Тобиас Чёртон
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
В этой книге Тобиас Чёртон, прослеживает 1600 лет герметического духовного и философского развития. Он проливает свет на происхождение гностической алхимии, масонства до Великой Ложи и таинственного Братства Розы и Креста (розенкрейцеров). Он подробно знакомит читателей с великими представителями эзотерической традиции, такими как Парацельс, Каспар Швенкфельд, Иоганн Валентин Андреэ и другие.
В первой части этой книги, представлено широкое исследование герметического течения и его передачи от эллинистической Александрии до эпохи Парацельса. Вторая часть посвящена розенкрейцерскому движению. Наконец, третья часть посвящена, Элиасу Эшмолу, английскому эрудиту, алхимику, астрологу и раннем масоне, который развивал герметический поток в эпоху Возрождения.
Введение
Поверьте, единственный залог лучшего будущего для
нашей страны следует искать у тех, кому дорого её прошлое.— Дин Индж, «Вещи новые и старые», 1933
Выражение «герметическая философия» уже много лет обсуждается в академических кругах. Существует ли она как стройная система, или это просто удобный ярлык для смешанного набора позднеантичных духовных и моральных учений, и только фигура Гермеса Трисмегиста придает этому собранию текстов иллюзорное единство? Новейшие изыскания (Фоуден, Маэ, Киспель, Эдигхоффер, Секре, Джилли, Ван ден Брок) склоняются к тому, что говорить о герметической философии вполне осмысленно — и даже о египетском по происхождению духовном «пути Гермеса» (более того, Ван ден Брок использовал термин «герметическая ложа»), обрастающем родственными философскими текстами — их авторы интуитивно ощущали глубинное созвучие с главной темой своих исканий. В этой книге выражение «герметическая философия» понимается именно так — как духовное течение со своими особыми акцентами.
Оглядываясь назад, я вспоминаю, как в середине тех захватывающих 1980-х, когда я писал свою первую книгу «Гностики», внимание академических кругов сосредоточивалось на двух полярный аспектах герметической философии: учёные либо исследовали её роль в гнозисе поздней античности (школа Йонаса и тексты Наг-Хаммади), либо рассматривали её как первоначальный импульс для зарождения Ренессанса в Италии, Франции, Германии и Англии (Йейтс, Уокер и Февр). Связи между этими подходами почти не существовало. Возникало ощущение, будто теологи разговаривают сами с собой, а историки искусства и философии Возрождения — друг с другом.
Надеюсь, первая часть этой книги заполнит некоторые пробелы и покажет, что, несмотря на внешнюю привлекательность, герметическое искусство всегда едино, в любое время, и является благом для всех священных традиций, какими бы далекими они ни казались. Бесконечность — естественная стихия Гермеса.
Книга «Гностики» упоминает герметизм в связи с фигурами Пико делла Мирандолы и Джордано Бруно. Этим мы обязаны монументальному влиянию покойной дамы Фрэнсис Йейтс. В новой книге я предпочёл обратиться к так называемому «герметическому шуту», Меркурио да Корреджо, который, нарядившись герметическим мессией, въехал в Рим на осле под шумное ликование толпы за год до битвы при Босворте. Его не распяли, как ни странно, однако же он оказал необычайное воздействие на поэта и каббалиста Лодовико Лаццарелли и, таким образом, на более широкий культурный горизонт Европы. Вглядываясь в неискушенного Меркурио, мы обнаруживаем, что послание остаётся прежним, но в чем-то становится глубже, сокровеннее, — словно дух отринул заоблачные выси фичиновских абстракций и обрёл пристанище в едином, восприимчивом человеческом сердце. Амброзия хранится в катакомбах сносок.
В этом правиле есть исключения. Парацельс, разумеется, широко известен, особенно на континенте. В Британии он стал героем гомеопатии; признанный историей научным гигантом, он заслуживает признания и как выдающийся богослов.
Влияние Парацельса на те своеобразные сочинения, что получили название «розенкрейцерских манифестов», долгое время считалось основополагающим, однако его воздействие на богословскую мысль XVI и XVII веков — подлинную революцию в умонастроениях — для иных читателей станет столь же неожиданным, каким оно стало для меня в конце восьмидесятых. Изучая влияние Парацельса, мы видим, что истоки розенкрейцерства куда более пристально должны изучаться не конспирологами, а богословами и историками науки — и, разумеется, всякой вольномыслящей душой.
Подлинная (в отличие от мифологической) история розенкрейцеров вдохновляет. Как вышло, что горстка блестящих умов, действуя как в одиночку, так и сообща, сумела создать движение, пережившее века, — движение, чьей первоначальной целью было духовное и нравственное развитие, а затем и научное исследование?
Движение, о котором идёт речь, получило (от Фрэнсис Йейтс в 1972 году) название «розенкрейцерского Просвещения». Однако, как показывает эта книга, подобное понятие не вполне отражает весь спектр деятельности, которую вели главные представители движения, при этом его использование привело к досадному результату — сведению значимости движения к миру эзотерики, а эта идея была совершенно чужда мышлению главного родоначальника движения, Иоганна Валентина Андреэ (1586–1654). В действительности, движение, описанное в этой книге, не поддаётся классификации, будучи частью разворачивающегося процесса познания, чьи корни уходят в ориентальное Средневековье. В нем есть стремление к действенному знанию о природном творении, то есть о творении, по сути своей магическом, о мире, где дух и материя соединены. Именно в этом сочетании миров может заключаться современный интерес к данному движению, ибо в сугубо материалистической науке (начиная с 1920-х годов) зародилось подозрение, что за видимым скрывается нечто большее.
Данное движение возникло главным образом потому, что некоторые люди — в частности, Иоганн Валентин Андреэ, Тобиас Хесс (1568–1614) и Кристоф Безольд (1577–1649) — полагали, будто магнит, влекущий к идеальной цивилизации, был утрачен, и они приступили к его поискам. Избегая, насколько это было возможно, богословских прений Реформации, они искали свой «камень» через совместное исследование миров духовной алхимии, естественных наук, включая математику и дореформационную мистику. В описываемый период эти области знания составляли большую часть порой оспариваемых, но заслуживающих доверия изысканий того времени в области magia naturalis: естественной магии.
Во второй части книги покров истории приподнимается, и нам открывается процветающий мир утончённой мысли и культуры, о существовании которого в столь отдалённые времена едва ли кто-либо мог и помыслить. Нам есть чему у него научиться, ибо современная цивилизация, по мнению лучших умов нашей эпохи, блуждает в море бушующего хаоса; проблемы проистекают не столько из отсутствия компаса, сколько от избытка, причём немногие творцы согласны в определении сторон света. В подобном положении ничто не может нам помочь больше, чем знание изначальных карт, с которыми барка современного человека отправилась в плавание в семнадцатом веке. Вторая часть содержит историю ладьи, что вернулась домой, нагруженная сокровищами и необыкновенными сказаниями, — с одной оговоркой: эти сказания истинны.
Третья часть — результат духовной связи с необыкновенной фигурой Элиаса Эшмола, связи, перешагнувшей через три столетия. Я убеждён, что вклад Эшмола был глубоко недооценён. Нынешнее низведение Эшмола — яркого, даже ярчайшего светоча английского научного возрождения XVII века — до роли антиквара и дарителя (см., например, каталог выставки «Дом Соломона в Оксфорде» в Музее истории науки, бывшем Старом музее Эшмола) не может не смущать. Герметической философии в прошлом сторонились, видя в ней в лучшем случае предшественницу науки (духи не поддаются изучению), а в худшем — скандальный оккультизм (впрочем, духи нам и не нужны). Полагаю, изгнание приносит свои плоды. Бедный герметизм! Он отвергнут и Наукой, и Теологией, спустя всего два тысячелетия после того, как он служил покровителем для обеих.
Я полагаю, что сам Эшмол — личность крупного масштаба — был бы изрядно позабавлен этим поворотом в истории своей репутации. Он придерживался воззрения более широкого, космического. «Звёзды правят человечеством», — верил он, несмотря на парадокс, присущий этому утверждению. И времена меняются. Амстердамский университет проложил путь, учредив профессуру с мандатом на изучение герметической философии, — это достижение, несомненно, во многом обязано знаковой Bibliotheca Philosophica Hermetica Йооста Ритмана, о чём вы можете прочесть в моей книге «Гностики».
Эшмол был гордым магом, искусным астрологом, смиренным алхимиком, проницательным издателем, уверенным герметическим философом, сооснователем Королевского общества, знаменитостью национального масштаба, «Могучим Благим Мужем» — и франкмасоном. Я надеюсь, что отсвет его золотого, вневременного дара ляжет на третью часть этой книги, посвящённую приверженности Эшмола франкмасонству XVII века, теме, лишь недавно удостоившейся внимания учёных. Времена действительно меняются. В Шеффилдском университете теперь существует кафедра изучения масонства, которую в настоящее время занимает Эндрю Прескотт.
Исследование этой изначально загадочной темы через призму жизни Эшмола оказалось подлинно поучительным. Его выводы заинтересуют серьёзных масонов, но, смею надеяться, окажутся не менее поразительными и для тех, кто к масонству не принадлежит. В конце концов, когда Эшмол был «Вольным Каменщиком» (именно так он определял свою масонскую идентичность), не существовало Великой Ложи с правилами толщиной в палец, которые предписывали бы братьям, что говорить и делать. Существовала яркая, причудливая, утешительная в своей странности, богатая образами народная традиция, традиция, способная почти безмолвно охранять основы государственного устроения от хаоса. О, если бы это повторилось вновь! Некоторые историки масонства отрицают какое-либо влияние или присутствие герметических идей в масонстве. Возможно, отчасти это происходит оттого, что другие были слишком скоры на выдумывание замысловатых конспирологических сюжетов, вплетая в них любую возможную оккультную легенду и любой поддающийся искажению факт, дабы подстегнуть интерес читателей и, в особенности, увеличить продажи. Эта книга следует трезвым путём, исходя из того, что историческая реальность, насколько мы можем её разглядеть, и без того достаточно возбуждает мысль. В духе этой трезвости стоит дать некоторое представление о ряде выводов, которые найдут своё разъяснение в третьей части.
Формы франкмасонства существовали без централизованного контроля задолго до того, как четыре лондонские ложи учредили Великую ложу в 1717 году. Историкам масонства этот факт прекрасно известен. Однако особый статус Великой — а с 1813 года Объединённой Великой ложи — во многом зиждется на расхожем убеждении, будто её основание ознаменовало собой оформление спекулятивного и неоперативного масонства как организованного движения. То, что ложа неоперативных, или принятых, вольных каменщиков существовала — пусть весьма недолго — ещё в 1646 году, в год посвящения Эшмола, конечно, лишает это предположение убедительности, но подлинным затруднением остаётся слово «спекулятивное». С исторической точки зрения этот термин в высшей степени обманчив. Как показал профессор Дэвид Стивенсон (Th e Origins of Freemasonry: Scotland’s Century 1590–1710, Cambridge 1988), масонство до 1717 года уже обладало символическим, философским измерением, что развеивает заблуждение, рисующее средневековых ремесленников простыми, невежественными душами, чьи познания в ремесле ненамного превосходили профессиональный уровень.
Разнообразные масонские документы конца XIV и начала XV веков, известные под собирательным названием «Древние Обязательства», со всей очевидностью свидетельствуют: по меньшей мере, некоторые английские вольные каменщики считали своё ремесло связанным с фигурой Гермеса Трисмегиста. Имя это было отлично знакомо учёным мужам всего Средневековья по переводам приписываемых ему текстов с арабского — в тех же трудах Гермес представал покровителем космической философии (scientia), алхимии, зодчества и магии. Профессор Стивенсон отмечал: «Упоминание Гермеса Трисмегиста, упор на египетские корни ремесла и отождествление масонства с геометрией были заимствованы из средневекового фонда знаний, унаследованного от античности, однако подлинно новое звучание и вес они обрели лишь в эпоху Возрождения» (Th e Origins of Freemasonry, p. 24). Эта «новая значимость» прямо связана с возросшим авторитетом Гермеса, чей образ изменился после первого печатного издания «Поймандра» (то есть Герметического Корпуса) в Тревизо в 1471 году. Эшмол, по собственному признанию погружённый в герметические штудии и даже нарекавший себя Mercuriophilus Anglicus, не мог не оказаться во власти обаяния масонства. И действительно: само это слияние ренессансной учёности и древнего ремесла, сфокусированное на фигуре Гермеса, отчасти проясняет, почему такие джентльмены, как Эшмол или его кузен по первой жене, полковник Генри Мейнвэринг — человек, чья родословная была богата связями с позднесредневековыми религиозными братствами, близкими к вольным каменщикам, — стремились стать не «спекулятивными», но именно принятыми вольными каменщиками.
Эшмолу стоило лишь взглянуть на руины цистерцианских монастырей в Кроксдене или Дьёлакре в вересковых пустошах Стаффордшира, или же просто задержать взгляд на соборе, где он пел в отрочестве, в Личфилде, чтобы проникнуться благоговением перед трудом средневековых вольных каменщиков. Для него они не были «средневековыми». Он видел лишь те религиозные строения, что пережили опустошения Английской Реформации и в его время вновь оказались под угрозой сноса со стороны радикальных протестантов.
Будучи прирождённым антикваром, Эшмол, должно быть, чувствовал глубокую потребность постичь происхождение обеих этих структур и их сокровенный символизм. Наше столь скудное знание о масонстве, существовавшем в стенах монастырей дореформационной Англии, Уэльса, Шотландии и Ирландии, вполне объяснимо тем, что так до обидного мало уцелело от монастырских библиотек после того, что сам Эшмол называл «Великим Потопом» — роспуска монастырей, произошедшего за столетие до его рождения. Он, подобно Джону Ди и другим, пережившим катастрофы Английской Реформации, болезненно осознавал утрату первоисточников, сопровождавшую разграбление монастырских библиотек. Это и стало одной из причин, побудивших его стать коллекционером. Эшмол собирал свою коллекцию не ради самого собирательства — он искал нечто. На то, чем являлось это «нечто», мы намекнем в третьей части.
Итак, кто же эти «Златые строители»? Название заимствовано из необыкновенной поэмы и пророчества Блейка «Иерусалим» (1804). «Златые строители» Блейка строят город Голгонузу, созидаемый из жертвы собственного «я» (Голгофа) и из основной материи и субстанции (ил), которой предстаёт зримая жизнь. Из этого слияния жизненной крови человека и любви Божией, превосходящей самость, возникает прочный град Божественного Воображения. В нём есть свои граждане. О некоторых из них, весьма немногих, вы сможете прочесть в этой книге. Автор нашёл, что в любых обстоятельствах их общество превосходно. Надеюсь, и вы найдёте его столь же прекрасным.
Тобиас Чёртон Личфилд, июль 2002 г.