Джером Бернстайн
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 3
ГЛАВА 2
Жизнь
в Пограничности —
патологическое
и сакральное: Ханна
Высочайшая цель и служение нашей природы в том, чтобы претворять Бога. Она служит органом, через который вселенский дух вещает к человеку и стремится вернуть его к себе.
Ральф Уолдо Эмерсон
В последние годы я все яснее осознаю, что сама практика психотерапии в ее традиционной форме может быть опасна для здоровья и что приверженность определенным предвзятым допущениям способна, по сути, препятствовать исцелению — как терапевта, так и клиента[1].
В 1992 году я наконец переехал в Нью-Мексико и завел свою аналитическую практику в Санта-Фе. Год спустя со мной связалась женщина лет сорока с небольшим и попросила о консультации.
К тому времени Ханна уже прошла как минимум двенадцать лет терапии у самых разных специалистов — и мужчин, и женщин. В ее истории имело место сексуальное насилие: в девятилетнем возрасте ее растлил мужчина в летнем лагере, куда ее отправили родители. Она также подозревала, что подвергалась домогательствам по крайней мере со стороны двух членов семьи, хотя воспоминания о конкретных событиях оставались смутными и расплывчатыми. С двадцати лет ее преследовали повторяющиеся кошмары с яркими, навязчивыми образами убийцы, охотящегося за ней. В подростковом возрасте она предпринимала попытки суицида. Ее пятеро братьев и сестер также страдали от тяжелой и хронической депрессии, и все они в какой-то момент жизни пережили сексуальное насилие. Во время нашей первой сессии она сообщила, что вновь испытывает суицидальные мысли; удерживала ее лишь забота о собаке, которая всецело от нее зависела.
Депрессия и отчаяние не оставляли ее ни на день.
Ханна была художницей. О своих картинах она говорила: «Я не знаю, как вынести ту часть себя, что выходит из меня». Она писала почти исключительно животных. Иногда включала в композицию человеческие фигуры, но они были еле заметными, обычно значительно меньше животных. Ее полотна были темными, животные — всегда в состоянии стресса, лишений, изувеченные и замученные. Ханна говорила, что хотя эти картины и выражали страдание и боль, в то же время в них жила надежда на возможность преображения. Она признавалась:
«Я не могу отличить свою боль от боли других людей. И мне не становится легче даже с учетом того, что я это понимаю».
Учитывая историю Ханны, я начал нашу работу с самого традиционного подхода. Я исследовал ее семейный опыт, углубляясь в проблемы злоупотребления психоактивными веществами, сексуального насилия и родительского пренебрежения. Я применял весь арсенал техник, присущих тому, что принято считать хорошим психоаналитически-психотерапевтическим подходом. Это в некоторой степени помогало. Однако во время наших сессий у меня постоянно возникало ощущение, будто чего-то не хватает, будто что-то важное не происходит — некая часть ее самой где-то скрывалась.
Когда Ханна приносила свои картины на сессии, атмосфера заметно оживлялась. Я не мог понять, давала ли ей живопись просто способ справляться с депрессией, изоляцией и отчаянием, или же за этим стояло нечто большее. Однако мы оба явственно ощущали постепенное облегчение.
Однажды, примерно через год нашей работы, она пришла в мой кабинет в крайне расстроенном состоянии. Возвращаясь домой с предыдущей сессии, она шла позади грузовика, перевозившего двух коров. У нее было чувство, что этих коров везут на бойню. Я вновь применил стандартный подход, предположив, что она возлагает свои проекции на коров, то есть видит в их тяжкой доле отражение собственных жизненных обстоятельств. Какое-то время она со мной соглашалась. Но затем в отчаянии воскликнула: «Но ведь это коровы!» Я указал ей, что ее реакция — отождествление с животными, которых она воспринимает как жертв жестокого обращения. Она снова признала правоту моих интерпретаций и начала говорить обо всех животных в мире, которые были одомашнены, и об их печали. И снова вырвалось у нее: «Но ведь это же коровы!» После этого последнего протеста (а к тому моменту сессия уже подходила к концу) я и сам осознал, насколько глубоко переживает Ханна и насколько сильно ее отождествление с участью этих коров. Я также понял, что в комнате витает иное чувство. Оно было связано с Ханной, но в то же время отделялось от нее. Казалось, оно принадлежало иному измерению. Для меня это был новый опыт.
Спустя несколько недель Ханна рассказала, как отправилась на долгую прогулку за город и за ней увязались несколько бродячих собак. Пока она описывала этот опыт, комната будто наполнилась болью и раскаянием. Я спросил, что она чувствует. И снова у нас завязалась дискуссия, как тогда с коровами. И снова она признала свою проекцию, в этот раз на собак. Но на этот раз, что для нее было совсем не характерно, она разозлилась — так сильно, что схватила свой ботинок и ударила им по полу. «Вы просто не понимаете! — крикнула она и снова шлепнула ботинком по полу. — Это же собаки!» Было такое ощущение, будто она говорила, что это собаки что-то проецируют на нее. Ее отчаянная интонация и несвойственный ей гнев встряхнули меня и заставили осознать, что мои стандартные интерпретации недостаточны и как-то не попадают в цель. В комнате происходило нечто иное.
На следующей неделе Ханна пришла на сессию со сновидением, в котором содержалась угроза сексуального насилия с моей стороны. Этот сон меня потряс, и я понял, что мне лучше услышать ее. Я начал слушать внимательнее, старательно отключил свой разум и отложил профессиональную подготовку. Я попытался слушать так, как, мне казалось, слушает целитель.
В последующие месяцы Ханна изо всех сил пыталась вырвать из своего бессознательного слова, чтобы говорить со мной. Она, несомненно, была чрезвычайно умна, однако временами казалось, будто она нащупывает лексикон, который оставался за пределами ее досягаемости, — лексикон, которого, возможно, еще и не существовало. Тем не менее постепенно она начала сообщать мне о своих чувствах. И по мере того, как она это делала, я с изумлением осознавал, что все, что она мне рассказывала, я уже когда-то слышал.
В ходе моей аналитической подготовки я также учился у коренных старейшин и врачевателей, особенно у моего друга из навахо Карла Гормана, у старейшины хопи, которого я звал Дедушкой, и у врачевателя хопи Гомера. Они открыли мне совершенно иной взгляд на жизнь. Я осознал, что передо мной были люди, чья вовлеченность в природу коренным образом отличалась от утилитарного, подчас враждебного, хотя порой и сентиментального отношения, веками характеризовавшего западный ум. Для навахо религия и врачевание суть одно. Психическая связь с природой является источником духовного и физического здоровья — и в то же время неотделима от него. Болезнь же есть «разъединение» со своими психическими корнями.
Пока Ханна изо всех сил пыталась выразить свои чувства, я действительно «уловил» суть дела. А дело было именно в коровах. Я осознал, что Ханна сообщала мне в точности то же самое, чему учили меня коренные старейшины и целители и о чем мне твердило мое собственное бессознательное через сны: во всем одушевленном и неодушевленном заключено иное, духовное измерение, и одушевленное способно говорить сквозь это измерение с теми, кто умеет слушать.
Дарвин учил нас, что вымирание вида имеет место в случае, если он становится чрезмерно специализированным и уже не способен адаптироваться к изменяющимся условиям. На мой взгляд, самым ярким свидетельством того, как западное чрезмерно узкое и специализированное эго подводит наш вид к грани исчезновения, стала игра в русскую рулетку, которую мы вели с бывшим Советским Союзом во времена Холодной войны. Это продолжалось около пятидесяти лет — с послевоенного периода до начала девяностых. Вследствие этого апокалиптического балансирования на краю самоуничтожения западное эго стало чрезмерно специализированным и односторонним. В результате, я полагаю, мы можем наблюдать масштабный компенсирующий сдвиг, призванный восстановить этот дисбаланс, воссоединиться с нашими потерянными корнями. Этот сдвиг не является просто (или даже преимущественно) политическим и социальным. Я считаю его сдвигом эволюционно-психическим. Религия и целительство навахо — как, впрочем, и другие парадигмы — наиболее выразительно воплощают восприятие сознанием мира, не оторванного от природы во всех ее формах, одушевленных и неодушевленных. Для некоренных народов это явление все еще остается в значительной мере бессознательным. Лишь совсем недавно оно стало еле ощутимым, только зарождающимся чувством у западных людей, подобных Ханне, которые переживают этот сдвиг наиболее интенсивно.
Психическое пространство, в котором гипертрофированно развитое и сверхрациональное западное эго воссоединяется со своими отчужденными корнями в природе, я и называю Пограничностью. Да, выражения вроде «воссоединение с природой» могут вызывать в воображении идеализированные образы коренных американцев, как их изображают в кино, или идеи движения нью-эйдж, или смутные намеки на древние тайны и оккультизм, многие из которых воспринимаются обществом в целом как «не от мира сего».
Но я утверждаю, что эти идеи суть проявления «сознания Пограничности», указания на «воссоединение с природой», происходящее в западной культуре. Я говорю здесь о глубоком психическом процессе, в ходе которого сама психологическая природа и структура западного эго претерпевает драматические изменения, эволюционируя и видоизменяясь. Оно становится чем-то большим и совершенно иным, нежели то,́ что мы знали в прошлом.
Ханна — «личность в Пограничности». Она живет в Пограничности. Она воплощает и отражает эволюционирующую психе, которая не только сама по себе нова, но и во многом остается для нее самой странной и чуждой, как, впрочем, и для многих других. Подобные люди — первые, кто вбирает в себя новые психические формы, приходящие в западную психе и оказывающие на нее влияние. Они переживают напряжение, порождаемое воссоединением отколотого психического материала с эго, которое всеми силами сопротивляется этому и чувствует исходящую от него угрозу.
Люди Пограничности лично переживают и вынуждены проживать через себя этот раскол с природой, на котором, как мы знаем, возведено западное эго. Они в самих себе переживают (а не чувствуют чтото по поводу) вымирание видов; они переживают (а не просто думают о ней) тяжкую долю животных, которым больше не позволено жить согласно своим инстинктам и которые выживают лишь в одомашненном состоянии, чтобы служить питомцами или пищей. Такие люди обладают высокой интуицией. Многие, если не большинство, в той или иной степени обладают особыми психическими способностями, осознают они это или нет. Они глубоко чувствующие, порой до такой степени, что оказываются во власти мощных эмоциональных состояний, кажущихся им самим иррациональными. Практически все они чрезвычайно чувствительны на телесном уровне. Они переживают насилие над землей на своих телах, они психически, а подчас и физически, задыхаются от отравления атмосферы. Зачастую они страдают от «экологических заболеваний». Эта психическая идентификация с одушевленными и неодушевленными объектами природы — феномен, который антрополог Люсьен Леви-Брюль распознал в коренных культурах и назвал participation mystique — мистическим соучастием [2]. Это психическое отождествление, от которого западные люди вплоть до недавнего времени были полностью отчуждены. Мой опыт работы с Ханной вывел на свет явления, которые я наблюдал как внутри, так и вне своей практики на протяжении последних двадцати лет, — явления, которые до сих пор не имели для меня значения.
Пограничность — это феномен коллективного бессознательного. Это эволюционная динамика, движущая западной психе к воссоединению нашего чрезмерно специализированного эго с его природными психическими корнями.
Я придерживаюсь взгляда, что все мы захвачены этим саморазворачивающимся процессом. Действительно, возможно, само выживание нашего вида Homo sapiens зависит от этого происходящего на наших глазах сдвига. Люди, которых я назвал личностями Пограничности, переживают и воплощают эти новые психические формы в своей жизни — но еще, прямо или косвенно, в нашей с вами, ведь мы все принадлежим к западной культурой среде. В случае же с Ханной я чувствовал, что наблюдаю влияние этого эволюционного процесса на конкретного человека.
Разница между личностями в Пограничности и теми, кто к этой категории не принадлежит, заключается в том, что первых можно определить как находящихся на расстоянии трех и более обычных отклонений от психической нормы. Мы же, остальные, пребывая ближе к западной рациональной норме в центре колоколообразной кривой статистики, продолжаем функционировать в рамках приятного нам неведения о феноменах Пограничности. Я говорю именно о «приятном нам» неведении, поскольку подобные явления плохо вписываются в нашу рациональную конструкцию вселенной и нас самих. Многое из того, что могло бы относиться к нерациональной сфере, воспринимается нами как иррациональное, то есть «контррациональное», и вызывает страх и отвращение, в принципе характерные для западного эго. В большинстве случаев феномены Пограничности, если их вообще кто-то замечает, попросту отметаются с порога, или на них наклеивают ярлык безумия.
В последние годы физики разрабатывают «теорию поля», в рамках которой взаимодействия между телами рассматриваются как результат общих изменений в окружающем их пространстве, в отличие от концепции пространства как пустоты, где поведение тел определяется внешними по отношению к нему силами. Изучение погодных явлений, таких как Эль-Ниньо и Ла-Нинья, показывает, что бури и другие метеорологические феномены беспрестанно воздействуют на области планеты, удаленные от них на тысячи миль, независимо от того, замечаем мы это или нет. Популярной иллюстрацией этого явления служит взмах крыльев бабочки, который, как утверждается, пусть и неизмеримо слабо, но влияет на «поле» вероятности событий за тысячи миль от него.
Иронично, что это новое направление в науке через идеи Дэвида Бома и других, по-видимому, приближается к эдакому «царству Пограничности» для рационального западного ума. Именно в области квантовой физики изучается и все в большей степени утверждается взаимодействие между нерациональными и рациональными феноменами физического мира. Квантовая физика постулирует, что материя — это форма, всего лишь форма[3].
Весь этот мир квантовой физики и впрямь являет собой странный, подлинно «пограничный» мир. Для научного ума, столкнувшегося с такими нерациональными феноменами, спасительной соломинкой выступает тенденция к квантизации, где применение бесстрастной математики служит окончательным принятым языком. В этом контексте квантизация обеспечивает рациональную связь между квазирациональным и нерациональным, избегая тем самым тревожной реакции со стороны ума, который их изучает. Однако, когда дело доходит до человеческого поведения и психологии (областей исследования, неминуемо затрагивающих наши чувства и эмоции), сферу Пограничности большинство исследователей обходит стороной. Ее всегда сторонились, поскольку она подсовывает нерациональное измерение прямо под нос нашему одержимому рациональностью эго. На чувственном и эмоциональном уровне это выводит из равновесия, зачастую вызывая сильный страх у тех, кто сталкивается с этим явлением.
Большинство из нас, практикующих в рамках психологических профессий, воспитаны в рамках медицинской модели исцеления — модели рациональной, где все феномены подгоняются под логико-рациональные теории психологического здоровья клеток, органов, личности, поведения. Те феномены, что не вписываются в наши теории, по умолчанию нарекаются «патологическими». Этот термин в подобном употреблении не просто описывает психодинамический процесс, но и содержит в себе оценочное суждение. Все, что патологично, — это «плохо», а значит, подлежит «исцелению» — исправлению, устранению, вырезанию. Из работы с Ханной, а впоследствии и с другими пациентами, я усвоил, что переживаемые ими феномены Пограничности реальны, сколь бы тревожной ни казалась эта мысль. Проблемы же возникают оттого, что сами личности в Пограничности в большинстве случаев не воспринимают собственный опыт как реальный. Они, как и все мы, — носители западного эго, которые с детства усвоили негативную предвзятость в отношении нерациональной сферы феноменологии. Поэтому и они сами смотрят на свои переживания Пограничности, как на «безумие» — нечто патологическое. И поскольку так происходит, они становятся куда более невротичными, чем были бы при ином стечении обстоятельств.
Многие из встреченных мной людей Пограничности пережили в раннем детстве травму, зачастую сексуального характера. Подобно Ханне, они несут в себе глубокие раны и неврозы, которые действительно укладываются в стандартные рациональные психологические теории психического здоровья и соответствуют медицинской модели исцеления. Глубочайшие личные страдания нередко возникают, когда непатологический опыт Пограничности смешивается с личными травматическими переживаниями и невротическими слоями структуры личности. Это, в свою очередь, усиливает и закрепляет невроз человека. В итоге этим переживаниям навешивают ярлык патологии — либо сами индивиды, либо практикующий терапевт, семья или окружающие. Именно смешение личного и безличного затрудняет разграничение одного и другого, и в этом как раз заключалась моя проблема в первый год работы с Ханной.
До начала нашей совместной работы Ханна не могла отличить собственные чувства от чувств земли и животных. Когда я впервые предложил ей рассказать о животных, она отнеслась к этому сдержанно. Она опасалась, и не без оснований, что я назову ее сумасшедшей. И какое-то время, пока я сам не уловил суть происходящего, мое стремление связывать ее переживания исключительно с ее личной историей жизни лишь вносило путаницу и усугубляло ситуацию.
Однако нам с Ханной действительно удалось разграничить ее патологию, проистекавшую из условий ее воспитания, и непатологические переживания, укорененные в феноменах Пограничности. Я смог засвидетельствовать и подтвердить подлинность ее опыта Пограничности как объективных, надличностных, нерациональных феноменов, возникающих в реальной вселенной, — опыта, за который она не в ответе. И по мере того как она приходила к этому пониманию, она ощущала себя более здравомыслящей и целостной, ее здоровье и способность функционировать заметно улучшались. То же самое происходило и с постоянно растущим числом других пациентов, приходивших в мой кабинет.
Я называю феномен Пограничности сакральным. Во многом он именно таков. Под сакральным я подразумеваю то, что является трансперсональным, выходит за пределы рационального опыта и несет в себе ощущение нуминозности. Эти феномены представляют собой тайну, связанную с самим источником жизни, то есть с божественной сущностью. На самом деле выражение «божественная сущность» здесь не вполне уместно, ведь рациональный ум почти не соприкасается с этим измерением сакрального. Я говорю сейчас не о какой-то персонифицированной божественной сущности, не о боге, по образу и подобию которого мы, предположительно, созданы, но об измерении, которое существовало еще до любого понятия о персонифицированном божестве. Я говорю о том измерении сакрального, которое пребывает — причем для племенных культур пребывает в повседневном сознании — в самой природе.
Религия навахо обращается к источнику, тайне, из которой порождается жизнь во всех ее формах, вызывая к «Святым Людям». Однако Святые Люди — это не столько персонифицированные творцы мироздания, сколько проводники того, что есть и что возникает из Великой Тайны. Различные формы Святых Людей — Говорящий Бог, Зовущий Бог, Первый Мужчина, Первая Женщина, Преображающаяся Женщина, Большая Муха, Койот, Ветер и так далее — служат мифологическими и символическими посланниками и вестниками о космологии всего видимого и невидимого. Они передают знание о том, каким все было некогда, и, в терминах истинного порядка, каким все предназначено быть. В то же время каждый объект, каждый символ, каждое событие обладает собственной внутренней духовной формой и целью. Возьмем, к примеру, «ветер», как он описан в книге Джеймса К. МакНили «Священный Ветер в философии навахо»:
Примечательно, что при сотворении мира на поверхности Земли Святым Людям, существующим как внутренние формы природных феноменов четырех сторон света, были дарованы средства общения с другими собратьями посредством Ветров. Эти Ветры могли посылаться как их «вестники», их «способ познания вещей» и как руководство для людей Земной Поверхности. Ветер внутри и вокруг формирующегося индивида отчасти состоит из таких Ветров-Посланников, мыслимых как Малые Ветры или Дети Ветра, которые пребывают внутри единого Ветра, что есть во всем, где есть жизнь. Именно эти Малые Ветры, посылаемые Святыми, почитаются за то, что обеспечивают почву для правильного мышления и поведения навахо[4].
Это измерение сакрального, выраженное здесь в религии навахо, по необходимости было принесено в жертву развитию того, что мы привыкли называть западной цивилизацией. Именно к этому измерению сакрального, как я верю, эволюция теперь возвращает нас — к воссоединению даже вопреки нашему сознательному намерению. И это воссоединение уже происходит — процесс, указывающий в будущее и в прошлое, процесс, глубоко нас меняющий. Природа этого изменения и есть тайна, что ждет нас в грядущем.
Я отнюдь не стремлюсь идеализировать явление природы или, другими словами, ту загадочную динамику, что назвал личностью в Пограничности. Процесс эволюции закрепляет, видоизменяет или отвергает формы, через которые прошел организм, но никогда не возвращается к ним. Поэтому мой термин «воссоединение с природой» не следует смешивать с философией «возврата к природе» у Жан-Жака Руссо, идеализирующей природу, или последовавших за ним других писателей и художников конца XIX века. Я также не хочу идеализировать страдания, которые переживают Ханна и многие другие; это было бы жестоко и полностью упускало бы суть происходящего. Экологические заболевания и диссоциативные состояния не подлежат идеализации.
И все же во многих отношениях я действительно вижу в личностях из Пограничности нечто героическое. В своей борьбе за выживание и за привнесение этих сакральных феноменов в наш мир — пусть в большинстве случаев и бессознательно, — они совершают работу, что приносит пользу всем нам. Ханна делает это через свои картины, иные пишут книги; некоторые делают это в своих рабочих кабинетах, и не только в целительских профессиях, но и в корпоративном мире. Многие, если не большинство, воплощают это сакральное измерение молча и незаметно для окружающих.
Работая с людьми Пограничности, я бываю тронут не только их борьбой и готовностью к проработке личных проблем, но и тем, что они делают эту работу и за нас тоже — за тех, кто куда менее связан с Пограничностью и почти не соприкасается с ней. Я вижу в этой новой фазе нашей психической эволюции уход от края пропасти самоуничтожения. Именно в этом смысле люди Пограничности суть непризнанные герои и героини нашего коллективного движения к росту, сознанию и индивидуации. Их труд велик и сакрален. И если это правда, то мы все либо устоим, либо падем вместе, если они прекратят свой труд.
Когда я присутствую на танцах на площади у хопи или в индейских пуэбло, особенно на Танце Кукурузы в пуэбло Сан-Фелипе в день их празднества, меня глубоко трогает мысль, что эта небольшая группа людей, которых западная цивилизация едва не истребила, совершает сакральный труд для всех нас — и индейцев, и не индейцев. Наблюдая, как двигаются босоногие танцоры, мужчины, женщины и дети, как они танцуют от восхода до заката, час за часом, под палящим солнцем на безжалостно открытой площади, я всегда проникнут благодарностью за их дар нам. Когда я вижу, как один из центральных танцоров держит огромный деревянный шест длиной от трех до четырех с половиной метров и обходит круг танцующих, размахивая им из стороны в сторону, подражая растению кукурузы, рассыпающему свою пыльцу в качестве благословения танцоров и зрителей, я чувствую признательность к нему. Я осознаю, что эти танцоры и старейшина с шестом также символизируют собой землю, вращающуюся вокруг своей оси, поддерживая равновесие в природе, необходимое для продолжения жизни, в сакральном почитании и благодарности Матери-Земле за ее дары всем нам. Они делают ту работу, которую мы, будучи цивилизованными западными существами, уже разучились делать. И где-то в глубине моей души, быть может, в моей личной Пограничности, я знаю, что, если они не делали бы эту работу для нас тоже, как и для себя самих, быть может, земля в каком-то смысле и перестала бы вращаться вокруг своей оси.
И тогда не осталось бы никого, кто будет петь священные песни.
Я представил вам случай Ханны как модель для последующих идей, однако он являет собой лишь один из множества типов личности в Пограничности, с которыми я сталкивался в своей клинической работе. Некоторые из них будут рассмотрены во второй части книги. Я выбрал случай Ханны, чтобы начать обсуждение этого нового измерения сознания, а также ряда вытекающих из него клинических соображений, дабы просто-напросто упростить изложение для читателя. На протяжении всей книги я использую случай Ханны в целях дискуссии как репрезентативный для многих других случаев. Моя теория основана не на единичном примере, а на множестве случаев, также обсуждаемых далее в книге.
Дальнейшие главы первой части обращаются к теоретической модели, возникшей в ходе моих попыток объяснить появление сознания Пограничности. Представленная в последующих главах теоретическая модель глубоко укоренена в моем тридцатилетнем клиническом опыте, в психоаналитической теории — прежде всего в психологии Карла Юнга, в новейших исследованиях нейропсихиатрии психологического развития, а также в работах по теории сложности и ряду других смежных областей, упомянутых в тексте. Моя работа с врачевателями навахо, как в роли ученика, так и пациента, а также учения старейшин хопи и врачевателя хопи имели огромное значение для формирования этой модели. Люди, лично мне незнакомые, но вступившие со мной в переписку, также внесли свою лепту и провилис себя как личности Пограничности; некоторые материалы из их переписки, с их разрешения, приведены во второй части. Я отдаю себе отчет в том, что феномены, описываемые мной как «Пограничность», могут быть объяснены иными теоретическими моделями, помимо предлагаемой. Однако очевидно, что представленная мною теоретическая модель кажется мне наиболее убедительной.
[1] . Скотт, 2000. С. 45.
[2] . Леви-Брюль, 1966.
[3] . Пит, 1990.
[4] . МакНили, 1981. С. 36.
Вернуться к началу: Жизнь в Пограничности. Эволюция сознания и путь к исцелению травмы