Кристофер М. Бэйч
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
Духовная практика
Теперь мне нужно выложить на стол ещё один фрагмент головоломки — тот, что подводит нас к самой сути вопроса, затронутого в этой главе. С самого начала моей академической карьеры я всегда был и духовным искателем. Иногда я думаю об этом как о двух своих работах: за одну мне платят, другая — волонтёрская. На моей оплачиваемой дневной работе я университетский профессор на кафедре философии и религиоведения. Моё дело — образование; мои инструменты — разум, критическая рефлексия, ораторское искусство, множество прочитанных книг и чувство юмора. На моей неоплачиваемой ночной работе я духовный практик. Инструменты здесь — тишина, молитва, медитация и время от времени погружение в глубокие, интроспективные, очищающие состояния сознания. Хотя медитировать я начал ещё в аспирантуре, по-настоящему погрузился в дисциплину устойчивой духовной практики я лишь после того, как в двадцать девять лет пришёл в YSU, примерно тогда же я вступил в брак и вошёл в ритм домашней жизни и жизни с детьми.
Итак, взяв свой первый ипотечный кредит и сменив ребёнку самый первый подгузник из бесчисленного множества, я выстроил для себя мир с тщательно разделёнными сферами: в одной — профессор, в другой — практик духовных традиций. Будние дни я отдавал преподаванию, а многие выходные проводил за разнообразными упражнениями, позволявшими исследовать то, что Абрахам Маслоу называл «дальними пределами человеческой природы». Впрочем, подробности моей духовной практики едва ли важны для истории, которую я здесь рассказываю, — о них я писал в другом месте[1]. Существует множество форм духовной практики, множество техник и систем преображения, которые делают ум и тело более чуткими, выводят за границы привычного восприятия. Я вовсе не стремлюсь рекомендовать какуюто одну систему вместо других — я полагаю, что все они способны пробуждать те явления, о которых я здесь рассказываю.
Я начинал свой путь как католик, но со временем испил из многих духовных источников. Как и многие сегодняшние практикующие, я соединял учения и практики из нескольких различных духовных традиций, надеясь при этом не исказить ни одну из них. Сильнее всего на мою созерцательную жизнь повлияли христианство, буддизм и учения шаманов. Я бы также включил в этот список и науку как особую форму джняна-йоги. В этом эклектичном подходе к духовности я, несомненно, дитя своего поколения, часть того социального слоя, который Пол Рэй и Шерри Андерсон описывают в своей книге «Th e Cultural Creatives» как людей, черпающих из множества духовных традиций в попытке прожить более осмысленную и гармоничную жизнь в сегодняшнем глобальном мире.
Духовность, разумеется, отличается от институционализированной религии, но поскольку эти два понятия порой смешивают, позвольте мне уточнить, что я здесь подразумеваю. В моём понимании, духовная практика направлена на то, чтобы взращивать в себе способность открываться более широким жизненным узорам и глубинным истокам собственного существования. Это не вопрос веры, догматов или ритуалов, хотя они тоже могут играть в ней свою роль. С прагматической точки зрения, духовная практика заключается в систематической работе со стеснениями сердца, ума и тела — теми самыми, что держат наше осознание в плену узких, повторяющихся циклов, образующих отдельное «я», — и в позволении существу расслабиться, погружаясь в его глубинные течения и врожденную чистоту, чтобы в конечном итоге открыться кристальной ясности — непрерывному контексту жизни и источнику всего сущего опыта. По мере того как происходит это раскрытие, человек обретает прозрения, встречается с истинами, однако основное движение заключается просто в том, чтобы проживать жизнь такой, какова она есть, — во всей её полноте и непосредственности, свободной от тисков личности.
Когда переживаешь жизнь такой, какова она есть, — в её «таковости», как говорят дзэн-буддисты, или в «благодати», по выражению христиан, — тебя неизбежно завораживает её целостность, тот факт, что на этой глубине, в своей предельной простоте, жизнь не разделена на фрагменты. Всё, что обычно приковывает наше внимание, — бесчисленные предметы на витринах или в энциклопедических списках, люди, идущие по улице, у каждого из которых своя история, — всё это утрачивает свою обособленность, перестаёт восприниматься как изолированные, отдельные явления. Под этим богатым многообразием и в глубине него жизнь течёт и дышит как Единое.
Её изначальная целостность не дробится проявленным разнообразием.
Суть духовности, по крайней мере, как я её понимаю и стараюсь практиковать, в том и заключается, чтобы открыться этому живому Единству, или Целостности — объемлющей и вбирающей в себя все различия. Целостность, следовательно, и есть суть данного искусства. Надеюсь, другие практикующие услышат в этом описании отзвук собственного опыта.
Теперь вернёмся к нашей истории. Следуя проверенной временем мудрости — не привносить личные убеждения в профессиональную жизнь, — я строго разделял эти две сферы. На занятиях я не говорил о своей духовной практике и раскрывал личные убеждения лишь в исключительных случаях, каждый раз особо это оговаривая. Моя задача в университете — не наставлять студентов в том, во что верю я, и уж точно не обращать их в свою веру, а познакомить их с лучшими умами тех интеллектуальных и духовных традиций, которые я представляю. И хотя моя духовная практика, без сомнения, повлияла на то, какие вопросы я считаю достойными времени и внимания моих студентов и какие книги — достойными изучения, мой выбор всегда должен выдерживать академическую критику. Каждый предложенный курс тщательно рассматривается несколькими комитетами коллег, а каждая учебная программа утверждается заведующим кафедрой.
Таким образом, следуя профессиональной этике, я ничего не рассказывал студентам о своей духовной практике, однако со временем обнаружил, что эти два мира, которые я так тщательно оберегал и отграничивал друг от друга, постепенно начали взаимодействовать. По мере того как практика год от года углублялась, синхронистичные события случались чаще и интенсивнее. Несмотря на все мои усилия сохранять эти две стороны жизни раздельно, они, казалось, сами тянулись друг к другу и то и дело соприкасались. И дело тут было не только в учащении проявлений синхронистичности — студенты начинали переживать необычайно глубокий опыт, связанный с понятиями, которые я излагал им в аудитории. Создавалось впечатление, будто их жизнь пробуждается чем-то большим, нежели просто идеи из моих лек-́ ций; словно бы их самым непосредственным образом касался тот реальный опыт состояний бытия (тех самых реальностей), который благодаря практике уже отчасти жил во мне.
Переживания резонанса
Истина, высказанная напрямую из сердца и искусно подсвеченная умом, обладает огромной силой, которую не в силах погасить никакая академическая среда. Это касается и истин духовных, и любых других. Поскольку я веду обзорные курсы по мировым религиям, я много лет посвятил тому, чтобы донести до тысяч студентов прозрения, которые некоторые учёные называют «вечной традицией». Этим именем обозначают совокупность общих прозрений, проходящих красной нитью через все мировые религии. Осознание этого общего ядра было посеяно новаторской работой Олдоса Хаксли «Вечная философия», опубликованной в 1944 году. Подобно многолетним цветам, эти идеи неизменно пробиваются повсюду, где люди выходят за границы обыденного, чувственного сознания и исследуют более глубокие его пласты. Таким образом, вечная философия в большей степени отражает переживания созерцателей мира, нежели учения, которые циркулируют среди масс верующих и по сравнению с первоисточником выглядят относительно разбавленными. Описание этой общей духовной основы во всех подробностях заняло бы немало места, но с уверенностью можно сказать, что она включает понятия, которые я здесь облёк в современную лексику.
Вечная традиция гласит, что наш физический мир — это живая, многоуровневая и саморазвивающаяся вселенная, берущая начало в насыщенной полноте чистой потенциальности, источнике Большого взрыва. Поскольку наша вселенная укоренена в этой бесконечно богатой полноте и непрерывно ею питается, всё сущее пронизано и насыщено творческим разумом, что позволяет ему на глубинном уровне функционировать как единая, интегрированная, живая Тотальность. Соответственно, под нашей преходящей эгоидентичностью скрывается более глубокая идентичность — наше Истинное Я, и источник этого Я — в той самой глубинной реальности. Так, вечная традиция признаёт за человеком способность проникать под поверхность индивидуального ума и пробуждаться к этим более глубоким измерениям сознания.
С точки зрения вечной традиции, эволюция ведёт человечество к тому, чтобы на собственном опыте осознать свою глубочайшую трансцендентную природу и в полной мере воплотить её в пространстве-времени, постепенно преображая в этом процессе планету. Этот путь открытия и воплощения божественного сознания долог, и он ведёт к тому, чтобы проживать опыт на Земле не однажды, а многократно. С точки зрения вселенной наш вид — младенец, появившийся всего сто тысяч лет назад в космическом саду, который разрастается уже 13,7 миллиарда лет и будет разрастаться ещё многие миллиарды лет. Учитывая же грандиозный масштаб эволюционного проекта вселенной, мы только начинаем прозревать глубины реальности, которая породила нас и продолжает рождать до сих пор[2].
Когда студенты слышат, как преподаватель просто и открыто говорит о вечных истинах мировых духовных традиций, когда им напоминают о том, что было давно забыто, но всегда таилось на грани их сознания, порой вспыхивает искра узнавания, способная разгореться в пламя. Это пламя заразительно и подчас пробуждает в других присутствующих в аудитории симпатический резонанс. Они могут все вместе ощутить, как их энергия смещается к более высоким центрам сознания, хотя, возможно, и не до конца понимают, что именно сейчас происходит. Тогда могут начать проявляться симптомы раскрытия чакр и пробуждения энергии, подобной энергии кундалини. Энергия течёт, сердца открываются — и тогда приходят прозрения[3].
Для студентов это порой выливается в очень сильные переживания. Одна второкурсница описала такой опыт в своём эссе. Это случилось на вводном курсе по восточным религиям, когда я как раз рассказывал о буддийском понимании связи между индивидуальным и пробуждённым умом. Чтобы объяснить эту мысль, я иногда провожу со студентами упражнение по визуализации: строя аналогию с деревом, я противопоставляю «сознание листа» (частное «я») «сознанию дерева» (Целостности). Мы представляем, что листья обладают каждый своим сознанием, но ещё не осознают жизнь всего дерева, частью которого являются, — до самого момента духовного прорыва. Это сильное упражнение, и я приберегаю его до тех пор, пока не пойму, что класс созрел для его подлинного смысла. В тот самый день с этой девушкой произошло вот что:
Сильнее всего на наших семинарах меня впечатлила мысль о сознании дерева и сознании листа. Это было то самое, что свело для меня всё воедино. То, что позволило мне ощутить всеобщую взаимозависимость и перестать жить в страхе. Я была так тронута, что едва сдерживала слёзы прямо на занятии, — не от печали, а от потрясения этим переворачивающим жизнь осознанием. Во мне поднялось чувство, которого я никогда раньше не испытывала, и я не была до конца уверена, как мне на него реагировать.
Другая студентка, лет тридцати с небольшим, поделилась своим опытом обучения на другом курсе:
Сидя в аудитории, я словно оказалась внутри одного из тех стеклянных шаров со снегом, что используют как пресс-папье. Встряхиваешь такой шар, и там внутри начинается настоящая кутерьма — снежинки кружатся, заметая всё вокруг… Я не могла слышать лекцию. Как я ни пыталась ухватиться за ваши слова, мой разум тонул в этой белой мгле, и смысл ускользал от меня…
Позже — дома, в одиночестве ко мне возвращалось всё — вся лекция… По большей части чувства. Слёзы. Узнавание. Понимание, но лишь после того, как дашь этому настояться. И осознание: если я не цепляюсь за это знание, оно всё равно остаётся здесь и ждёт. Эти крошечные светлые точки прозрений. Я делала записи. Я плакала. Иногда это были лёгкие, тёплые и приятные слёзы. Иногда — рыдания, сотрясающие всё тело и изнуряющие. Несколько раз мне казалось, что я схожу с ума.
Вместо того, чтобы слушать ваши лекции своим Мозгом-Разумом-Интеллектом, я слышала вас словно чем-то ещё… Возможно, Сердцем-Душой? Ушами, которые я не тренировала. Они атрофировались. А вы заставили их работать. А может, поле класса было настолько интенсивным, что проникло сквозь мой контролирующий, доминирующий мозг-разум и пронзило мою сердце-душу как будто разрядом дефибриллятора, возвращая её к жизни.
Каков итог? Я становлюсь тем, кем была задолго до всего этого. Поле миновало мой интеллект и устремилось прямиком к сердцу — распахнуло его настежь… Теперь мне открылось то, что я так глубоко хоронила в себе долгие годы, а лопату и кирку для этой бесконечной внутренней работы мне подарило пребывание в энергии тех людей, что собрались в аудитории. Это произошло не только благодаря мне одной.
Третья студентка, умудрённая опытом женщина средних лет (интересно, почему я здесь цитирую больше женщин, чем мужчин?), описала свой опыт более лаконично: «Мне иногда трудно сидеть на вашем занятии. Меня охватывает такой духовный подъём, что я начинаю внутренне дрожать. Мне кажется, я вот-вот выйду из своего тела и взлечу».
Повторюсь: я вовсе не стремился вызывать у студентов столь глубокие экзистенциальные переживания. Напротив, опасаясь, что им не место в университетской среде, я часто пытался их подавить. Однако сделать это, не навредив самому процессу преподавания, было невозможно. Всякий раз, когда мы собирались вместе и просто обсуждали заданный материал, всё это происходило само собой, без какого-либо умысла или искусственности. Словно огонь зажигает другой огонь. Когда мы со студентами собирались и просто сосредотачивались на общей задаче — поделиться пониманием, — эти резонансы живого опыта возникали непредсказуемо и спонтанно, не всегда, но часто, приводя студентов в обострённые состояния осознания.
Как и любые прозрения, эти моменты «ага!» неуловимы. Один студент написал эссе, в котором, сгорая от досады, пытался передать то пробуждение, что пережил на занятии. Тот, кто хоть раз стоял на пороге вдохновения, без труда поймёт его затруднение.
Знаете ли вы, как близко я сегодня был?! Я коснулся его! Я чувствовал, как оно дышит! Я постиг это умом! Я знал — оно там! Всё началось, когда вы читали лекцию о Природе и Сверхприроде. Западный мир предстал передо мной воочию…
Что же это было? Оно появлялось лишь на краткие мгновения. Будь проклят мой западный ум! Едва я успевал его почувствовать, как тут же терял. Я не могу передать вам, что это было. Или даже что именно я знал. Но я точно знаю: я что-то знал! В этом был смысл. Словно всё, за что я сражался и против чего бунтовал, сложило оружие к моим ногам. Я знал ответы на свои вопросы, но они накрыли меня с головой — и я позабыл сами вопросы. А потом я снова это терял. Я был в шаге от того, чтобы прорваться сквозь какие-то барьеры.
Преподавание на двух уровнях
Со временем я начал понимать, что функционирую в кампусе на двух разных уровнях, и каждый из них привлекает разные группы студентов. Для большинства из них я был обычным профессором: они приходили на мои курсы за академическими знаниями и, как правило, уходили вполне удовлетворёнными, наши отношения строились главным образом на обмене информацией, на привычном университетском взаимодействии. Однако шли годы, взаимодействие поля углублялось, и исподволь начала формироваться вторая группа студентов — тех, с кем у меня складывались совсем иные отношения. В общении с ними академическая информация, казалось, становилась лишь проводником для более глубокого трансформационного процесса, который высвобождал значимые внутренние конфликты, вёл к исцелению, а иногда и к духовным прорывам. И происходило это не по какому-то моему осознанному замыслу, а словно само собой — из самого факта нашего совместного присутствия и погружения в процесс образования.
Эта вторая группа самоактуализирующихся студентов, если воспользоваться термином Маслоу, оказалась куда малочисленней. Они были рассеяны по моим вводным курсам, а затем записывались на мои специализированные семинары для старшекурсников, где их число росло и баланс постепенно склонялся в их пользу. Уравновешивать педагогические потребности и интересы этих двух групп бывает непросто, поскольку и те, и другие вправе рассчитывать на тот опыт обучения в колледже, которого ожидают. И хотя я всегда заботился о том, чтобы удовлетворить интеллектуальные запросы первой группы, вторая, казалось, соприкасалась с содержанием курса и со мной на более глубоком уровне. Именно эти студенты посвятили меня в новый способ преподавания — способ, который подразумевал и новую ответственность. Именно они, в конечном счёте, и научили меня динамике коллективного сознания.
Преподавание на таком уровне в академической среде, особенно в государственном университете, очень быстро становится делом крайне деликатным. Нужно тщательно следить за тем, чтобы не переступить грань между объяснением и убеждением. Те, кто меня не знает, могут заподозрить, что студенты отреагировали именно так, потому что я эту грань переступил или вовсе стер различие между образованием и индоктринацией. Я понимаю это беспокойство. В ответ могу лишь сказать, что я осознаю границы ответственного преподавания в государственном университете, призванном работать с плюралистическим студенческим сообществом, и неуклонно их придерживаюсь. Я неукоснительно соблюдал на своих занятиях принцип отделения церкви от государства, и заведующий кафедрой это подтвердит. К таким результатам привёл отнюдь не неуместный миссионерский пыл, а нечто гораздо более тонкое и трудное для понимания.
Удерживать церковь отдельно от государства и то проще, чем разбираться с проекциями студентов. Когда твои слова задевают их так глубоко, они начинают проецировать на тебя всё что угодно, и часто приходится защищать их от них же самих. Если не стоять на ногах твёрдо, легко поддаться звёздной болезни, а это, конечно, пустая трата времени и упущенная возможность. Всё это происходит не потому, что мы, преподаватели, обаятельны, а из-за чего-то гораздо более глубокого и масштабного, что движется прямо у нас под ногами. Здесь преподаватели должны руководствоваться тем же принципом, что и врачи: «не навреди». Потакание собственному эго всегда оборачивается вредом для учеников. Их благополучие должно быть нашей первой, второй и даже третьей заботой. К счастью, всё это раскрывалось постепенно, и мои студенты шаг за шагом помогли мне понять суть того, что происходило между нами.
Углубление резонанса
Ньютоновско-картезианская парадигма настолько прочно владела моим умом, что потребовались годы, чтобы я смог признать то, что теперь видится мне очевидным и естественным объяснением этих событий: моя духовная практика за пределами аудитории каким-то образом порождала происходящее внутри неё, и не через разговоры об этом, но молча, скрыто, энергетически. Расширенные состояния сознания, проступавшие в моей частной жизни, словно запускали явления симпатического резонанса в жизни публичной. Трансперсональные состояния сознания, в которые я входил дома, казалось, активировали трансперсональную ткань жизни вокруг меня, наэлектризовывали меридианы коллективной психе и пробуждали коллективный разум, дремавший в моей аудитории.
Моя жизнь и жизнь моих студентов, казалось, двигались синхронно. Помню один случай, который особенно ярко высветил эту закономерность. Однажды ночью мне приснился сон, в котором фигурировала одна из моих студенток, — запутанный сон, не имевший для меня никакого смысла. По дороге на работу я решил: если эта студентка зайдёт ко мне сегодня на консультацию, я расскажу ей сон; если нет — оставлю как есть. (До такой степени небрежного отношения к подобным вещам я тогда уже дошёл.) И она действительно явилась, чтобы рассказать мне сон, который приснился ей самой той же ночью и в котором действующим лицом был я. Слушая её сон, я понял: наши два сновидения образуют две половины некоего большего целого. По отдельности эти половинчатые сны не имели почти никакого смысла, но, когда мы сложили их вместе, получившееся целое обрело смысл и содержало для неё важное послание. То целое не было сном обо мне и о ней, ничего романтического между нами не было и в помине. Меня просто привлекли, чтобы помочь её бессознательному донести некую мысль до её сознания. В тот день она ушла из моего кабинета с богатой пищей для размышлений, а я переключился на то, что ждало меня дальше (что-то обязательно случалось).
Эти синхронистичности стали особенно яркими в течение нескольких лет, когда я проходил через череду мощных внутренних переживаний в своей духовной практике, разрушавших меня на очень глубоких уровнях. Все духовные традиции описывают фазу внутренней работы, которая включает в себя растворение границы между собой и другим. Они описывают мембрану, отмечающую границу между индивидом и окружающей вселенной, разделение и мост между личной и трансперсональной психе. По эту сторону мембраны мир кажется состоящим из отдельных существ, каждое из которых обладает своим собственным частным существованием. По ту сторону мембраны мир предстает как интегрированное целое, континуум энергии, являющий собой единый колоссальный, непостижимо сложный и невероятно прекрасный организм. Следовательно, эта пограничная мембрана является областью «смерти и возрождения»: смерти в мире частного «я» и возрождения в более широком трансцендентальном порядке, в той целостности, что лежит в основе разнообразия жизни и наполняет её собой. Когда практикующий проходит через эту территорию, минуя её, пребывая на грани двух реальностей, которые парадоксальным образом совместимы, иногда проявляются мощные синхронистичности с другими людьми[4].
Как только моя внутренняя работа — а через это рано или поздно проходит каждый практикующий — сосредоточилась на этой границе, мне показалось, что некоторые студенты одновременно со мной переживают особенно трудные времена. Большинство из них, разумеется, в такие воды не входило и спокойно осваивали мои курсы, не затронутые этой динамикой. Но некоторые вошли. И те, кто вошёл, порой чувствовали: они приближаются к переломному моменту или моменту величайшего риска. Словно нас вместе затягивало в коллективный вихрь смерти-рождения, который каждого по-своему ломал, выкорчевывал глубоко сокрытую боль и крушил преграды, сковывающие нашу жизнь.
Случалось и то, что добросовестные студенты, посещавшие мои курсы в тот период, оказывались втянуты в глубокую личностную трансформацию: всё их существо напрягалось до предела, силясь разорвать путы, удерживавшие их от более полной и подлинной жизни. Одни решались уйти из несчастливого брака или исцелить проблемные отношения. Другие оставляли должность, которую давно переросли, но за которую всё ещё цеплялись. Третьи начинали бороться со своими зависимостями, а кто-то заново искал встречи с теми, с кем давно уже был в разладе. Одна женщина лет сорока пяти намекает на глубочайшее потрясение своего внутреннего и внешнего мира, случившееся в то время, когда на курсе — кто бы мог подумать! — по буддизму у неё сами собой всплыли мучительные воспоминания о перенесенном в детстве насилии:
С началом ваших занятий и ещё долго после них мой внутренний мир становился всё хаотичней: из мучительных психических гештальтов мне являлись демоны, в конце концов окрашивая собою и мир внешний, бросая вызов всему, чем я себя считала, и растворяя привычные точки опоры… Пока я билась, пытаясь прорваться сквозь мощные образы боли, вы говорили с моей душой — и питали её, что позволило мне уйти глубже в моё духовное странствие.
Хотя подобных реакций можно ожидать от интенсивов определенного типа — скажем, на занятиях по консультированию, — этого никак нельзя было ожидать от моих курсов. Скорее, эти события возникали как косвенный эффект самого факта нашей совместной учёбы. Дело было не в содержании курса, которое, казалось бы, вызывало эти эффекты, а в чём-то более глубоком. Это было связано с сопоставлением и взаимодействием нашей жизненной энергии на более глубинном уровне.
Со временем я понял: то, что мою внутреннюю и внешнюю жизнь, мою «частную» духовную практику и мою публичную профессиональную жизнь невозможно удерживать совершенно отдельно друг от друга, на самом деле указывало на важную истину о природе сознания и глубинной структуре реальности. Оно, по сути, подтверждало справедливость одной из ключевых аксиом вечной философии — изначальной целостности существования, интегрированной, взаимопроникающей природы вселенной. Под поверхностью явлений происходят энергетические обмены, связывающие наши жизни с жизнями окружающих, — тонкие нити, сплетающие наши жизни в более крупные целостности. С какой-то точки зрения, сознание явно разделено на отдельные жизни, и всё же с этой более глубокой перспективы оно функционирует целостно, пронизанное более глубокой интенциональностью, которая не признаёт границ между собой и миром.
[1] Bache, 2000.
[2] Больше о вечной традиции см. Schuon, 1974, 1986; Smith, 1992. О важном переосмыслении этой традиции см. Ferrer, 2001.
[3] В индийской философии считается, что существует семь основных духовных центров, называемых чакрами («колесами»), которые закрепляют семь уровней осознания — от приземлённой реакции «бей или беги» до высочайшего состояния осознания Бога или недвойственного осознания. Кундалини — это название энергии, которая движется вверх от низшей чакры к высшей, открывая по мере подъема чакры и вызывая различные сдвиги в осознании. Чакры, наиболее значимые для данного обсуждения, — это сердечная чакра, считающаяся средоточием сострадания; горловая чакра, средоточие творчества; чакра «третьего глаза», средоточие прозрения (особенно прозрения, выходящего за пределы физических чувств); и коронная чакра, средоточие недвойственного осознания. (См. Swami Ajaya, 1983; Mookerjee, 1983).
[4] Для возникновения подобных синхроничностей вовсе не обязательно раз и навсегда пересечь эту границу. Используя терминологию Кена Уилбера, для проявления этих паттернов резонанса не нужно закреплять «состояния» трансперсонального сознания в качестве «стадий» трансперсонального развития. Мой опыт подсказывает, что даже временное, но достаточно глубокое погружение
Вернуться к началу: Живое обучение. Преподавание и коллективное сознание