Джером Бернстайн
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
«Жизнь в Пограничности» обращается к развитию и эволюции западного сознания и описывает возникновение области «Пограничности» — спектра реальности, который находится за пределами рационального, но становится сегодня ощутимым для все растущего числа людей.
Книга бросает вызов стандартной клинической модели, рассматривающей норму как отсутствие патологии и отождествляющей нормальность с рациональным. Она будет интересна юнгианским аналитикам, психотерапевтам, психиатрам и другим врачам, а также педагогам, работающим с детьми. Ее автор, Джером С. Бернстайн — юнгианский аналитик, занимающийся частной практикой в Санта-Фе, штат Нью-Мексико.
Введение
Если в раннюю научную эпоху знание опиралось на наблюдение и дедукцию, то современное научное знание зиждется на эксперименте и измерении [1].
Поскольку наука претендует на всеобъемлющее знание, она не может признать действенность вненаучных методов исцеления — отсюда и презрение «официальной» медицины ко всем формам примитивной и народной медицины, в которых сохранились элементы как донаучной, так и ранней научной традиции [2].
Психотерапевт, которую я курирую, начала нашу супервизию с вопроса: «Что за дела с этими с животными? Все мои пациенты приходят и говорят о животных. Что происходит?» Я ответил, что, по моему мнению, западная психе вновь воссоединяется с природой, и что темы природы вообще и животных в частности отражают то, что я назвал «сознанием Пограничности», — феномен, возникающий в культуре и становящийся все более распространенным в клинической практике. Я посоветовал ей прочесть мою статью «В Пограничности» на сайте IONS [3]. Эта статья вошла в книгу в качестве Пролога (Глава 1) и «Жизни в Пограничности» (Глава 2). Я также отметил, что осознание Пограничности начинает затрагивать и ее саму, раз она восприняла эти отсылки к животным как полноценные клинические данные, заслуживающие осмысления, а не просто отмахнулась от них как от метафоры чего-то иного, более абстрактного уровня. И подобные замечания о растущей распространенности тем, связанных с животными, звучали не только от нее. Я слышал схожие наблюдения от многих коллег.
Я не стану здесь занимать место описанием «сознания Пограничности», поскольку вся эта книга посвящена именно этой теме. Однако один момент требует отдельного обсуждения — то, что я называю «трансрациональной реальностью». Под трансрациональной реальностью я подразумеваю объективные, безличные, нерациональные феномены, возникающие в естественной вселенной, информацию и опыт, которые не укладываются в стандартные причинно-следственные логические структуры. Именно такого рода переживания обычно навешивают ярлыки и отметаются как суеверия, нечто иррациональное, а в крайних случаях — как ненормальное или безумное. Ключевая тема этой книги заключается в том, что все больше людей сталкиваются с трансрациональным опытом, который является реальным — не кажущимся реальным, не опытом «как будто бы», но подлинно реальным [4]. Одна из проблем, с которой эти люди сталкиваются в нашей крайне левополушарной, рациоцентричной или же когницентричной [5] культуре, — отсутствие конструкта, некоей рамки для принятия и интеграции подобного опыта. Эта культурная и психологическая предвзятость не допускает самой возможности трансрациональной реальности. Таким образом, люди, заявляющие о подобном опыте, зачастую подвергаются остракизму, их слова сходу отметаются или, что хуже, их клеймят как больных или сумасшедших.
В нашей культуре существуют тысячи людей — тех, кого я называю «личность в Пограничности», — чей трансрациональный опыт является не чем иным, как сакральным [6]. Многие из них не смогли бы функционировать в нашем обществе без своей глубокой личной связи с этой областью. И большинство из них чувствуют себя вынужденными скрывать это измерение своего опыта даже от близких из страха быть изгнанными и заклейменными как ненормальные.
Есть и те, кто страдает от душевных ран и обращается к психотерапии в надежде исцелиться и найти способы жить в мире, который и сам по себе ранен, и ранит других. Многих из этих людей их связь с Пограничностью поддерживает. И все же они боятся раскрывать это измерение даже в терапии, опасаясь, что на него навесят ярлык, осквернят и уничтожат. Другие же сами смущены собственным опытом Пограничности и задаются вопросом, не является ли то, что они переживают и чем дорожат, проявлением патологии, от которой следует отказаться во имя чего-то неведомого. Что еще хуже, некоторые получают раны от самой терапии, если терапевт, в силу своей рациональной предвзятости и невосприимчивости к трансрациональному опыту (и, возможно, собственного дискомфорта от самой идеи трансрационального), навешивает ярлык патологии на то, что для пациента является подлинным и глубоко значимым переживанием. Многочисленные свидетельства на этот счет приведены далее в этой книге.
Более того, западное устроение эго и есть сама рациональность. Исключение трансрациональной реальности из рассмотрения оставляет эго вне всякой внешней проверки и склоняет к глубокой и опасной инфляции. Более того, в первой части этой книги я высказываю предположение, что подобная инфляция угрожает самому выживанию нашего вида. Западная конструкция эго подпирает свою позицию всемогущества и всезнания притязанием на превосходное и абсолютное знание, достигнутое благодаря его собственной научной конструкции. Выражение «его научная конструкция» употреблено намеренно. Ибо наука есть конструкт ума, а не независимая, как утверждают некоторые, система, определяющая объективное знание и истину. При всей своей корректности и тех благах, что из нее проистекают, — современная медицина тому пример, — наука остается лишь одним из конструктов ума, существующим в контексте иных конструктов, которые, будучи восприняты должным образом, могли бы послужить всеобщему благополучию всех живущих. Алан Лайтман в рецензии на книгу «Чудесный год Эйнштейна: пять статей, изменивших облик физики» замечает: «Современные учебники по науке не дают никакого ощущения, что научные идеи рождаются в умах людей. Вместо этого наука изображается как набор вечно действующих законов и результатов, вписанных, подобно десяти заповедям, некоей непосредственной, но бестелесной властью»[7].
В эту поразительную эпоху науки и техники легко забыть, что вся наука уходит корнями в клиническое наблюдение. Химия некогда была алхимией, а до того — экспериментальной этноботаникой; физика берет начало от охотников-собирателей, которые изучали свою добычу, ее движение в полете и корректировали траекторию и угол броска копья посредством интуитивного наблюдения, проб и ошибок. И эти «ученые» разрабатывали научные системы, соответствующие своему веку и контексту, системы, достаточно надежные, чтобы их можно было передавать другим членам общины.
Джордж Лакофф, профессор лингвистики Калифорнийского университета в Беркли, в своей книге «Откуда взялась математика», написанной в соавторстве с психологом Рафаэлем Нуньесом, утверждает:
Существуют веские причины, по которым многие люди, включая профессиональных математиков, полагают, что математика действительно обладает независимым, объективным, внешним существованием… Причина [того, что мы считаем научные истины всецело объективными] заключается в том, что они метафорически основаны на нашем опыте взаимодействия с внешними объектами и явлениями: предметами, непрерывными траекториями движения [8].
Лакофф предполагает, что способность к математизации проистекает из нашего опыта взаимодействия с миром и умения создавать метафоры, то есть ее источник заключен в самом уме. Именно связывая эти метафоры, люди смогли развить умение формулировать абстрактные математические понятия. Что касается кажущейся объективной трансцендентности математики и математических основ современной науки, он указывает, что в эволюции цивилизации и науки существовала насущная потребность освободиться от старых мифических верований.
Так возникли новые метафоры, в конечном счете приведшие к математике в ее нынешнем виде. Однако, похоже, вместе с водой выплеснули и ребенка, и прочие метафоры реальности и науки оказались исключены из поля зрения современной научной мысли [9].
Речь здесь идет о призыве к открытости в отношении иных метафор науки и реальности, что и составляет центральную тему этой книги. Наряду с открытостью, необходимо быть готовым слушать иначе и мыслить иначе. Язык тоже должен оставаться открытым, если мы хотим освободить место для иных формулировок, помимо тех, что нам привычны и удобны. То, как мы формулируем вопросы, во многом определяет формат ответа, который мы, вероятно, получим, а следовательно, накладывает ограничения на сам опыт.
В связи с этим читатель заметит, что в нескольких местах этой книги я сознательно воздерживался от прояснения языка и переживаний, остающихся двусмысленными и даже сбивающими с толку. Это ограничение введено намеренно, во имя верности опыту иного и чтобы побудить читателя самостоятельно отыскать метафору, на которую указывает нетипичный опыт или мысль. Настаивать на рациональном ответе на трансрациональный опыт, то есть утверждать, что «это либо так, либо не так…», значит уничтожить саму возможность распознать метафору иной реальности. Когда, например, моя пациентка Ханна сообщает, что «ощущает» печаль коров, я сознательно избегаю вопроса о том, что же она пережила «на самом деле». Это «на самом деле» переводит дискурс в левополушарную, причинно-следственную, линейную метафору и отрицает значимость той истины, которую она пыталась отстоять. Истина есть то, что она есть, — независимо от того, имеет ли она для нас смысл. Наш личный дискомфорт от того, на что наводит нас человек в данный момент, не оправдывает отрицания реальности другого. Каким бы ни был опыт Ханны, он не вполне укладывался в эту метафору. Возможно, мы не сумеем подобрать слов для ее метафоры, но мы можем разделить с ней уверенность, что она пережила нечто, выходящее за рамки в принципе подразумеваемого такими вопросами [10]. Так что в некоторых отрывках книги читатель оказывается предоставлен самому себе, вынужденный вдумываться в то, о чем идет речь, и в то, что рождается в нем самом, — и на ментальном, и на телесном уровне.
Я начал это введение с рассказа о том, что, по словам моей подопечной, происходило в ее практике с опытом Пограничности, то есть с трансрациональным опытом. Однако эти переживания отнюдь не ограничиваются одним лишь клиническим контекстом. Их всеобщая распространенность становится все очевиднее, чем больше мы напоминаем себе о существовании иных измерений опыта, которые нам еще предстоит встретить. Мы замечаем лишь то, к чему открыты.
Читатель заметит, что я время от времени упоминаю фильмы. Если искусства, поэзия, драма, трубадуры и различные формы литературы веками служили главными носителями архетипического осознания, то с XX века именно кинематограф стал основным способом воплощения и передачи коллективного сознания и его эволюции. Кино — важнейший проводник и предвестник психической эволюции общества. Зачастую именно оно дает нам первый взгляд на мифологические и архетипические темы и изменения, происходящие в нашей среде; таким образом, оно нередко являет собой наглядную конфронтацию с зарождающимися позитивными и негативными социальными веяниями и тенденциями, а также с новыми психическими реальностями. За последние несколько лет появилось множество фильмов, изображающих личность в Пограничности и трансрациональную реальность. В их числе: «Инопланетянин»[11], трилогия «Звездные войны», «Шестое чувство», «Зеленая миля», «Инстинкт», трилогия «Матрица», трилогия «Властелин колец» и «Дикие попугаи с Телеграф Хилл». Распространенность темы Пограничности в современном кинематографе свидетельствует о зарождающейся психической реальности, которая прорывается для воплощения из глубин коллективного бессознательного.
Наконец, эта книга написана в расчете на широкую читательскую аудиторию. Она состоит из трех частей, любую из которых можно читать независимо от остальных. Однако настоятельно рекомендуется сначала прочесть Пролог и вторую главу. Часть I представляет теоретическое обоснование возникновения реальности Пограничности и личности в Пограничности в западной культуре. Часть II сосредоточена преимущественно на клинической практике и исследует, как динамика Пограничности проявляется в психотерапевтическом контексте, а также связанные с этим психотерапевтические следствия. Часть III продолжает клинические изыскания, начатые во второй части, но включает модель целительства навахо в качестве парадигмы для преодоления дуализма разума и тела в западной медицине. В ней рассматривается клиническая модель, которая могла бы возникнуть в результате объединения подходов навахо и аллопатической медицины к лечению и исцелению. На множестве клинических случаев демонстрируется, как современная медицина могла бы извлечь пользу из трансрациональных данных при диагностике и лечении серьезных заболеваний.
Читателю настоятельно рекомендуется обращаться к содержательным сноскам (в отличие от простых библиографических ссылок), поскольку разъяснения в них существенно дополняют и обогащают содержание книги.
Прежде всего я надеюсь, что читатель будет тронут, как был тронут я, разделяя необычайные переживания людей из Пограничности, которые с великой щедростью открыли свои сердца и души, свою боль, движимые потребностью в том, чтобы другие стали свидетелями их уникальной связи с сакральным.
Джером С. Бернстайн
Декабрь 2003
[1] . Элленбергер, 1970. С. 47.
[2] . Там же.
[3] . Институт ноэтических наук.
[4] . Конечно, существуют люди, испытывающие галлюцинации или бредовые состояния, которые также утверждают, что переживают нечто, что мы сочли бы ненормальным или нереальным.
[5] . Драматическая борьба за различение этих двух измерений опыта была ярко показана в фильме «Игры разума». Эта книга как раз и обсуждает разницу между двумя этими типами переживаний — в одном случае реальным, а в другом патологическим — и то, как проводить такое различение, особенно в клиническом или терапевтическом контексте.
[6] . Термин, введенный современным авторитетом в области шаманизма Майклом Харнером. Рудольф Отто так говорит о священном и сакральном: «Должно ощущаться нечто “нуминозное” [нечто вне себя], к чему ум обращается спонтанно… эти чувства могут возникать в уме лишь как сопутствующие эмоции, когда в игру вступает категория “нуминозного”… Нуминозное… ощущается как объективное и внешнее по отношению к самости» (Отто, 1923: 10–11).
Он также проводит различие между тем, что называет «рациональной религией», и «неизреченным» (с. 1–7). И вместе с доминирующим рациональным началом к нам приходит выбор верить или не верить в сакральное. В переживании неизреченного такого выбора нет. В моем употреблении слова «сакральное» на протяжении этой книги я отсылаюсь к нуминозному, то есть
[7] . Лайтман, 1999. С. 88.
[8] . Лакофф и Нуньес, 2003. С. 349.
[9] . Лакофф, 2003. С. 337–363.
[10] . Например, она «на самом деле» не чувствовала напрямую тех коров — по крайней мере, так следует предположить…
[11] . Этот фильм до трилогии «Звездные войны» и последовавшего за ним «Титаника» удерживал рекорд по кассовым сборам, что свидетельствует о невероятной притягательности темы Пограничности для американской психе.