Робин ван Лёбен Селс
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Истоки шаманизма
Как уже было сказано, корни шаманизма уходят на тридцать — пятьдесят тысяч лет назад. Однако этнологические и археологические свидетельства, относящиеся к раннему каменному веку, позволяют предположить, что у нас, как у вида, на протяжении тысячелетий существовали не только целительские практики, но и разнообразная религиозная жизнь. Например, около семидесяти пяти тысяч лет назад неандертальцы хоронили своих мёртвых с цветами, что палеоантропологи интерпретируют как проявление религиозных чувств. Кроме того, рядом с их жилищами найдены церемониальные зоны, что даёт основание предположить, что шаманская чувствительность могла существовать уже в те времена. Тем не менее, большинство исследователей связывают возникновение шаманизма с кроманьонцами, чей скелет и психосоматические особенности были схожи с нашими, что позволило им развить сознание, близкое современному человеку[1].
Позднепалеолитические племена, населявшие обширные просторы Центральной Азии, отличались расовым разнообразием — от кавказоидных[2] финно-турецких типов до чисто монгольских на востоке. Считается, что миграции американских индейцев начались именно из этого региона. Это может объяснить, почему мифы и предания алгонкинов, атабасканов, навахо и апачей так схожи со структурами легенд, которые рассказывают в Сибири, а песочные рисунки навахо напоминают изображения, найденные в тантрических монастырях Тибета (Alexander, 1967, 56). Шаманские мотивы также можно проследить в религиозных системах Ближнего Востока, в исламе, в Северной Африке и религиях Индии, тогда как тибетский буддизм пропитан шаманскими реликтами (Lommel, 1967b, 10). Независимо от того, распространились ли эти элементы благодаря миграциям или возникли самостоятельно в разных местах, исследователи находят следы шаманских идей (или их зачатки) в мифах, философиях и религиях многих последующих культур, включая те, что мы называем «великими» цивилизациями. Исходя из этого, можно предположить, что в истории древнего шамана проявляется образ первого человеческого посредника, того, кого Фредерик Майерс в 1903 году назвал носителем «мифопоэтической функции бессознательного» (Ellenberger, 1970, 314).
Функции шаманизма
Согласно мнению Джозефа Кэмпбелла, архаичный шаман выделялся на фоне практически полной культурной однородности ранних обществ. Кэмпбелл отмечает, что за исключением племенной группы,
отдельные люди в то время не смогли бы достичь зрелости и выжить самостоятельно. Природа была жестока, как и общество. Молодёжь, которая не подчинялась правилам, просто устраняли. Строгое соблюдение норм было жизненно важно. Однако даже в таких условиях находилось место для особого типа «аутсайдеров» — провидцев и шаманов, тех, кто переживал символическую смерть и возвращение к жизни, кто взаимодействовал с духовными силами. Их великие сны и яркие видения открывали доступ к более глубоким и важным истинам, скрытым за привычной видимостью вещей.
(Кэмпбелл, 1970, 384–385)
Кэмпбелл отмечает, что провидческие способности шаманов имели практическое значение для ранних охотничьих обществ. Шаманы использовали свои дары для лечения больных, управления погодой, привлечения дичи, помощи в победах над врагами и других задач. Однако это не являлось их главной целью:
Именно благодаря прозрениям этих необычно одарённых людей во многом появились мифы и обряды примитивных обществ. Шаманы первыми открыли и исследовали внутренние реальности, которые сегодня мы называем психическими процессами. Мифы и ритуалы, которые они создавали, обращались к самым глубоким слоям человеческого воображения и пробуждали его скрытые ресурсы.
(там же)
Глубина прозрений шамана придаёт его видениям особую историческую значимость, и, по мнению Кэмпбелла, это никак не связано с психической нестабильностью.
Хотя временное нарушение равновесия, вызванное подобным кризисом, может внешне напоминать нервный срыв, сводить его к этому нельзя. Это явление suigeneris — не патология, а естественное событие для одарённого ума в таких обществах, когда он сталкивается и впитывает силу того, что можно назвать иерофаническим откровением. Это осознание чего-то более глубокого и пронизывающего, присутствующего как в окружающем мире, так и в собственном внутреннем пространстве, придающего всему священное значение. Это интуитивное постижение глубины, недоступное «жёстким умам» обычных людей.
[. . .]
Таким образом, кризис нельзя воспринимать как разрыв с обществом или миром. Наоборот, он является глубоким осознанием их истинной значимости. Разрыв происходит не из-за отхода от мира, а скорее из-за поверхностного отношения к человеческому духу и реальности, которое, кажется, устраивает большинство людей.
(там же)
По мнению Кэмпбелла, доступ к глубинным коллективным основам мифопоэтической психики не только наделяет шамана духовной силой и исключительной физической выносливостью по сравнению с обычными членами племени, но и делает его ключевой фигурой в истории человеческой культуры:
Этот кризис приобретает особую значимость как высшая форма инициации. Во-первых, потому что он возникает спонтанно, а не является результатом племенных ритуалов, а во-вторых, потому что психологически значимые символы смещают свой фокус не от семьи к племени, а от семьи ко всей вселенной. Энергии психики, пробуждённые таким непосредственным проявлением жизненной силы, гораздо мощнее тех, что освобождаются и направляются коллективом.
(Кэмпбелл, там же, 252–254)[3]
В сущности, шаман всегда оказывается в оппозиции к группе. Это неизбежно, потому что её интересы и заботы для него второстепенны. Однако, проникнув в самую суть мироздания, из которого рождаются и группа, и её проблемы, он приобретает способность оказывать на своих соплеменников такое влияние — как благотворное, так и разрушительное, — что это приводит их в изумление.
(там же)
Мирча Элиаде предполагал, что архаический шаманизм включал древние «техники экстаза», которые одновременно являлись мистическими, магическими и религиозными в самом широком смысле (Элиаде, там же, xix). Шаманский опыт исторически рассматривался как выражение базового первобытного явления, присущего всему человечеству, а не как нечто, связанное исключительно с конкретными личностями или эпохами. Элиаде также утверждает, что экстатический опыт был основополагающим для всех древних обществ. С течением времени он подвергался различным интерпретациям и переоценкам в зависимости от культур и религий, но сама суть этого человеческого переживания оставалась неизменной.
Аналитик из Сан-Франциско Джон Лейард, размышляя о различиях между кризисом, который переживает человек, столкнувшийся с шаманским призванием, и современными формами личностных нарушений, отмечает следующее: хотя склонность к приступам потери сознания могла быть необходимой составляющей архаического шаманизма, важное отличие в том, что у современного человека такие переживания возникают спонтанно, почти как наследственное заболевание. Сегодня называться шаманом часто означает страдать от истерии, но, как и в случае с древним шаманизмом, принятие этого «призыва» может привести к восстановлению. Теперь это связано с тем, что человек учится использовать такие «приступы» в своей профессии — как это делают художники, актёры, психотерапевты, — вместо того чтобы направлять их разрушительную силу на себя. Лейард прямо утверждает, что
Шаман — это человек, который научился превращать свои страдания в силу. В действительности, подготовка к шаманской роли часто включает искусственно усиленное нервное напряжение… Такое психическое давление может привести либо к катастрофе, либо к некоему откровению. Принятие шаманского призвания позволяет перенаправить эту внутреннюю энергию и обрести способность управлять ею ради чего-то большего, чем личные возможности и пределы.
Так рана шамана становится замаскированным благословением.
Шаманская предрасположенность
В древних культурах шаманский «дар» или предрасположенность считались врождёнными, но их необходимо было раскрыть через испытания, инициацию, откровение либо через спонтанное призвание. Иногда шаманская роль передавалась по наследству на основе свидетельств великих снов, непроизвольных трансов или болезней. Также шамана могли назначить в результате «божественного избрания», например, если он родился с какой-либо символической деформацией или был «отмечен» несчастным случаем или необычным бедствием.
В моем случае ранние признаки «шаманской склонности» присутствовали, но не были распознаны как таковые. Если бы я родилась в племенной культуре, то факт, что при рождении меня покрывала амниотическая оболочка или что я была выжившим близнецом, мог бы рассматриваться как шаманские «знаки». Другим признаком могла бы быть экзема, покрывавшая мое тело, или моя крайняя чувствительность, из-за которой меня позже называли «слишком восприимчивой». Или же могли бы обратить внимание на мое уединённое, мечтательное детство: к четырем годам я почти полностью погрузилась в мир книг. Тогда, как и сейчас, болезнь можно было трактовать по-разному. Древние верили, что болезни возникают из-за нарушения табу или вмешательства злых духов. Однако не каждая болезнь считалась наказанием: даже случайное прикосновение духа, злого или доброго, могло привести к болезни или несчастью. Но для будущей шаманки такая болезнь могла считаться желаемой. В то время как обычный человек мог ощущать себя жертвой, будущая шаманка воспринимала болезнь как испытание, своего рода «тренировку», которая учила, как умилостивить духа.
Иногда роль шамана принимали через личные поиски, а иногда — по решению клана. В некоторых случаях призвание приходило во сне, где шаман не отправлялся в чужие земли или мир мёртвых, а погружался в самые недра земли. Там, в глубокой пещере или под водной гладью, обитал источник творческой силы мира, часто представляемый в образе огромного змея.
Даже среди самых ранних охотников шаманский опыт, по всей видимости, был исключительно индивидуальным. Архаичный шаман выделялся на фоне общины своими необычными качествами и внушительными способностями. Возникновение шаманов в ранних охотничьих обществах по всему миру стало психологическим свидетельством неизбежного развития личности из коллективного целого. Это был человек, который одновременно отделялся от племени, но при этом сохранял с ним тесную связь. Настоящий шаман занимал центральное место благодаря ряду глубоко личных переживаний, которые сегодня мы назвали бы «психологическими», — событий, открывающих доступ к новым областям внутреннего опыта и знания, недоступным другим. Взамен его танцы, песни и рисунки пробуждали в племени мифологические и космологические образы, делая их живыми и значимыми через индивидуальные интерпретации, которые шаман привносил в ритуалы.
Сила призвания
Даже в палеолитические времена люди, предначертанные стать шаманами, не стремились к власти. Они отличались прежде всего способностью глубоко переживать магико-религиозную силу и тем, что их призвание не было делом выбора. Для таких людей предвестные сны могли обернуться серьёзной болезнью, если их неправильно понять или не следовать им с должным благоговением. Будущие шаманы, захваченные духами, либо погибали, либо излечивались и принимали своё призвание. Как бы ни выражалось шаманское призвание, оно было неизбежным: его нельзя было отвергнуть без последствий, иначе духи предков могли начать тревожить детей племени, делая их раздражительными, плаксивыми и беспокойными. Причины, по которым человек становился шаманом, могли быть различными, но это всегда был кто-то, кто погружался в глубины психики невольно, переживая то, что сегодня мы бы назвали опытом встречи с нуминозным.
Для архаических народов инициация наделяла человека силой, но эта сила была двойственной: она могла приносить как благо, так и зло. Чем более развитыми были необычные способности индивида, тем больше была и вероятность злого воздействия, и это касалось даже целительных сил. Шаман мог как лечить, так и убивать. Более того, это разграничение было не всегда чётким — злой шаман мог творить чудесные исцеления, а надёжный целитель иногда вступал в жестокие магические битвы с конкурентами, накладывал любовные заклинания или даже выступал в роли духовного убийцы. Таким образом, в Европе и на обширных территориях Центральной и Северной Азии, где индивидуальный экстатический опыт был особенно значим, магико-религиозная жизнь племени концентрировалась вокруг шамана. Хотя священники и главы семей играли свои роли, шаман оставался ключевой фигурой, выделяясь среди остальных своей интенсивной религиозной практикой и опытом.
Аналитик из Сан-Франциско Уильям Рид (Рид, 1978, 47) указывает, что исторически двойственное отношение к власти может помочь лучше понять тёмную сторону целителя даже сегодня. В архаических обществах, когда шаманская инициация оставалась исключительно делом духов, шаманизм сохранял свою целостность. Однако когда силы инициации попадали под контроль отдельных людей или институтов, это приводило к упадку шаманизма, злоупотреблению властью и моральным нарушениям. Хотя многие современные исследователи могут с этим не согласиться, Элиаде утверждал, что использование психотропных веществ также искажает подлинную шаманскую инициацию (Элиаде, 1964, 401), поскольку это можно рассматривать как попытку подчинить себе дух. Кроме того, такие препараты притупляют эмоциональную жизнь человека и коварно разрушают его душу, вызывая зависимость.
[1] Батай Жорж. Lascaux, or The Birth of Art [Ласко, или Рождение искусства]. Пер. на англ. ОстринаУэйнхауса. SKIRA: Великие века живописи. Кливленд: The World Publishing Company, 17.
[2] Кавказоидная (кавказская) раса — устаревший термин, который обозначает европиодную расу.
[3] «Поле жизни» обычно описывает архетипическое поле Антропоса, которое лежит в основе образа шамана. Здесь «поле жизни» относится к человеческому бытию как таковому, а не к более конкретному или локализованному опыту.
Вернуться к началу: Путь шамана в психотерапии: Исцеление через символический процесс