движение к новому виду целостности. История шамана даёт нам образ первого человека, который, будучи частью своего племени, прошёл через дестабилизирующий опыт видений («разбивание»), а затем был собран заново через процесс развития эго и осознания, что привело к его исцелению. Этот новый вид целостности включает в себя «расплавленное золото» сознательного страдания и мудрость, которую он приносит. В современном понимании бессознательное страдание может сделать нас «разбитыми», но осознанное страдание даёт нам ощущение целостности.
Возможно, более уместно говорить не о «целостности», а о «завершённости». Целостность — это не то «единство», которое ассоциируется с детской наивностью или бессознательным следованием коллективным ценностям вроде желания «вписаться», в ловушку которых я явно попала
до своего шаманского кризиса. Исторически шаман был первым, кто от крыл, что этот кризис — это не просто распад, но и прорыв в иной мир. Это открытие сделало его религиозной фигурой и целителем душ. Можно сказать, что с историей шамана начинается рождение религиозного воображения человека.
Личность шамана и опыт «небытия»
Происхождение современной шаманской личности связано с тем, что человек в какой-то момент жизни переживает опыт, который практически невозможно описать словами. Это может произойти в любое время — от момента зачатия до глубокой старости — осознанно или неосознанно. Когда такие воспоминания всплывают на поверхность сознания, человек, пытаясь выразить пережитое, часто, как и древние шаманы, говорит: «Я умер». Иногда добавляют: «Я умер и был возрождён». Эти слова заслуживают особого внимания, ведь они выражают глубокую правду: мы действительно можем пережить субъективное ощущение смерти и возрождения, и для этого просто нет других слов. Люди, прошедшие через такое переживание, нередко добавляют: «Теперь я другой человек» или «Я больше не тот, что был раньше». Уильям Джеймс называл таких людей «рождёнными дважды».
Можно сказать, что в какой-то момент жизни шаманская личность переживает «разрыв бытия» — глубокий опыт, разделяющий жизнь на «до» и «после». Причины этого разрыва могут быть разными: травма во время родов, несчастные случаи, болезни, детские травмы или любые другие неожиданные и неконтролируемые события, с которыми сталкивается человек. Эти удары судьбы не выбирают своих жертв — они касаются всех. Особенность шаманской личности в том, что она реагирует на эти травмы с особой чувствительностью и стойкостью. Шаман обладает врождённой способностью переживать коллективный опыт через уникальный личный отклик. Этот ответ формирует ядро, которое со временем раскрывается в структуру шаманской личности. Возможно, это и есть шаманский инстинкт, или, наоборот, именно шаманский инстинкт порождает это ядро, позволяя человеку чувствовать связь с «неизведанным». Важно подчеркнуть, что субъективная реакция на объективные события — ключевой элемент восприятия реальности. Возможно, сам факт субъективного восприятия и родился вместе с шаманской личностью.
Если разрыв бытия происходит в раннем детстве (до формирования эго) весь этот опыт может оставаться в бессознательном долгие годы или даже на всю жизнь. Для тех, кто пережил «смерть при жизни» через дис социацию, это имеет огромное значение для психотерапии. Просить пациента осознанно погрузиться в этот разрыв, где его ждёт символическая «смерть», — всё равно что требовать от него шагнуть в небытие. Этот шаг требует невероятной смелости, и не стоит его недооценивать. Легко говорить о «сопротивлении» пациента, но это может не учитывать, насколько сложным и опасным может быть такое путешествие. Те, кто прошли через шаманскую инициацию, знают, что поддержка «племени» жизненно необходима. Именно поэтому для современных терапевтов их обучающие сообщества играют столь важную роль. Многие ученики переживают «распад» и затем восстанавливаются благодаря поддержке сообщества, что позволяет им собрать свои «осколки». Без этой поддержки пробуждение шаманского материала может стать разрушительным.
Ещё важнее в этом процессе — сам терапевтический контейнер. Психотерапевты, которые понимают шаманские процессы, знают, что небытие — это не пустота. Как племя поддерживало шамана в его путешествии в другой мир, так и терапевт должен дать понять пациенту: «Я буду помнить о тебе, пока ты будешь отсутствовать, и дождусь твоего возвращения». Такая уверенность в том, что за пустотой скрывается некий порядок, позволяет верить, что если пациент сохранит мужество и любопытство, то на пути он встретит образы и силы, которые и пугают, и просветляют.
Ранние травмы, особенно те, что произошли до полутора лет, остаются безмолвными и неосознанными, ведь до этого возраста ещё не сформировано вербальное сознание, и эго только начинает развиваться. Эти страдания впервые проявляются через тело — в виде неконтролируемого плача или судорог от страха, когда остаётся только терпеть. Наблюдение за этими архетипическими эмоциями и их совместное переживание в терапевтическом процессе — важнейший элемент, позволяющий безмолвному телу начать осознавать и проживать свою боль.
Когда я работала с Джозефом, были месяцы, в течение которых я почти не разговаривала. Мы практически не обменивались словами. Я даже не могла петь — слова обычных песен казались мне слишком болезненными. Я могла только напевать. И мы напевали. Ритм и звук пианино поддерживали меня. Хотя я не могла говорить, внутри меня бушевали невысказанные слова и чувства. Иногда мы двигались по студии, используя язык тела, но всегда продолжали напевать. Звук его голоса и звуки пианино сливались с тем, что рождалось во мне, помогая мне проживать и выражать эти невыразимые, глубокие, дословесные чувства… подобно младенцу, который плачет, не умея говорить.
Позже ко мне начали приходить сны и видения. Поэт Теодор Ретке писал: «В тёмное время глаз начинает видеть». И то, что шаманы видели в своих видениях, — это очертания духовного мира, который открывал реальность психики. Шаманы были первыми, кто начал осознавать этот мир, и тысячи лет назад они появились по всему миру, словно знаменуя новый этап эволюции сознания. Безмолвные страдания человечества обрели смысл через образы, истории и песни, ведь только тогда, когда страдание получает форму, оно становится осмысленным. Сегодня в глубинной психотерапии мы понимаем, что архетипические образы из мира духов, которые возникают в процессе анализа, появляются, когда психика пытается вывести бессознательную боль на уровень осознания. Нам нужны образы — так устроен наш разум. И страдания сердца, оставаясь безмолвными, рано или поздно требуют выражения через образы. Однако легко поддаться очарованию архетипических символов, забыв о том, что настоящее исцеление возможно только через глубокое чувство, через переживание боли. Истинные моменты соединения происходят тогда, когда разум и сердце встречаются, создавая ту самую алхимическую «золотую нить», которая соединяет наши разломы. Образы, которые возникали у древних шаманов, рождались в момент, когда они смело шагали в небытие. Эти образы заполняли разрывы в бытии. И хотя смерть остаётся невыразимой, она пробуждает в нас глубинную способность к воображению. Возможно, символический процесс начинается с психики, соединяющей «до» и «после». И если этот процесс доходит до сознания, мы начинаем рассказывать свои истории. Юнг утверждал, что высоты и глубины «иного мира» — коллективного бессознательного — существуют как в телесной, так и в небесной форме (см. его «Семинары по Ницше» о живом теле). По его мнению, противоположности объединяются через образы целостности, которые соединяют тело и разум, сердце и душу, дух и материю, создавая нечто трансцендентное — так называемое «третье». Эти образы, по Юнгу, являются проявлением самости, а процесс их возникновения он называл трансцендентной функцией психики. Иными словами, когда говорят, что в человеке активируется архетип шамана, это означает, что пробуждается и самость. В алхимических терминах личность становится подобна prima materia — первоматерии, которая проходит различные этапы трансформации. Шаманская личность формируется через процесс символической смерти и возрождения, в ходе которого используется особое «неразрушимое» вещество алхимии. Если выразиться проще, то шаманская личность рождается и развивается через подлинное проживание процесса индивидуации, о котором писал Юнг.
От тела к психе
Образ древнего шамана даёт нам историческую параллель с тем, как безмолвные страдания начинают находить выражение в современной психотерапии — пусть и не в словах, а через образы. Это особенно важно для понимания тех страданий, которые возникают до того, как человек может их осознать или выразить. Шаман в древности был человеком, захваченным символическими процессами, но не имел ни развитого эго, ни психологических ресурсов, чтобы понять, что с ним происходит. Это напоминает состояние пациента, который затоплен пугающими образами и во сне, и наяву, но не понимает, как эти образы связаны с его личной историей. Такие люди склонны думать, что всё происходящее исходит извне или связано с другими людьми. Однако внимательный аналитик может увидеть в этом эмоциональном наводнении пробуждение у пациента врождённого ощущения психической реальности, подобно тому как древний шаман переживал тревожные видения. В более зрелом возрасте, когда эго уже сформировано, такие всплывающие образы можно интерпретировать и связать с личной историей. До этого момента у пациента, по сути, нет чёткой личной истории — только общее, неопределённое прошлое. Например, в моём случае ранние травмы начались ещё до моего рождения. На пятом месяце беременности моя мать потеряла моего близнеца и оставшуюся часть срока провела в постельном режиме. Это произошло на фоне того, что мой отец, тогда ещё молодой муж, проходил военную подготовку и постоянно переезжал с места на место. После выкидыша моя мать переехала к своей матери, а когда я родилась, я была покрыта плотной родовой плёнкой. Неудивительно, что у матери так и не появилось молоко, и она не могла кормить меня грудью. Мне рассказывали, что я выживала на смеси козьего молока и слабого чая, которые мне давали по строгому расписанию.
До четырёх лет у меня была сильная экзема, возможно, вызванная пищевой аллергией. Чтобы я не расцарапывала себя до крови, мне надевали фиксаторы на руки, а чтобы облегчить зуд, я каталась по коврам. Спустя годы я увидела фото маленькой себя на семейной свадьбе — мне, вероятно, было около двух лет. На шее у меня висела табличка с надписью: «Пожалуйста, не кормите меня!» Выглядела я на этом фото очень несчастной. Мне также рассказывали, что, когда мне было два с половиной года, отца отправили на фронт в Южный Тихоокеанский регион, не предупредив мать.
Когда я обнаружила, что его больше нет, я плакала до тех пор, пока у меня не поднялась температура. Я не видела своего отца до семи лет. Он вернулся с фронта, получив Бронзовую звезду и медаль «Пурпурное сердце» за ранения, полученные на Лейте.
Моих собственных воспоминаний о ранних годах почти нет, и многое я узнала только из случайных рассказов родителей и бабушек с дедушками. Когда я начала психоанализ, в моём сознании начали всплывать телесные образы, которые, как мне теперь кажется, отсылали к сложным, забытым переживаниям. Мне приснилась обнажённая женщина, идущая по пляжу, с одной стороны её тела — на бедре и плече — пылало пламя, как будто под кожей. Проснувшись, я подумала о возможных телесных воспоминаниях о потере моего близнеца в утробе. Возможно, эти воспалённые участки тела символизировали места, где мы когда-то находились вместе. Современные исследования пренатального развития подтверждают возможность того, что я пережила утрату ещё до рождения — не только физическую потерю близнеца, но и лишение материнской заботы. Моя мать была молода, напугана и убита горем.
Многие годы спустя проявились и другие признаки ранней травмы. В снах участки моего тела как будто оживали заново. Экзема, которой я страдала в детстве, вспыхивала вновь, и по позвоночнику проходили энергии, похожие на кундалини, заставляя тело светиться голубым светом. Постепенно я начала понимать, что такие явления — это проявление психе, которая заполняет разрывы в бытии своим присутствием. Долгое время все мои сновидения казались символами ранней травмы и лишений, словно образы вытекали из до-символического опыта.
Конечно, я росла, несмотря на свои раны, как и многие из нас. Со временем моё эго стало достаточно крепким и устойчивым. Но если нам повезёт с точки зрения психологической зрелости, непрожитая жизнь всё равно найдёт способ настичь нас. В начале своих двадцати лет я увидела в газете фотографию голодающего ребёнка из Африки — маленькой девочки с тонкими, словно веточки, ножками, раздутым от голода животом и лицом, искажённым яростью, болью и голодом. Я взглянула на это фото и вдруг поняла: «Это я». Я была поражена этим внезапным чувством узнавания: откуда оно взялось? Это совершенно не соответствовало тому, как я думала, что себя ощущаю, или как представляла своё внутреннее состояние. Но кто-то внутри меня, глубоко в моём теле, знал или чувствовал то, что чувствовала эта девочка: эмоциональное голодание, гнев, отчаяние и одиночество. Я вырезала это фото, сложила его и долго хранила при себе.
Образ этой неизвестной, страдающей девочки как будто открыл доступ к чувствам, о существовании которых я даже не подозревала.
До того как мы осознаем свою психическую реальность, возможно, существует только тело, а разум ещё только начинает формироваться. И, может быть, до того, как психическая реальность начнёт проявляться, всё, что впоследствии обретёт символическое значение, уже закодировано в нашей плоти. Современная психология называет это соматическим бессознательным. Считается, что в нём все жизненные события происходят одновременно, и весь наш опыт существует в теле как единое целое. «Что мы собой представляем, если не тело, которое ведёт разум на прогулку, чтобы понять, что вокруг?» — писала Кори Тейлор, размышляя о своём умирании. «И в конце концов, куда мы приходим, если не возвращаемся к началу, которое никогда по-настоящему не покидали?»
В современной глубинной психотерапии терапевтические отношения с самого начала воспринимаются как символические. Предполагается, что в процессе взаимодействия между аналитиком и пациентом неизбежно пробуждается привязанность, воспроизводя ранний опыт, который ещё не был осознан или прочувствован. Этот важный аспект терапевтического процесса можно описать двумя словами: «как будто». Именно «как будто» — крылатая психе — вступает в процесс терапии. Это как будто закодированный телесный опыт постепенно высвобождается, а образы начинают проявляться в снах или наяву, указывая на те пробелы в жизни, которые остались непрожитыми и неосознанными. Поскольку тело хранит самую точную запись всего, что мы видели, чувствовали и переживали, можно сказать, что «тело» — это наше путешествие. Всё, что мы переживаем, находит своё место — даже если оно остаётся в форме символа, отпечатанного в теле, или клеточной памяти. Это «место» — там, где находится моё тело, где оно было и будет, где хранятся все мои открытия, заблуждения, прозрения и раны от неожиданных встреч с реальностью.
Шаман и Антропос
Когда я описывала процесс шаманского распада и последующего возрождения, я использовала образы несоответствия и восстановления равновесия, а также опиралась на образ оси эго-самость, предложенный Эрихом Нойманном. Нойманн считал, что эго является своего рода «помощником» самости, как Христос на земле является воплощением Небесного Отца. Ось эго-самость представляет собой динамическое поле, которое развивается на протяжении жизни человека, приближая его к осознанию смысла жизни, к целостности, самореализации, а в терминах Юнга — к процессу индивидуации.
Одним из ключевых символов целостности для Юнга был древний образ Изначального Человека — Антропоса. Этот символ встречается в различных традициях: духовный человек гностиков, «истинный человек» китайской алхимии, нетленное вещество западной алхимии, человек света, заточённый в Адаме по суфийским представлениям, и даже первозданный человек у Парацельса. Главная идея всех этих концепций заключается в том, что у каждого человека существует идеальная, предопределённая форма, которая частично воплощается в его земной личности. Человеку приходится преодолевать трудности и приносить жертвы, чтобы реализовать этот идеал. Для Юнга Антропос был близок к понятию самости, однако он также видел в нём «естественного человека», намекая на то, что опыт целостности может включать возвращение к своей изначальной природе. Юнг полагал, что раскрытие подлинного духовного «я» — это священная тайна, лежащая в основе индивидуации. Он утверждал, что индивидуальность существует априори в бессознательном. В другой работе Юнг писал: «Самость, как и бессознательное, — это нечто существующее априори, из чего формируется эго. Это своего рода бессознательная предзаданность эго». Эти идеи перекликаются с гностической мыслью о том, что у каждого человека есть своя небесная звезда — космический двойник, олицетворяющий его связь с Вселенной и судьбой. Как пример, можно вспомнить звезду, сияющую над младенцем Христом в Вифлееме, что знакомо многим. Эти мысли находят отклик и в строках Вордсворта:
Душа, что с нами восстаёт, — звезда,
С небес спустившаяся в жизнь земную,
К началу путь свой продолжает здесь…
Эти размышления приводят к пониманию, что целостность — это не просто объединение разрозненных частей нашей личности. Необходимо также выравнивание этих частей с духовным принципом, который может приходить из другого измерения. Поэтому Антропос, или «целостный человек», является не просто символом самости, а скорее воплощением оси эго-самость, их взаимосвязанного поля.
Образ шамана, пережившего «разрыв» или столкнувшегося с угрозой исчезновения, легко соотнести с человеком, у которого произошёл сбой или нарушение оси эго-самость. Также можно провести параллель с образом шамана, который поднимается на вершину Мирового Древа в поисках звезды, символизирующей его душу, и современным стремлением найти внутренний центр, связанный с судьбой и смыслом жизни. Юнг назвал одну из своих книг «Современный человек в поисках души» (1933). Однако для меня этот центр — не просто нечто небесное или духовное, как и Антропос, — это не просто платоновский идеал. То, что я называю «опытом Антропоса», — это нечто глубоко телесное, предчувствие целостности, которое возникает, когда психическая реальность становится воплощённой, осязаемой в человеке. Иными словами, это тот момент, когда «звезда», которую шаман искал где-то во внешнем мире, находит своё место в человеческом сердце. Вот как это произошло у меня:
Однажды утром, выходя из душа, я неожиданно увидела на стене изображение. Я подняла глаза и заметила, как на меня смотрит огромное Око. Этот момент длился всего мгновение, но оставил глубокий след. Когда я рассказала об этом своему аналитику, он пытался понять, не ощущаю ли я себя уязвимой или преследуемой, но на самом деле дело было в другом. Меня поразила красота этого Ока — в его зрачке светилась звезда. Через несколько дней я нарисовала эту картину (Иллюстрация 1). И я, и мой аналитик заметили многозначность фразы «звезда в сердце зрачка»: это могло означать не только свет в центре Ока, но и меня как ученицу психе, в чьём сердце загорелась звезда.
Сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, что это видение символизировало не только осознание реальности психе, но и интуитивное предчувствие того, что моё понимание психической реальности будет тесно связано с осознанием и проживанием глубоких страданий. Видение Внутреннего Ока с сияющей в нём звездой стало для меня своеобразным мостом к тем переживаниям, которые мне ещё только предстояло прожить. Конечно, было искушение усилить символическое значение образа — ведь Око часто называют Оком Бога, а Платон и христианские мистики называли его глазом души или центром бессознательного. Юнг также говорил, что как мандала Око символизирует самопознание. Но для меня звезда в центре зрачка дала новое понимание: я начала осознавать, что могу «видеть» и чувствовать более подлинный центр внутри себя, по мере того как училась проживать и осознавать свою забытую историю, которая, в свою очередь, объясняла мою настоящую жизнь. Этот процесс продолжается и по сей день. Лишь вернувшись к этому видению, чтобы проиллюстрировать данный раздел, я поняла, что звезда, исходящая из белого цветка, может символизировать расцветающее чувство жизни, которое теперь для меня обретает полноценный смысл. Поэтому я назвала своё видение: «Расцветающее Внутреннее Око».
Внешнее (героическое) и внутреннее
(шаманское) путешествие
Когда архетипический образ Антропоса обретает воплощение, он принимает не только общечеловеческие формы, но и уникальный путь, который ведёт к становлению личности в каждом отдельном человеке. Наиболее знакомым архетипическим сценарием является история героя и его испытаний. Глубинная психология рассматривает этот миф как модель развития эго и формирования сознания. Джозеф Кэмпбелл, обнаружив множество схожих сюжетов о героях из разных культур и времён, показал, что миф о герое способствует как индивидуальному, так и коллективному развитию. Он также убедительно доказал, что герой воплощает то, что Юнг называл процессом индивидуации — путь становления личности в контексте коллективного опыта. И история шаманизма, по сути, демонстрирует, что шаман по своей природе инстинктивно проходит этот путь.
Но где в этой картине находится место шамана? Хотя можно попытаться вписать шаманизм в рамки героического пути, в таком подходе теряется уникальность шаманского опыта. Путь героя не может полностью отразить сущность шамана, потому что он игнорирует внутренний мир, который играет важнейшую роль в жизни человека. История героя — это, как правило, рассказ о победе, мастерстве и преодолении, даже если финал трагичен. Герой символизирует триумф над жизненными обстоятельствами, над бессознательным, из которого рождается сознание. Но героическая перспектива, хоть и возвышает победу, ограничивает наше восприятие человека, отрывая нас от тайн и глубинных переживаний, которые способны связать нас с самими собой и с нашими корнями.
Если образ героя ведёт к развитию эго и сознания, то образ шамана, который восходит к Антропосу, указывает на возможность другого пути формирования эго. Герой — это «избранный», который отправляется на поиски приключений, побеждает врагов, спасает людей и часто становится лидером. Хотя этот путь можно трактовать как внутреннее путешествие к себе, сам миф сосредоточен на внешних завоеваниях. Шаман же действует иначе: его приключения и открытия происходят в мире внутреннем, и его задача — научиться взаимодействовать с духами, а не побеждать их. Успех шамана заключается не в покорении, а в нахождении союзников среди духов, в том, чтобы превратить боль и раненые инстинкты в силу.
В жизненных трудностях герой стремится к победе и преодолению преград, тогда как шаман часто начинается как «не такой», как человек, выделяющийся среди других. Шаман — это не «избранный», а скорее «отмеченный», как Каин. Это может быть человек с физическими недугами или тот, кто ощущает глубокое отчуждение от мира. Часто шаман отправляется в своё путешествие по внутреннему миру из-за болезни, когда нет иного выхода. Его словно захватывает дух или высшая сила — то, что богослов Уолтер Уинк назвал «властями сущего». Если шаман не поддастся страху и ощущению беспомощности, что всегда является серьёзной опасностью, он не станет героическим лидером, но обретёт способность соединять миры, преодолевая границы между ними. Такая личность становится проводником, способным не только трансформировать себя, но и помогать другим пройти через свои собственные испытания, изменяя их вместе с собой.
История шамана — это история стойкости и умения преобразовывать страдание. Шаман становится «раненым целителем», который находит способы использовать свои трудные жизненные переживания, чтобы помочь другим, переживающим подобные страдания. Он или она превращает, на первый взгляд, случайные события жизни в целостную историю, которая сохраняет в себе внутреннюю целостность, сострадание и надежду. Шаман не просто справляется с трудностями, а преображает их в источник мудрости. Эти люди становятся «сильнее в местах своих ран», и хотя их раны могут никогда полностью не зажить, они превращаются в дар.
Если у героя есть история эго, то у шамана — история души. Геройская история даёт нам мифическую модель становления эго и развития сознания, тогда как шаманская история отражает поиск, потерю, возвращение и рост души. Душа, являясь воплощением духа, — это то, что связывает нас с телом и друг с другом. В «Семинаре по Заратустре» Юнг утверждает, что тело и душа — это одно целое, две стороны одной медали, где душа — это психологическое переживание тела. Шаман помогает восстановить эту связь с бессознательным, особенно с его телесной стороной, которую Юнг называл соматическим бессознательным. Символически шаман олицетворяет связь тела и духа, внутреннего и внешнего, сознания и бессознательного, разума и сердца, психики и души. И делает он это через душу, направляя нас к «небесному двойнику», которого Юнг называл самостью.
Для тех из нас, кто чувствует себя потерянным в быстром, ориентированном на внешнее мире (Юнг называл это переживание «духом времени»), становится очевидно, насколько необходима шаманская мудрость для уравновешивания героического начала. Сегодня, как никогда раньше, когда мы перегружены внешними требованиями, только обращение внутрь может вернуть нам равновесие. Мы должны учиться обращать внимание на внутренний мир и развивать творческое воображение. Трансформирующие личности знают, что без тела невозможно полностью осознать и прожить свои страдания. И, помогая нам осознать, насколько подлинное страдание связано с телесным переживанием, они ведут нас к встрече с нашими истинными, подлинными «я». Шаман понимает, что страдание высекается из плоти и костей до тех пор, пока разум и сердце не сливаются в одно целое, становясь душой.
