Кристофер М. Бэйч
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
ЧАСТЬ I
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПОЛЕЙ СОЗНАНИЯ
Глава 1
Резонанс в аудитории
Интеллект — это нечто большее, чем способность отдельного существа, реализуемая в границах его собственной жизни. Настраиваясь на жизнь, этот интеллект пробуждает вокруг и внутри себя интеллект более полный и глубокий. Резонансный интеллект обретает силу и полноту, входя в резонанс с другими источниками разума.
Том Али, “Resonant Intelligence”
Вот так это и началось. Я читал лекцию на одном из своих курсов, когда студент задал вопрос. Дело было много лет назад, я тогда был молодым преподавателем, только что из аспирантуры. Не могу припомнить ни что это был за курс, ни самого студента, но то, что случилось дальше, врезалось в память намертво. Вопрос был самый обычный, из тех, что я множество раз слышал от студентов в предыдущих семестрах. Однако в тот день я, вместо того чтобы выдать готовый ответ, тут же пришедший в голову, на мгновение остановился, обдумывая возможные варианты. В течении моих мыслей возникла пауза — разрыв непрерывности, — и я спросил себя: «Какой из ответов с наибольшей вероятностью дойдет именно до этого студента?»
Внезапно я увидел внутренним взором маленькую дверцу в глубине ума. Дверца отворилась, и оттуда выскользнула бумажка с подсказкой — ответ, которым я никогда прежде не пользовался. Иной угол зрения на знакомую тему. Я попробовал — и сработало. Более того, сработало на редкость хорошо. Студент остался доволен, и в аудитории начали рождаться новые идеи.
Обучение состоялось.
Люди переживают такие творческие моменты по-разному, но я часто ощущаю их так: пауза, отпускание, пустота — и в глубине сознания открывается маленькая дверца. Это случилось почти тридцать лет назад, и тогда интуицию изучали меньше, чем сегодня; впрочем, и сейчас многие мои коллеги, услышав эту историю, лишь поднимут брови. Мы ведь люди рациональные, высококвалифицированные специалисты с учёными степенями, а у рациональных людей (да ещё с учёными степенями) никаких маленьких дверей в глубине сознания не бывает. Я сам вышел из уважаемых университетов, отлично подготовленный к исследованиям и диалектике, но за долгие годы университетского образования никто ни разу не говорил со мной об интуиции — ни о том, как она работает, ни о том, как встроить её в собственное преподавание. Но она существует.
Вначале я почти не замечал такого рода мгновений. Будучи добросовестным академическим преподавателем, я приходил на занятия с кипами тщательно приготовленных записей и планов, всё это ложилось на доску. Я заставлял студентов много и основательно работать, досконально проходя весь материал. (Так я поступаю и по сей день). В те ранние годы стоило лишь студенту задать вопрос, я тут же, словно по команде, выдавал «правильный ответ». Я тогда ещё не понимал, что существует дюжина вариантов «правильного ответа», и у каждого — свой оттенок, свой акцент, и среди всех этих возможностей есть один-единственный ответ, который идеально подходит, чтобы открыть именно этот конкретный ум. Постепенно я осознал: такие мгновения — это точки выбора, возможности для интуиции преобразить в остальном предсказуемую лекцию в живой, импровизационный обмен, настроенный на конкретную аудиторию.
Так я научился работать с подобными мгновениями. Я обнаружил, что, если, отвечая на вопрос, я замедлялся и находил в себе смелость прервать поток собственных мыслей, появлялась дверь, и откуда-то из глубины ко мне приходили крошечные клочки воображаемой бумаги с написанными на них подсказками — идеей, образом, примером. Я понял: если рискнуть и воспользоваться этими дарами, пусть даже некоторые из них казались в тот момент странными и неуместными, происходило нечто волшебное. Проявлялось что-то новое и неожиданное. Мои ответы, казалось, попадали в самую точку или зажигали оживлённую дискуссию. Подобно тому звонкому удару биты, когда идеально встречаешь хорошо поданный мяч, возникавшие идеи часто создавали в аудитории «мгновение совершенства». Энергия в комнате поднималась, лица студентов светлели, и мы вместе пускались в совместное путешествие вместо того, чтобы следовать предсказуемой схеме.
Вы, возможно, решите, что это был просто тот самый случай, когда скучный лектор отошёл от конспекта — и, наверное, так оно и было, — но я так не думаю. Я всегда любил преподавать и всегда умел складно говорить. Я знаю, как «раскачать» аудиторию, как выстроить темп подачи материала, чтобы вести слушателей за собой к пикам и кульминациям. Это же оказалось чем-то иным. Оно было связано с неким таинственным процессом, который с необычайной точностью извлекал наружу сокровенное во мне и настраивал это под моих слушателей. Поэтому следующие пять лет я экспериментировал с такими мгновениями и учился вплетать их в свои лекции. Я научился соединять заранее подготовленный материал с той новизной, которую они в себе несли. А затем начало происходить нечто новое.
Примерно в тот период, когда я брал свой первый серьёзный академический рубеж — переходил из ассистентов в доценты, — студенты начали подходить ко мне после занятий. Они дожидались, пока аудитория опустеет и можно будет убедиться, что их никто не слышит, и говорили примерно так: «Странно, что вы сегодня привели на лекции именно этот пример. Со мной на неделе случилось то же самое». Иногда это звучало иначе: «Точно такое же недавно произошло с моей мамой» — или с кем-то ещё из близких.
Когда это случилось впервые, я счел это любопытным, но отмахнулся. Потом это повторилось во второй и в третий раз. В последующие годы это стало частым явлением на моих занятиях. Не то чтобы это происходило всякий раз, когда я читал лекцию, — слава богу, — но случалось достаточно часто, чтобы я уже не мог это игнорировать. Студенты обнаруживали, что фрагменты их личной жизни всплывают в моих лекциях, изумляя их, а порой и потрясая до глубины души. И, если мои коллеги приподняли бы брови, услышав историю о маленькой дверце в моем сознании, можете представить, как бы они отреагировали на такое явление. Поэтому, будучи человеком рациональным (и с учёными степенями), я держал это при себе. Но происходило это настолько часто, чтобы заставить меня обратить внимание.
Пример
Однажды вечером я вёл вечерний курс по восточным религиям. В группе было около тридцати студентов. В середине лекции я, сам того не ожидая, отвлёкся и рассказал историю об одном дзэнском мастере, который безошибочно предчувствовал собственную скорую смерть. Раньше я никогда не включал этот эпизод в лекцию. Это было просто мимолётное отступление — маленькая иллюстрация, чтобы немного оживить разговор о способностях ума с восточной точки зрения.
После лекции ко мне подошла седая пожилая женщина. Я никогда раньше не видел её на своих занятиях. Она объяснила, что не ходит на этот курс, а пришла сегодня вечером с подругой — той самой записавшейся пожилой дамой. Подруга, рассказали они, буквально притащила её на занятие, потому что беспокоилась: три месяца назад у той умер муж, и подруга решила, что она совсем зачахла дома и что ей просто необходимо куда-то выбраться.
В том разговоре она поведала мне следующую историю. Её муж, продавец подержанных автомобилей, отличался железным здоровьем, а потому его смерть оказалась громом среди ясного неба. Перед самой смертью он, не говоря ни слова, тайком вывел с площадки почти все машины и разложил все финансовые бумаги в идеальном порядке. А несколько дней спустя они с женой сидели вечером у телевизора, как вдруг он отложил газету и — что было ему совершенно несвойственно — повернулся к ней: «Дорогая, я просто хочу, чтобы ты знала, если я умру завтра, — ты наполнила мою жизнь смыслом». Неделю спустя он тихо умер во сне.
Её интересовало, мог ли её муж, подобно тому человеку, о котором я рассказывал в лекции, бессознательно ощущать, что скоро умрёт. Я ответил, что такое вполне возможно, и эта мысль её утешила. Так завязался более долгий разговор, в котором она рассказывала о трудностях и возможностях, открывшихся для неё после его ухода. Заговорив о своей боли, она вдруг осознала, как сильно он её опекал и как теперь сама жизнь даёт ей шанс развиваться, как его заботливая, но чрезмерная защита всегда тому препятствовала. Короче говоря, тем же вечером она решила вернуться в колледж. Она так и сделала и следующие несколько лет преуспевала в учёбе.
Было ли это простым совпадением, как настояло бы большинство моих коллег, или здесь имело место нечто большее? Мои коллеги, скорее всего, сказали бы: если неделя за неделей читаешь лекции группе из тридцати человек, рано или поздно обязательно несколько раз попадёшь в яблочко — даже с закрытыми глазами. И доля истины в этом есть. Если задуматься о том, какой жизненный багаж хранится внутри каждого из наших студентов, то станет ясно: мы непременно будем время от времени натыкаться на чей-то опыт. Посчитаешь случаи — и это будет выглядеть уже не таким значительным, каким кажется. Так говорят рациональные люди. Долгое время я говорил то же самое и себе. Но этот вопрос продолжал меня беспокоить. Было ли то, что происходило, на самом деле просто чередой совпадений? Женщина, которая даже не была слушательницей курса, вдруг прозрела. Что-то коснулось её, и она изменила направление своей жизни. Как просчитать эту математику?
Чем больше таких случаев накапливалось во время моих курсов, тем сильнее я не соглашался с академическим консенсусом, а для начинающего преподавателя это всё равно что добровольно сунуть голову в пасть тигру, ведь именно рецензионным комитетам предстоит решать, получишь ли ты повышение, грант или творческий отпуск. Это не могло быть простой случайностью. Слишком частыми были попадания, слишком искусно они были выстроены. Но если за этим крылось нечто большее, что именно и как это работало? Я чувствовал: меня тащат к самому краю пропасти.
Второй пример
Несколько лет назад в Миннеаполисе я читал публичную лекцию и между делом обмолвился, что многие мои студентки, уже матери, признавались: им казалось, будто дети ещё до рождения сами выбрали себе имена. Каким-то образом, ещё в утробе, будущий малыш умудрялся сообщить им, как его следует назвать. Чаще всего это случалось во сне или в минуту покоя. Развивая эту мысль, я слегка повысил голос и с юмором бросил в зал: «Я не хочу, чтобы меня звали Ширли, я хочу, чтобы меня назвали…» — и оставил фразу незаконченной. Реплика вызвала ожидаемый смешок, и мы пошли дальше.
Выбор имени Ширли был для меня совершенно спонтанным и случайным. Не припомню, чтобы я когда-либо раньше рассказывал на лекциях о том, как дети сами выбирают себе имена, и уж точно никогда раньше не использовал имя Ширли. Я лично не знаю ни одной Ширли, и в моей семье их тоже нет. Однако моё «случайное» замечание глубоко затронуло одну слушательницу — пожилую женщину за семьдесят. Позже она потрудилась написать мне об этом письмо.
Рассказав немного о своей семье, она упомянула фразу о «Ширли» и сказала, что это задело её за живое. Её и вправду звали Ширли, но ей всегда казалось, что Ширли — не её «настоящее» имя. В душе она была Дороти. Всю жизнь она втайне отождествляла себя с именем Дороти, хотя никому в этом не признавалась. А потом она написала вот что:
Примерно 25 лет назад, когда я работала инспектором по делам несовершеннолетних в Миннеаполисе, я столкнулась в коридоре с одним из наших судей. В ту пору он также исполнял обязанности секретаря суда нашего округа. Харольд, завидев меня, бодро бросил: «Привет, Дороти! — но тут же осёкся и поспешил извиниться: —Прошу прощения, это вы начали работать на одной неделе с Дороти Д., вот я и перепутал». Доля истины в этом была, но с того самого дня меня преследует навязчивое эхо: «Привет, Дороти». Мне это говорят решительно все — от старых знакомых до совершенно незнакомых людей (например, адвокатов, звонящих по делу). Иные разы это доходило до того, что человек, которому меня только что представляли как Ширли, знакомя со следующим человеком, произносил: «Знакомьтесь, Дороти».
Ширли чувствовала, что мать не уловила послания в ней самой. Хотя её и назвали Ширли, она ощущала, что всё ещё излучает «вибрацию» Дороти — ту самую, которую другие люди порой бессознательно считывали.
Ещё одно совпадение? Возможно. Но уж точно — ещё одна необычная история. Поскольку Ширли была женщиной начитанной, она истолковала этот эпизод в духе юнгианского понятия синхронистичности. Речь об идее, что два события могут быть осмысленно связаны, даже если между ними нет причинной связи, объяснимой через какой-либо известный нам физический факт. Она уловила связь между моим мимолётным выбором имени Ширли и той глубокой амбивалентностью, с которой прожила всю жизнь, получив себе это имя, — и это заставило её слушать мою лекцию ещё внимательнее[1].
Магия
Когда всё это впервые начало происходить на моих занятиях, я был ошеломлён, потому что до этого совершенно не осознавал, что устанавливаю со студентами какой-либо «паранормальный» контакт, если можно так выразиться, и уж точно не имел такого намерения. По правде говоря, я всегда считал себя в этом смысле полным профаном, неспособным на подобные вещи. Тем не менее, тонкий ручеёк таких сообщений превратился в поток, и вскоре синхронистические совпадения стали на моих занятиях делом обычным. Студенты также начали рассказывать, что мои лекции с пугающей точностью, как по заказу, отвечали на их невысказанные вопросы.
Студенты не просто узнавали в моих лекциях частицы собственной жизни — как видно из примеров, эти истории затрагивали нечто сокровенное. Словно за порогом нашего сознания работал радар, настроенный точно на ту область, которая в них болела или была зажата. Иногда это был вопрос, который они вынашивали годами. Иногда — озарение, которого они давно искали, то самое, без чего невозможно сделать следующий шаг. А порой это вскрывало тайную боль, что годами зрела внутри нарывом. Будто бы их души передавали мне весточки, подсказывая, как до них достучаться: где они прячутся, где им больно и — важнее всего — какая идея нужна им сейчас, чтобы продвинуться дальше. Этот процесс, чем бы он ни был, был исполнен глубокого смысла и носил отчётливо коллективную природу.
Дома я начал называть это таинственное переплетение умов «магией». Когда случалась магия, стены между нашими обособленными умами, казалось, на время исчезали, мы обменивались сокровенным — и происходило исцеление. Когда случалась магия, мы со студентами выходили на такие уровни творчества, какие были недоступны каждому из нас по отдельности. В удачные дни аудитория была настолько полна новых идей, что после занятий я, как и ученики, переписывал всё с доски. Во время этих возвышенных бесед мне порой удавалось уловить проблески более глубоких идей, которые возникали и разворачивались прямо в процессе нашего диалога.
Можете представить, сколь сильно всё это порой затрагивало моих студентов. Вообразите себя студентом младших курсов, который записался на предмет просто ради ещё трёх зачётных баллов, и вдруг преподаватель использует недавний случай из вашей жизни, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Спрятавшись в глубине аудитории, надёжно укрытый анонимностью толпы, вы внезапно оказываетесь выставлены напоказ, и слова, словно нацеленные прямо в вас, пронзают сердце. После такого личного приглашения разве можно не встрепенуться и не вслушаться? Разве можно не включиться в курс глубже?
Когда студенты один за другим приходили ко мне с такими рассказами и я видел, как глубоко их затрагивает та таинственная алхимия, которая разворачивалась между нами, меня самого это глубоко потрясало. Что это за мощные процессы, связывающие меня с ними столь сокровенным образом? Никто из нас не искал этой связи, и всё же она возникала. Нужно ли мне защищать их от того, что происходит? Очевидно, они не этого ожидали. Как можно получить их осознанное согласие, когда происходящее столь непроизвольно и находится за гранью допустимого в академическом обсуждении?
Единственное, что я вообще мог сделать, — запереть эту дверь в сознании, оборвав тем самым связь с глубинным источником информации, где бы он ни находился. Хотя я всерьёз обдумывал этот решительный шаг, в итоге от него отказался. Если бы я, пытаясь избежать подобных «осложнений», отрезал себя от собственной интуиции, я бы заодно лишился и той творческой жилы, которая самым ощутимым образом питала моё преподавание. Более того, я отчётливо осознавал: было бы глупо и, возможно, даже вредно перекрывать этот родник в самом начале собственной карьеры. Я не знал, к чему это приведёт, но решил принять эту открытость и не запирать дверь. Я предпочёл продолжать эксперимент, но при этом тщательно наблюдать за студентами, отслеживая любые признаки заметного влияния или возможного беспокойства. Как я узнал позже, эта синхронистичность стала увертюрой к ещё более глубокой связи с учениками — связи, которая тогда только начинала зарождаться и ещё будет крепнуть на протяжении многих последующих лет.
[1] О синхронистичности см. Jung, 1973; Combs and Holland, 1990; Peat, 1987; and Progoff , 1987.