Мария-Луиза Фон Франц
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ
*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально
Космогонические мифы – это мифы, которые отвечают на вопрос: а что на самом деле было в начале? Кто, как и через какое действие создавал этот мир и человека в нем? Ученица Карла Густава Юнга Мария-Луиза фон Франц убедительно доказывает, что именно в понимании космогонических мифов лежит ключ к сотворению нашего я и нашего образа мира.
Глава 1
Мифы о творении
В этой книге я попытаюсь объяснить основные мотивы, которые встречаются в мифах о творении. Такие мифы относятся к совершенно иному роду мифов, чем, скажем, эпос или сказки. В мифах о творении всегда присутствует торжественность и серьезность, которые придают им величие. Они передают настрой, который предполагает, что сказанное затрагивает базовые основы существования, нечто большее, чем то, что содержится в других мифах. Поэтому можно сказать, что в том, что касается чувств и эмоционального настроя, которые их сопровождают, мифы о сотворении мира оказываются самыми глубокими и важными из всех мифов. Во многих первобытных религиях мифы о творении – неотъемлемая часть ритуалов инициации, в которых новопосвященные знакомятся с важнейшей стороной племенной традиции. Во множестве других случаев, как мы увидим позже, мифы о творении обращаются к основным проблемам человеческой жизни, поскольку они связаны с высшим смыслом не только нашего существования, но и существования всего космоса.
Поскольку происхождение природы и человека – полная загадка для нас, бессознательное породило множество версий этого события. То же самое происходит везде, где человеческий разум соприкасается с границами неизвестного. Если, например, вы посмотрите на карты Античности, Греция находится примерно в центре карты, а на границах линии становятся искаженными и неверными; верхняя часть Югославии сдвигается к верхней части Италии, и дальше, к концу изведанной территории, следует изображение уробороса, змеи, поедающей свой хвост, которая на старых картах еще обозначала океан. В качестве декораций на углах карты были картинки животных, монстров или четырех ветров. В Средневековье область известного мира всегда изображалась в центре, окруженная всеобъемлющими символами, а иногда даже демоническими фигурами: четыре ветра, дующие к центру, существа с надутыми щеками или что-то подобное. Эти карты наглядно демонстрируют, что везде, где заканчивается известная реальность, где мы соприкасаемся с неизведанным, мы проецируем архетипический образ.
То же самое мы обнаруживаем в средневековых астрономических картах. В них изображались все известные в то время созвездия, окруженные змеей со знаками зодиака; за ее пределами располагалось непознанное. Змей, кусающий свой хвост (уроборос), снова возникает там, где человек достигает конца своих осознанных знаний. В позднюю Античность зарождение химии показало, что люди в некоторой степени знали о существовании элементов и обладали определенными техническими знаниями, но доходя до предела известных фактов, они опять проецировали архетипический образ, символ уробороса, чтобы с его помощью обозначить тайну неизвестной материи. В алхимии ее называли prima materia (первичная материя), исходным веществом вселенной.
Большинство вопросов о происхождении и сущности нашего космоса до сих пор не разрешены; несмотря на развитие техники, непонятные моменты остаются и в наше время. Существуют архетипические модели и проекции современной науки, которые я буду обсуждать позже, но мы до сих пор стоим лицом к лицу с заводящими в тупик фактами и противоречащими теориями. Разные народы при встрече с непознанным или тайной, создавали мифологические символы из которых, среди прочего, и возникли мифы о творении.
Объясняя, что значит проецирование, я хочу обратить ваше внимание на определение проекции у Юнга. Мы снова и снова видим, что проекция не конца понятна, но порождает разного сорта неверные толкования. В конце своей работы «Психологические типы» Юнг пишет:
Проекция есть переложение (expulsion) субъективного внутреннего содержания (события) во внешний объект, в противоположность к интроекции. Согласно этому, проекция есть процесс диссимиляции, в котором субъективное содержание отчуждается от субъекта и, в известном смысле, воплощается в объекте.
Это бывает и с мучительными, невыносимыми содержаниями, от которых субъект отделывается при помощи проекции, но бывает и с положительными, которые по тем или иным причинам, например вследствие самоуничижения, оказываются недоступными субъекту. Проекция основывается на архаическом тождестве субъекта и объекта, но называть это явление проекцией можно лишь тогда, когда возникает необходимость распадения этого тождества с объектом. Возникает же эта необходимость тогда, когда тождество становится помехой, то есть, когда отсутствие проецированного содержания начинает существенно мешать приспособлению, и возвращение проецированного содержания в субъект становится желательным.
Мы иногда используем термин «проекция», когда говорим, что мифы и боги первобытного общества являются проекциями архетипических образов. Это приводит к путанице, поскольку в обществе, в пределах которого эти боги до сих пор психологически живы, необходимость отказа от проекций пока что еще и не возникла, так как эти общества до сих пор находятся в состоянии архаической тождественности. Это сложно понять, поскольку мы не верим, скажем, в богов народа шиллук, занимающего берега Верхнего Нила. Мы можем сейчас говорить о проекции, но это косвенное применение термина. Мы часто сталкиваемся с этнологами, которые говорят, что дело не только в проекции. Они жили в среде таких людей, для которых боги представляют существующую реальность, поэтому нельзя сказать «это всего лишь проекция». Такие ученые не вполне понимают то, как мы используем термин «проекция».
Существует и другая причина, чтобы остановится на этой теме, но сначала давайте разберем термин «архаическая идентичность», который Юнг использует и определяет в той же книге:
Об идентичности я говорю в случае психологической схожести. Идентичность есть всегда бессознательный феномен, потому что сознательная схожесть всегда предполагала бы уже сознание двух различных вещей и отделение субъекта от объекта, вследствие чего сам феномен идентичности был бы уже упразднен. Психологическая идентичность предполагает, что она бессознательна. Это характерное свойство первобытного уклада души и настоящую основу «мистического соучастия», которое есть не что иное, как пережиток первобытного психологического слияния субъекта и объекта, и, следовательно, первичное бессознательное состояние; далее, идентичность есть свойство, характеризующее духовное состояние раннего детства и бессознательное взрослого культурного человека, которое, поскольку оно не стало содержанием сознания, длительно пребывает в состоянии идентичности с объектами. … Психологическая идентичность не уравнение, но априорное подобие, которое никогда не было предметом сознания.
Итак, на сравнительно ранних этапах нашего развития не существовало разницы между нашей бессознательной психе и внешним миром; они находились в состоянии полного равенства, то есть архаической идентичности. Затем произошли определенные таинственные психические процессы и изменения, которые нарушили покой этой идентичности и заставили нас отказаться от определенных представлений и увидеть, что они были внутренними, а не внешними фактами. Таким образом, мы всегда заменяем представление о внешних фактах очередной «проекцией», которую мы еще не воспринимаем в ее субъективном аспекте.
Как вы увидите, когда мы изучим несколько мифов о сотворении мира, иногда очевидно, что они представляют собой бессознательные и предсознательные процессы, которые описывают происхождение не нашего космоса, а начало сознательного восприятия мира. Это означает, что прежде, чем я начинаю осознавать мир в целом или как часть своего окружения, мое бессознательное уже работает. Предсознательные процессы, которые происходят в человеческом существе до того, как его постигает это осознание, можно наблюдать в сновидениях и в бессознательном материале: как аналитик, вы иногда можете видеть за две недели или даже раньше, что сейчас приближается новая форма сознания, но сновидец пока не осознает этого. Это похоже на благую весть о начале осознания, которая приходит во сне, но еще не приникла в реальность. Две недели спустя сновидец скажет: «Теперь я понимаю, теперь я осознал что-то», а вы, зная его сновидения, видели, что это новое понимание, внезапное осознание, было приготовлено некоторое время назад в предсознательных процессах. Сейчас я представляю это как априорное утверждение, но надеюсь убедительно это продемонстрировать, когда мы будем рассматривать мифы о творении.
Ни в коем случае не следует думать, что такие процессы должны отражать происхождение внешнего мира, поскольку старая идентичность была нарушена и были созданы новые проекции – проекции, которые, как нам кажется, представляют «объективные» научные модели мира. Эти новые модели оттолкнули старые, и, таким образом, старые представляются нам проекциями. Ниже на рисунке представлен процесс проекции:
А – субъект, человек (или эго) в центре области своего сознания, смотрит на объект С. Когда возникает первоначальная проекция в бессознательном формируется Архетип В. Субъект пристально смотрит на объект и не может понять его смысла, но задается вопросом, что это, черт возьми, такое! Затем у него появляется идея, в соответствии с которой он воспринимает объект как нечто, но не осознает тот факт, что архетип В установился в его бессознательном и передал модель идеи, в которой А узнал С; А лишь увидел, что объект совпадает с его идей. Вот так в целом и устроен познавательный процесс.
Этот способ апперцепции работает до тех пор, пока становится неприемлемым. Если, например, я скажу, что мистер Икс представляется мне гением, и если он никогда не делает ничего опровергающего мое мнение, тогда меня никак не переубедить, что он не гений. Но если однажды он станет вести себя, как полный идиот (это фактор беспокойства), тогда я скажу: «Как так получилось, с чего мне вообще пришла мысль, что этот человек – гений?» Но только после такого несоответствия, я начинаю понимать – случилось что-то, разрушившее мою идею. В таком случае Юнг указывает: проекция больше не подходит. Или, я хочу убедиться, что объект такой-то, но моя идея больше не подходит, так как возникло множество факторов, которые, как сказал кто-то из современных естествоиспытателей, «не сходятся», нет сходства результатов. Так, если с идеей Эдвина Хаббла о расширяющейся вселенной какие-то другие результаты атомных исследований не совпадают и произойдет несостыковка результатов, вы начнете сомневаться, быть может она была всего лишь спекуляцией, умозаключением, или, говоря нашим языком, проекцией Хаббла. Но пока кажется, что результаты едины, поведение объекта видится в соответствии с мысленной моделью, нет никаких причин изъятия проекции. Я буду простодушно убеждена, что знаю качества самого объекта.
Таким образом, одна из причин для снятия проекции заключается в том, что идея объекта не соответствует фактам, что где-то что-то хромает и не совпадает с фактами. Вторая причина – это достаточно часто частая возможность того, что возникает еще один архетип (D): второй архетип выдвигает себя вперед в бессознательном и помещает другую модель или идею в сознание субъекта и другую проекцию на объект. Тогда субъект переходит к этой новой идее, полагая, что она истинна, а старая была ошибкой, иллюзией – проекцией. Оглядываясь назад, мы назовем это проекцией, но до тех пор, пока субъект впечатлен этой идеей, до тех пор, пока архетип достоверно встроен в его бессознательное и сознание, он никогда не назовет ее проекцией и будет считать истинным знанием. Тогда субъект чувствует, что он говорит об истинных фактах настолько честно, насколько может. Это замещение архетипов естественным образом обычно соответствует внешним переменам, которые мешают нам исходить из архетипического представления. До тех пор, пока мы субъективно чувствуем, что говорим не о проекциях, а об истинных свойствах объекта (одна из особенностей западной ментальности), мы называем их научной истиной.
На Востоке люди настолько сосредоточены на себе, что даже когда они чувствуют себя убежденными, они все еще таят определенные сомнения и способны поставить под вопрос свои «истинные убеждения». Но мы, европейцы, уверенно говорим о внешних объектах, поскольку наши проекции им вполне соответствуют. Господствует власть нового архетипического образования, которому соответствуют все объективные данные. Научная истина живет, пока существует то, что Бавинк назвал сходимостью научных достижений и кажется, что все укладывается в единую картину, но при этом не наблюдаются факты, противоречащие модели, нам известной. Не будучи столь критичными, имея только отдельные знания о внешних явлениях, или лишь часть знаний, если сравнить их с нашими, первобытные общества создали космогонические толкования происхождения всего сущего, которые для нас с абсолютной очевидностью являются проекциями. Это очень важно, поскольку мы не сможем понять эти мифы, если просто назовем их проекциями предсознательных процессов, не поняв «проекцию» именно так, как я попыталась ее объяснить.
Прежде, чем пытаться понять мифы о творении, мы должны вспомнить следующий факт, а именно то, что мы можем говорить о любой реальности только лишь как о форме, содержащейся в нашем сознании. Как указал Юнг, единственная реальность, о которой мы можем говорить – реальность, которую мы осознаем. Если для вас сложно понять это, то представьте, что ночью вам снился сон, но утром вы про него забыли. И если нет никакого наблюдателя, который бы доказал, что вы видели сон, то сна не существует. Вы можете допустить, что он существует, или что не существует, вы вольны сказать об этом все, что вам заблагорассудится, но с научной точки зрения вы не можете сказать, существовал ли он или нет. Из этого следует, что ни об одном явлении, которое попадает в поле осознанности человека, нельзя говорить как о реально существующем. Единственные факты, о которых мы можем говорить как о реальных, – это те, которые каким-то образом попали в поле зрения человека. Все остальное – произвольные домыслы. Утром можно предположить, что сон просто забылся, однако это нельзя считать фактом.
Проще говоря, единственная реальность, о которой мы можем говорить или которая нас действительно интересует, – это образ реальности в нашем поле сознания. Необдуманный аргумент экстраверта, который в силу своего темперамента тотально ориентирован на объекты, может выглядеть так: «Да, это реально, только мы не можем об этом говорить». Здесь можно только сказать, что он волен поступать, как ему хочется, но это абсолютно субъективное предположение. Если вы займете твердую позицию и скажете: «Я верю, что существует реальность за пределами моего поля сознания», то это лишь ваше убеждение, и, если кто-то другой предпочитает в это не верить, прав лишить его головы у вас не прибавится. Поэтому, если индийцы предпочитают говорить, что нет реальности за пределами того, что входит в поле их сознания, мы не имеем права говорить, что они глупцы. Мы можем просто ответить, что это нам не подходит, поскольку мы привыкли иметь дело с явлениями в трансцендентной нашему сознанию реальности, хотя и не можем контактировать с ней напрямую. Здесь мы касаемся метафизических, религиозных верований и убеждений, где каждый свободен делать свои собственные предположения; но мы оказываемся вне территории научно обсуждаемых фактов. Поэтому мифы, которые, как предполагается, описывают происхождение реального мира, полностью переплетены и перемешаны с факторами, которые мы скорее назвали бы историями о предсознательных процессах, связанных с формированием человеческого сознания.
Здесь мы приближаемся к следующему важному вопросу: чем эти жизненно важные мифические представления о реальности отличаются от принятия желаемого за действительное? Большинство людей скажет: «Это просто сказка». Но это не точно. Если мы понаблюдаем за собой психологически в течение более длительного периода времени, мы вскоре сможем отличить и сказать, что «оно» – наше мышление; то есть, нам представляется определенное содержание, и мы действуем в соответствии с ним, потому что оно имеет для нас смысл и потому что мы чувствуем себя лучше, если думаем таким образом. Несмотря на то, что, как мы все знаем, вопросы жизни после смерти или происхождения и смысла человеческой жизни никогда не будут иметь окончательного рационального ответа, согласно Юнгу, крайне важное, если не важнейшее значение имеют наши попытки сформулировать некоторые идеи относительно них. Если у человека нет собственного мифа о таких вопросах, то он психически иссушен и обеднен, и, вероятно, страдает от невроза. Юнг предлагал всем знакомым пожилым людям поделиться своими мыслями на вопросы: «Существует ли жизнь после смерти?» и «Какое значение имеет смерть?». Один из учеников Юнга спросил: «Мне сейчас семьдесят, вам восемьдесят. Может быть, вы скажете, что вы думаете о жизни после смерти?». Юнг ответил: «Вам это не поможет, когда на смертном одре вы будете пытаться вспомнить: «Юнг сказал то или се». У вас должно быть собственное представление на этот счет, ваш собственный миф. А он рождается из глубин души после долгого тернистого и мучительного поиска ответа на эти вопросы. Это не означает, что это окончательная истина, скорее, что эта истина, актуальна для вас самих такими, какие вы есть сейчас, и вера в эту истину помогает вам чувствовать себя хорошо».
Итак, мы видим, что существуют мифы, которые имеют жизненно важное значение. Можно сказать, что подобный феномен есть и на физиологическом уровне. Например, люди всего мира знают о том, что соль необходима для жизни. Как известно, кочевники иногда отдавали все свои сокровища и имущество за горстку соли. Еще двадцать-тридцать лет назад было непонятно, почему люди так поступали, но сегодня известно – соль играет огромную роль в физиологии человека. Но то «оно» в нас, о котором уже упоминалось выше, всегда знало ответ. В прежние времена важность соли объясняли мифологически. Искали идеи, объясняющие, почему она так важна для человека. Все это было основано на жизненно важных, инстинктивных знаниях. На таком знании и основаны мифы, и если человек в них верит, то он, получается, остается здоровым. Такой подход кардинально отличается от принятия желаемого за действительное или фантазирования.
Вплоть до сегодняшнего дня все еще существуют немногочисленные первозданные племена, которые категорически отказываются открывать свои тайные мифы белым людям. Они понимают, что эти мифы воплощают только их собственное жизненное знание. Если белый человек придет, неуважительно и оскорбительно вмешается в их верования со словами: «Я не верю в это. Это всего лишь сказки», – то он серьезно и глубоко ранит души этих людей. Можно предположить, что человек, у которого нет мифа и прочного представления о смысле жизни и при этом верит всему, что написано в газетах – невротик, и его следует пожалеть, поскольку он верит только в идеологическую полуправду. Нужно помнить, что при истолковании мифа о творении как проекции внутренних, психологических процессов, мы всегда делаем это с позиции европейцев. И такая позиция будет неуместна в отношении мифов из религиозных верований эскимосов, например, или любой другой этнической группы. Однако, понимая, кто они, я бы сказала: «Да. Я тоже верю, что мир был создан именно так». И это не будет дипломатической ложью, поскольку для них мир был создан именно так и отражает их видение мира.
В каких случаях нашей практической аналитической работы и в сновидениях мы встречаем элементы и типичные мотивы мифов о творении? Самые яркие формы встречаются при работе с шизофрениками, когда шизофренические эпизоды часто предвосхищаются снами о разрушении мира. Конец света в таких снах наступает, к примеру, в результате ядерного взрыва, падения звезды (абсолютно апокалипсические образы), раскалывания поверхности земли, мгновенного вымирания всех людей и так далее. Это обычно означает, что сознание этого человека взрывается или собирается взорваться, а его осознанию реальности грозит скорое исчезновение; фактически, его субъективный мир скоро разлетится на куски. Но очень часто при появлении первых признаков снижения остроты шизофренического эпизода в фантазиях и снах пациентов всплывают мотивы мифов о творении, в которых мир воссоздается из маленького ростка, как и в мифах. Реальность восстанавливается. Исходя из своего опыта могу сказать, что если вы разгадаете эти знаки восстановления, если вы поймете, что происходит, когда такие символы появляются после картин разрушений, и, как врач, в достаточной мере и с участием поддержите их, тогда вы станете участником восстановления сознательной личности, которая сможет противостоять новой приливной волне.
Я помню подобный случай, хотя все было не так уж плохо: это была не клиническая шизофрения, а скорее пограничная ситуация. Женщина, одержимая анимусом, разорвала отношения с мужчиной, которые характеризовались сильнейшим переносом. Она стала ходячим анимусом и жила только им. Полное разрушение ее женской сущности продолжалось много лет (шизофреническая предрасположенность), и она была уже на волосок от того, чтобы сойти с ума окончательно. Коллега, который лечил ее вместе со мной, предложил госпитализацию, полагая, что она либо совершит самоубийство, либо что-то безумное, например, убьет человека, который так сильно разочаровал ее. Прежде чем согласиться, я решила ее лично осмотреть, после чего стало очевидно, что никакой контакт не получится. Она горящим взглядом пристально смотрела мимо меня, я не могла никак до нее достучаться. У меня было чувство, что она меня не слышит, что позже подтвердилось, когда она мне сама сказала, что не слышала ни одного моего слова. Она была в таком состоянии, что ее сознание и понимание полностью отсутствовали. В отчаянии я, наконец, сказала: «Неужели не было никаких снов? Никаких снов в такой безвыходной ситуации?» Она ответила: «Только фрагмент: я видела яйцо, и голос сказал: «Мать и дочь»». Я была на седьмом небе от счастья и начала рассказывать ей мифы о творении, в которых мир возрождается из яйца. Я говорила, что это свидетельствует о зарождении новой жизни, все теперь будет приходить в порядок, нужно только подождать, пока все возродится из яйца и так далее. Я говорила с горячим энтузиазмом, объясняя, что образ «Мать и дочь» восходит к Элевсинским мистериям, рассказывала о них, о возрождении женоподобного мира, где новое сознание будет женским и так далее. Я заметила, что пока я говорила, она понемногу успокаивалась; наконец, я коснулась ее руки и сказала: «Вам стало лучше?». Она впервые мне улыбнулась и сказала, что да. Я спросила ее, сможет ли она сейчас пойти домой спать, не делая глупостей, и она ответила «да», она начала обретать уверенность! Таким образом, трудный этап ее расстройства был преодолен. Позже она мне рассказывала, что была как будто в вакууме, и ее сознание было так далеко, что она не понимала ни единого моего слова. Она лишь осознавала, что я поняла мотив ее сна, причем сделала это абсолютно правильно, и, таким образом, по дороге домой она сказала себе: «Ну что ж, это можно понять, теперь все, кажется, будет в порядке». Как видите, я поняла, что происходило. Я не могла это до нее донести, ее эго уже достаточно отдалилось, но даже тот факт, что она почувствовала чье-то понимание, был достаточным для преодоления чрезвычайно опасной ситуации. На этом примере хорошо видно, насколько важным является знание этих предсознательных архетипических процессов.
Но в моей практике обычно попадаются ситуации, когда невозможно донести значение подобных мифов творения до пациента, когда он погружен в мрак своего сознания, а мотив мифа касается процессов, далеких от сознания. Такие темы не приводят к близкому, интимному пониманию и способности применить их в конкретном личном случае, в отличие от интерпретации сказок или героических мифов, когда у вас есть эмоциональная и чувственная связь с этим материалом. Мотивы мифов о творении кажутся странными и крайне абстрактными, и поэтому очень сложны для перенесения в сознание. И, поскольку смысл так далек, очень трудно вызвать в людях чувство понимания, когда вы пытаетесь его передать.
Пограничные ситуации (разрушение сознания и понимания реальности при последующем обновлении сознания) представляют собой экстремальные случаи, преувеличение чего-либо, что также можно наблюдать и в обычных ситуациях. Мотивы мифа о сотворении мира встречаются всякий раз, когда бессознательное подготавливает принципиально важный прорыв в сознании. Психологическое развитие человека, по-видимому, похоже на модель физического развития ребенка, который растет не последовательно, а скачкообразно. Всякий раз, когда расширение сознания или перестройка сознания происходят внезапно, люди говорят о получении «озарения» или откровения. Когда все происходит более последовательно, то это не слишком заметно, и люди довольствуются лишь приятным чувством того, что они растут, плывут по течению жизни, при этом она кажется интересной. Но они не испытывают внезапных озарений или пробуждений. Когда совершается большой скачок вперед в развитие сознания, сперва приходят подготавливающие сны, обычно с мотивами мифов о творении.
И последнее, но не менее важное: знание мифов о творении необходимо при анализе творческой личности. Анализировать творческого человека – это большая проблема, поскольку такие люди часто ощущают себя невротиками, или в состоянии нервного кризиса, и проявляют все признаки этого. Но, если взглянуть на материал их сновидений, то видно, что они невротики не потому, что не могут приспособиться к внешним или внутренним событиям в жизни, но потому что их преследует творческая идея, и они обязаны сделать что-то творческое. Им не дает покоя творческая задача; внешне они ведут себя точно так же, как и другие невротичные люди, поэтому ставят себе диагноз невротика. Но проблема-то в том, что невозможно за кого-то что-то изобрести! Допустим, к вам приходит физик, который должен что-то изобрести; его бессознательное этого требует. Вы не можете сделать это за него! Начнем с того, что вы, вероятно, недостаточно разбираетесь в физике, и, кроме того, тогда вы сами станете изобретателем. «Вторжение» – это вход в нечто иное, новое открытие, и вы не можете сделать этот прорыв за другого человека. Он говорит: «Да, но что я должен выяснить?» Что ж, я тоже этого не знаю, но он должен что-то изобрести! Однако, он отвечает, что если я не могу сказать ему в чем дело, то не помогу ему. У вас под рукой должно быть достаточно научного материала, чтобы быть в состоянии указать на происходящий творческий акт, на рождение нового мира, на новое проникновение в сознание. Существуют определенные подготовительные процессы, которые необходимо понимать, потому что из них вы можете, по крайней мере, получить некоторые указания относительно направления, в котором будет развиваться изобретение, и можете избавить свой анализ от мучительной траты времени. Вы можете служить ему, как собака, которая принюхивается и говорит: «Не туда, не на ту дорожку, а скорее вон туда!» Таким образом, вы можете интуитивно определить направление, в котором движется его творческий внутренний процесс, чтобы ему не нужно было годами тратить свое время на погоню по ложным следам, и быстро приблизиться к преображающему мир событию, которое возникло в его душе.
Это крайне важно знать для понимания причин широкого распространения убеждения в том, что психоанализ и юнгианский анализ являются разрушительными для творческой личности. Ряд художников и творческих ученых избегают контактов с нами, поскольку считают, что мы с помощью редуктивного метода можем уничтожить их креативность. Рильке, когда ему пришлось обратиться к фрейдистскому анализу, сказал, что, если изгнать его внутренних демонов, внутренние ангелы тоже будут изгнаны, и отказался от анализа. Я бы сказала, что этот страх творческой личности пройти аналитическое лечение и заинтересоваться анализом оправдан тем, что не все аналитики знают о творческих процессах психе и, неправильно их понимая, применяют редуктивный метод лечения неврозов, когда следовало бы поддерживать рождение нового сознания. Творческая личность, когда она отягощена и подавлена творческой задачей, часто ведет себя невыносимо, как тяжелые невротики, не умеющие приспосабливаться к внешнему окружению. Немного скорректировать, отсечь поведение невротика, и в то же время не повредить ядро творческого процесса – это достаточно деликатная задача. Здесь очень важно обладать всеми необходимыми сведениями, чтобы распознать процесс. Мы увидим, что мифы о творении помогают найти такой материал.
Иногда получается так, что творческая часть составляет 80% проблемы, а привыкание – остальные 20%; но бывает и наоборот. Распознавание этого соотношения – одна из тонкостей анализа. Многое зависит от чувствования баланса взаимоотношений между аналитиком и анализируемым, поскольку, если контрпереноса слишком много, аналитик склонен быть недостаточно редуктивным, а если аналитик втайне недооценивает анализируемого, он может причинить ему вред, будучи слишком редуктивным, и таким образом разрушить его творческие возможности. Это очень деликатная ситуация, в которой иногда нужно положиться на свои собственные сны. Психиатр, как садовник, должен организовать свой разум, решая, что он собирается выполоть, а рост чего поддержать. Однако, иногда перенос побуждает человека думать. Творческое выражение важнее всего остального и любые несуразные его последствия связаны с творчеством, а значит – нуждаются в подпитке. Чрезмерно заботливый аналитик, сидящий на кладке из яиц феникса, может случайно их повредить!
С другой стороны, я считаю, что творческий инстинкт настолько силен, что если аналитик пытается его уничтожить, то пациент оставит такого врача и сам анализ. Если аналитик ошибся и начал подавлять инстинкт, то пациент станет предвзято и неприязненно относится к самой психологии. Возникнет огорчение, но динамическая сила творческого начала никогда не сдается. На это некоторые возразят, что существуют люди не сильно творческие по своей природе. У них есть только незначительная творческая фантазия, которая расширяет их горизонты и делает жизнь более осмысленной. Почему бы не оставить их в покое? Потому что, в конечном итоге человек чувствует себя лучше, когда никто не подавляет его импульсы. К примеру, каждый раз, когда вы с интересом предаетесь игре, вы думаете, что это несерьезно, и прекращаете. Это не катастрофа, но я считаю, что печально подавлять такие небольшие творческие импульсы, которые вполне могут украсить жизнь. В итоге, к счастью, если кто-то что-то подавляет, то активность снов по этому поводу резко возрастает.
При чтении М. Элиаде вы обнаружите, что в многих цивилизациях мифы о творении повторяются в различных случаях. Космогоническая мифология, например, в Индии каждый раз используется при строительстве дома. Элиаде приводит пример:
В Индии, прежде чем положить в основание фундамента хотя бы один камень, астролог определяет исходную точку закладки фундамента, которая находится прямо над змеем, поддерживающим мир. Из дерева Khadira строитель выстругивает сваю и с помощью кокосового ореха заколачивает ее в землю в точно указанном месте, дабы непременно попасть в голову змея. Камень, закладываемый в фундамент (padmacila), кладется поверх сваи. Таким образом краеугольный камень закладывается в «центр мира». Но акт закладки фундамента воспроизводит космогонию, ибо «приколотить», забить сваю в голову змея, означает повторение первого подвига Сомы (Ригведа, II, 12,1) или Индры, когда последний «поразил дракона в его логове» (Ригведа, IV, 17, 19) и молния его «отсекла дракону голову» (Ригведа, I, 52,10). Дракон символизирует хаос, аморфную бесформенность. Индра встречает Вритру (Ригведа, IV, 19, 3), безмятежного (aparvan), спокойного (abudhyam)…
При закладывании фундамента дома человек, образно говоря, заново создает свой мир. В раннем Средневековье, когда викинги или англосаксы впервые высаживались на новую землю, они строили алтарь и воспроизводили мифы о творении. Это значило, что данная земля до них формально не существовала, и лишь при ее заселении, она возникла в сфере их сознания после установления привычного миропорядка. Они создавали новую землю, вступив на нее и обосновавшись на ней. Мнение покоренного народа не спрашивалось. Воплощение мифов о творении можно также встретить у разных народов при основании новых городов: каждый из них олицетворяет космогонию – центр обозначает пуп мира, вокруг которого все сосредоточено, а сам город – новый порядок, новый космос, созданный из этого центра. Еще один случай воплощения мифа о творении, где он еще жив в религиозных обрядах – это Новый год. Говоря об этом празднике, я имею в виду Новый год в широком смысле, не только в нашем его понимании. Где бы это новое время ни наступало, торжественно повторяется миф о творении, означающий начало нового мира, и, следовательно, тот, кто празднует, должен привнести в свое сознание все, что случилось in illo tempore, как пишет Элиаде.
Другая ситуация, в которой миф о творении находит свое выражение, существует среди жителей о. Фиджи. Они повторяют миф не только при восшествии на престол нового правителя, но и при плохом урожае: «Каждый раз, когда жизни угрожает беда, и космос истощен и пуст, фиджийцы ощущают нужду в возвращении in principio; другими словами, они ожидают возрождения миропорядка не путем восстановления, но повторного творения. Поэтому существенное значение в мифах и ритуалах имеет все, что может означать «начало», «изначальный», «первозданный» …». Это еще раз подтверждает, что где бы мы ни наблюдали новую осознанность, необходимо приспособление к реальности с самых ее основ. Завоеватель, например, вступая на новую землю, находится в психологически и физически опасной ситуации; это огромный риск, он далек от своей родины, не приспособлен и, таким образом, ему угрожает физическая смерть и психологические проблемы. Поэтому в новых странах завоеватели устанавливали новый миропорядок. Новогодние ритуалы демонстрируют, что наше сознательное понимание реальности и приспособление к ней смазываются, становятся небрежной, полубессознательной привычкой, а не сознательным достижением. Они стареют, как стареют королевские регалии, как стареют символы религии. Что некогда было страстной молитвой, воздаваемой от всего сердца, становится механическим бормотанием. Эта постоянная опасность повторения и механического продолжения, плавного ухода в бессознательное состояние с утратой живости – причина для нового творения всей реальности путем возвращения к источнику сознания. Фиджийцы делают это не так машинально – они прибегают к этому не только каждый Новый год, а каждый раз, когда чувствуют внезапную угрозу жизни. Будь то разобщенность, паника или общественный беспорядок, они восстанавливают мироздание путем повторения мифа о творении.
Они создавали заново сознательный порядок вещей и потом ожидали соответствующий эффект, который бы значил, что они снова чувствуют себя в порядке. Так коренные жители острова приглашают шамана, когда замечают, что рис по каким-то причинам плохо растет. Шаман обходит поле, проговаривая при этом миф о сотворении мира, о том, как появился рис. Словно рис может ему ответить: «Итак, теперь я знаю, каким я должен быть», и он снова сможет расти в достаточном количестве. Конечно же, в данном случае происходит проекция на рис, которая едва ли оказывает на него какое-то влияние. Но это производит впечатление на людей. Когда они вновь узнают причину своего рождения, предназначение и смысл жизни, то снова могут жить дальше. Поэтому Юнг говорил, что никогда не лечил пациентов, которые прожили уже больше половины жизни, но так и не приблизились к вопросу ее смысла. Неважно, какая проблема привела к началу лечения; все восходит к этому конечному вопросу. Если человек знает, что его жизнь имеет смысл, то он способен стойко ее выносить. Человек способен вынести почти все, что угодно, при условии, что он видит в этом какой-то смысл.
И, наконец, мы можем видеть, что при физической угрозе или на гране полной диссоциации, как в примере с пациенткой, бессознательное пересказывает миф о творении. Оно повторяет части мифа с целью реконструировать сознательную жизнь и сознательное понимание реальности.
Я собираюсь рассматривать мифы о творении следующим образом. Во-первых, расскажу миф, который более ясно, чем другие, показывает, что сотворение – это пробуждение к сознанию. Во-вторых, приведу несколько примеров рождения мира в результате случайного действия. В-третьих, разберу случаи, когда создание представлено как движение сверху вниз – когда духи из потусторонних миров создают наш мир в нисхождении, либо сбрасывая что-то вниз. В-четвертых, затрону мифы, где создание – это движение снизу вверх, когда, например, всё выходит из земного разлома. В-пятых, возьму мотивы, в которых присутствуют два творца, двое животных, например, или близнецы. В-шестых, нас будет занимать мотив Deus faber, Бога Умелого, создающей мир, как в нашем библейском мифе о сотворении мира. Затем я перейду к мотиву первой жертвы. После опишу субъективные модусы Творца: например, творение смехом, страхом, плачем, творения через чувство тоски, уступчивости или любви. Далее я кратко опишу несколько основных первозданных мотивов, как, например, мировое яйцо, первочеловек, при распаде которого образовался космос, либидозная концепция создающего пламени, маны, мировой энергии. Я немного остановлюсь на том, почему так много мифов о творении содержат бесчисленное количество цепочек поколений. Это хорошо видно в полинезийских или гавайских мифах, в японских, или, например, в гностических, где Бог создает пары близнецов, таких, как жизнь и истина, или Логос и Слово, и т. д., несчетные вереницы богов, духов и иных созданий до рождения реальности. К тому же, стоит упомянуть о мотиве частиц, семян мира. И, наконец, о субъективном воссоздании творения в медитации, как в алхимии, где изготовление философского камня считалось сотворением мира на субъективном уровне.
В этой книге затронута важная проблема мифов о творении как базовых мифов любой цивилизации, и, следовательно, сущности человечества; но это не значит, что они просты для понимания. С другой стороны, мне кажется, что мифы, написанные на языках, которые я знаю и понимаю как филолог (греческий и латинский, к примеру), не представляют особого интереса. Многие мифы о творении крайне абстрактны и основаны на странных идеях и с виду странных концепциях. Но чтобы говорить о них, в идеале нужно знать санскрит, вавилонский, шумерский, иврит, а также все наречия и древние языки. Это выше моих сил, поэтому я вынуждена положиться на переводы. Я, конечно, попыталась получить качественные переводы, но все же не могу гарантировать, что учтены все нюансы и каждое слово переведено правильно. Поэтому я хочу сделать акцент и обратить внимание на конкретные сходства мотивов и их типов, не разбирая нюансы отдельных мифов.
Я также вполне понимаю, что многие читатели могут испытать шок от подобной мешанины из мифов разных цивилизаций, в которой есть такие глубоко специфические культурные группы, как, например, греческая. Я не пытаюсь объяснить их культурные различия, этнологи и историки религий могут сделать это намного лучше, но целью моего обозрения является демонстрация того, что базовые архетипические структуры видны сквозь разнообразие мотивов и, среди прочих своих функций, олицетворяют тайну творчества в бессознательном человека. Пытаясь интерпретировать некоторые мотивы, мы доходим до творческой движущей силы, которая показывает себя через символы. Я попытаюсь обеспечить читателя инструментом для понимания творческих процессов, которые происходят в самых глубинах человеческой души.