Кристофер М. Бэйч
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Каждый из нас — индивидуальность, отдельная душа со своим жизненным опытом, стремлениями и мечтами. И вместе с тем, мы всегда часть чего-то большего — коллектива, семьи, спортивной команды, в конце концов, мы — часть человечества.
В своем исследовании профессор религиоведения Кристофер М. Бэйч обращается к феномену «коллективных полей» сознания, которые возникают при тесном взаимодействии людей в одной группе. На примере студентов одного курса он показывает, что коллектив — это не бездушная «глупая» толпа, но отдельная живая среда, в которой при должной работе с «общим полем» возможно всё, вплоть до чтения мыслей друг друга! Его методы работы с энергиями и атмосферой внутри класса — увлекательнейший рассказ очевидца и полезное пособия для каждого, кто хочет получить больше от взаимодействия с людьми, не потерять при этом себя, а преумножить свои силы и знания.
ВВЕДЕНИЕ
Эта книга — приглашение исследовать глубинную сущность преподавания и динамику коллективного сознания. В ней рассматриваются тонкие связи умов и сердец, которые возникают между учителями и учениками в классе. По природе своей они непроизвольные, но слишком частые и слишком явные, чтобы быть случайными. Также в ней исследуется то, что я называю динамикой поля разума, — то влияние, что незримо исходит от нас во время преподавания. Книга обращается и к возникновению подлинного коллективного интеллекта, способного искусно вовлекать множество умов в обширные процессы достижения открытий и преобразований. Говоря кратко, эта книга приглашает учителей встретиться со своими учениками в классе — более живом и взаимосвязанном, чем мы могли себе представить, и благодаря этому вывести свое преподавание на более осознанный уровень.
Я работаю университетским профессором почти тридцать лет, и чем дольше я преподаю, тем сильнее убеждаюсь: в моей аудитории присутствует некая форма коллективного сознания. Годами я наблюдал, как в ней проявляет себя коллективный разум, связывая отдельных людей в смутно угадываемые паттерны и общие проекты. Поначалу я не понимал, чему становлюсь свидетелем; моя картина мира просто не могла вместить подобного. Однако постепенно меня вынудили столкнуться с невозможным, подумать о немыслимом. Существует групповой разум. Группы являют признаки подлинного сознания и интеллекта. Я видел, как поля влияния разрастались вокруг курсов, которые я вел, и обучение, начавшееся в одном семестре, отзывалось на обучении в семестрах последующих. «Но это же невозможно», возражал я себе. Ведь это другие студенты, с отдельными умами, и уже наступил новый семестр. Каждый семестр мы по идее должны начинать с чистого листа. Только мы не начинали. Казалось, существовал какой-то пунктирный ритм обучения, пульсирующий под поверхностью проходящих семестров, связь, соединяющая один класс с другим тонкими, но различимыми нитями.
Конечно, учителя ежедневно имеют дело с реальностью отдельного ума. Студенты не знают того, что знаем мы, и порой дьявольски трудно открыть им глаза на то, что для нас очевидно. Это знакомо каждому. И всё же, на более глубоком уровне, похоже, существует изначальная взаимосвязанность наших умов, способная неожиданно и драматично проявить себя прямо в аудитории.
Иногда, читая лекцию, я замечаю, что мысли, возникающие в моем изложении, словно заимствованы у кого-то из слушателей. Случайно выбранный мной пример для иллюстрации той или иной концепции оказывается точным отражением недавнего переживания студента. Когда они слышат, как их собственная жизнь возвращается к ним в моей лекции, это приковывает их внимание — будто наши умы тайно сотрудничают, чтобы достичь именно такого результата. Но, конечно же, восклицаем мы, это должно быть простым совпадением. Предположить иное — значит впасть в академическую ересь. Абсолютная разделённость наших умов — аксиома современной мысли, и я, как все, усвоил её за годы академического образования. И все же это происходило, и не однажды, а множество раз. Сколько нужно «совпадений», чтобы опровергнуть аксиому? Каково бы ни было это число, я его превысил. Взаимосвязанность умов проявлялась в моей аудитории так часто на протяжении столь многих лет, что здесь, должно быть, действует сила, большая, чем случайность.
Я люблю преподавать. Я люблю знакомить студентов с новыми идеями, ставить под сомнение их привычные взгляды и помогать им открывать иные способы видения мира. И ровно столько же, сколько я учу, я остаюсь человеком практикующим. Я начал медитировать ещё в колледже и с тех пор не прекращал заниматься разными трансформирующими практиками. Для меня духовная практика в основе своей — это не религия, не вероучение и не догма, а просто развитие самосознания, систематическое исследование глубин психе, ослабление уз, что нас сковывают, и постепенное раскрытие той более глубокой ясности, что покоится внутри. Когда эти две страсти — преподавание и духовная практика — соединились, стали разворачиваться события, которые тридцать лет спустя привели к созданию этой книги.
Из соображений профессиональной этики я всегда держал свою личную духовную жизнь в стороне от академической, и всё же со временем обнаружил, что одна начинает влиять на другую. В моих классах начали происходить вещи, которые, казалось, были следствием того, что разворачивалось в моей практике. То, что открывалось мне дома, отзывалось в моих студентах в кампусе. С годами, по мере того как я входил во всё более глубокие состояния сознания, число студентов, оказывавшихся в поле этого влияния, росло, а само воздействие усиливалось. Словно глубина порождала ширину, словно глубина и ширина были двумя разными измерениями одной целостной ткани сознания. Как профессор религиоведения, я знал, что мировые духовные традиции воспевают Единство, лежащее в основе разнообразия жизни, но я думал об этом Единстве как о чисто духовном феномене. Я наивно полагал, что если мне посчастливится действительно испытать нечто подобное, это примет форму погружения в некое состояние сознания единства или недвойственного осознавания. Я не ожидал, что это найдет отголосок в осязаемом мире, где я зарабатываю свой хлеб насущный. Я уж точно не ожидал, что это вовлечёт в себя и моих студентов. Но это произошло.
Поскольку практики расширения сознания становятся всё более распространённой частью нашего культурного ландшафта, я подозреваю, что другие учителя тоже испытывают сходный резонанс в отношениях с учениками. И готов поспорить, что многих из них эти события потрясли ничуть не меньше, чем меня. Культурная парадигма, которую мы впитали с образованием, не помогает осмыслить эти вещи; более того, она часто ослепляет относительно того, что происходит прямо у нас под носом.
Со временем эти синхронистические резонансы стали настолько заметной частью моего опыта преподавания, что у меня не осталось иного выбора, кроме как обратиться к изучению того, что ими движет. Я тщательно наблюдал за происходящим в моих классах и экспериментировал со способами работы с теми мощными силами, которые были в это вовлечены. Благодаря творческому отпуску, предоставленному моим университетом, я смог сформулировать первоначальный набросок своего понимания этой динамики в главе книги “Dark Night, Early Dawn”, вышедшей в 2000 году. Однако там эти идеи были встроены в более широкое философское исследование, что ограничило их распространение среди педагогов. Впоследствии мои представления уточнялись. Я начал находить всё больше научных подтверждений предлагаемым мною концепциям. Недавний творческий отпуск позволил мне представить это более полное изложение моих идей, адресованное непосредственно учителям. Я надеюсь, что эта книга дойдёт не только до сообщества исследователей сознания, но и найдет свою аудиторию среди преподавателей всех уровней образования.
Коллективное сознание — идея, которая, кажется, набирает обороты в нашей культуре. В 1994 году Лаборатория аномальных исследований Принстонского университета начала изучать, могут ли группы мысленно влиять на находящиеся поблизости генераторы случайных чисел. Год спустя Роджер Нельсон и Дин Радин приступили к расширению этих исследований в поисках крупномасштабных паттернов глобальной когерентности, возникающих в моменты, когда внимание миллионов приковано к главным мировым новостям благодаря международным СМИ (см. главу 3). В 1998 году Институт ноэтических наук и Институт Фетцера, две некоммерческие организации, занимающиеся исследованиями сознания, совместно спонсировали два национальных диалога, исследующих групповое сознание. В 2003 году Фетцер опубликовал отчёт о коллективной мудрости под названием «Centered on the Edge», а год спустя создал веб-сайт, посвящённый этой теме. В 2003 году Руперт Шелдрейк выпустил важную книгу о «расширенном разуме», а год спустя журнал “What Is Enlightenment”? посвятил целый выпуск теме коллективного интеллекта. В 2006 году немецкая конференция по коллективному интеллекту собрала 800 участников, и Дин Радин опубликовал “Entangled Minds” — возможно, лучший на сегодняшний день обзор научных исследований тонкой взаимосвязанности сознания. Поиск в Интернете по запросу «коллективное сознание» в январе 2008 года выдал 1 400 000 ссылок.
Этот растущий интерес к коллективному сознанию говорит о том, что время этой идеи наконец настало. Похоже, зарождается новая парадигма, выводящая нас за пределы прежних моделей сознания. Поскольку этой парадигме ещё предстоит разворачиваться долгие годы, всех последствий мы пока не в силах предвидеть, однако несостоятельность старой парадигмы становится для многих мыслителей всё более очевидной. Я верю, что мы стоим на пороге нового понимания коллективной динамики сознания и открытия новых способов работы с теми впечатляющими силами, которые возникают, когда люди в группах работают вместе.
Парадигма отдельного ума
Как вы могли заметить из приведённого списка, изучением коллективного сознания сегодня занимаются по большей части некоммерческие институты и независимые исследователи. За некоторыми исключениями, академическое сообщество попрежнему в своей основе придерживается парадигмы отдельного ума. Мне напомнил об этом случай, когда уже завершая эту книгу, я навещал сына в Гарварде. Он изучает психологию на младших курсах и часто пользуется тем, что его окружают невероятно талантливые профессора. И всё же ни один из этих профессоров не говорит с ним о коллективном сознании или полевой динамике разума. Я так и предполагал, потому что там, где преподаю я, и в университетах по всей стране дело обстоит точно так же. Академическое и научное сообщества в целом твёрдо стоят на том, что наши умы онтологически отделены друг от друга. Какова бы ни была природа сознания — а мы всё ещё точно не знаем, что оно такое и как оно «производится», — существует общий консенсус, что это, по сути, дело сугубо индивидуальное. Один разум на один мозг. Этот консенсус складывался в ходе долгой череды исторических событий, слишком сложных, чтобы здесь их излагать. В самом деле, можно утверждать, что весь путь западной мысли от древних греков до современной науки ведёт именно в этом направлении. Не претендуя на исчерпывающий анализ этих процессов, я хотел бы указать на некоторые факторы, которые внесли в это свой вклад.
Самая важная причина широкого признания парадигмы отдельного ума, без сомнения, в том, что она согласуется с большей частью нашего повседневного опыта. Каждый день мы сталкиваемся с обособленностью собственных мыслей и трудностью общения через пропасть, созданную нашей ментальной изоляцией. А редкие случаи «просачивания» между умами, если свидетельствам о них вообще можно верить, лишь подтверждают общий принцип: наши умы отделены друг от друга.
Конечно, опыт не всегда служит надёжным мерилом истины, однако в данном случае наше переживание ментальной изоляции подкреплено одним из глубочайших убеждений современной мысли — верой в то, что физический мир есть мир единственно существующий. Согласно этому взгляду, известному как материализм, материя есть подлинная реальность, всё остальное зиждется на ней. Соответственно, нескончаемый поток фМРТ и других сложных технологий визуализации, применённых в рамках программы «Десятилетие мозга», лишь укрепил представление, что наше сознание — не более чем субъективный побочный продукт нейроанатомии, что наши умы производятся нашим мозгом. Согласно этому воззрению, мозг — это фундаментальная реальность, потому что материя — тоже фундаментальная реальность. А если наши умы порождаются мозгом, из этого следует, что свои форму и характеристики они должны обретать именно от него. Проще говоря, если наш мозг — физически обособленная сущность, то и наши умы должны быть обособленными сущностями.
Метафизический взгляд, согласно которому материя остаётся единственной реальностью, сегодня часто преподносят как «научную картину» мира, а подъём материализма тесно связан с развитием науки в семнадцатом-девятнадцатом веках. И хотя как метафизическая гипотеза о природе реальности материализм выходит далеко за пределы действительных научных открытий, именно наша уверенность в науке становится главной опорой нашей культурной приверженности материализму. Именно уважение к достижениям науки побуждает многих учёных с порога отвергать саму мысль о существовании чего-то вроде коллективного сознания. «Где тот физический субстрат, — спрашивают они, — который мог бы порождать такую коллективную сущность?»
Созданию постулата, что ум — дело сугубо индивидуальное, способствовал также ряд философских течений того периода, которые формировали возникновение современного «я» — «я», понимаемого как радикально отделенное от всего, что его окружает, включая культуру, природу и других людей. В эпоху Возрождения сложное переплетение интеллектуальных потоков сошлось в возвеличивании индивидуальности, придавая феномену индивидуального гения невиданную доселе силу. Достаточно назвать лишь одно имя из длинного списка мыслителей, способствовавших этой тенденции, — Декарта, чья мысль в этом отношении была основополагающей. В своей книге “Th e Passion of the Western Mind” Ричард Тарнас обобщает влияние Декарта следующим образом:
Вот оно, классическое объявление нового — современного — «я», того, что утверждается как нечто совершенно отдельное, самоопределяющееся, сомневающееся во всём, кроме самого себя, противопоставляющее себя не только традиционным авторитетам, но и всему миру — как субъект объекту, как существо мыслящее, наблюдающее, измеряющее и манипулирующее, полностью отличное и от объективного Бога, и от внешней природы[1].
Если мы обратимся ещё дальше вглубь истории, то обнаружим, что корни нашего представления о себе как о существах отдельных и обособленных уходят в религиозные истоки западной культуры. На протяжении двух тысяч лет христианство делало упор на спасение (или проклятие) отдельного человека; ислам также соглашается с этим. Если говорить совсем простыми словами, то возможность для Бога на Страшном суде разделить человеческий род, отправив одни души в рай, а другие — в ад, объясняется только тем, что души мыслятся как сущности, отделённые друг от друга, наподобие шариков, рассыпанных по столу. Обе эти религии, вместе охватывающие более половины населения земного шара, утверждают взгляд, согласно которому первичной единицей Царства Божьего становится отдельная душа, свершающая свой собственный путь.
Когда эта долгая философская и религиозная традиция, делавшая упор на автономию индивида, вступила в современную эпоху и соединилась с новой уверенностью в том, что материя есть единственная реальность, всё оказалось готово к восприятию наших умов как сущностей принципиально замкнутых на себя и обособленных; подобных множеству персональных компьютеров, не включённых в сеть и не связанных ничем, кроме физических слов и жестов.
Этому выводу способствовал и общий настрой физики того времени.
Убеждение в отдельности ума достигло расцвета в эпоху величайшего триумфа ньютоновской науки, когда мы пребывали под гипнотическим воздействием её атомистического видения реальности. Под «атомистическим» я понимаю такое видение, в котором вселенная состоит из фундаментально раздельных, неделимых далее частей. В конечном счёте, мир Ньютона был не миром квантовой запутанности и нелокальности, а миром отдельных атомов, движущихся по математически выверенным траекториям. Психология, развивавшаяся в русле этой физики, приобрела схожий атомистический характер, делая упор на нашей раздельности. В итоге главной неоспариваемой предпосылкой, которую современная эпоха передала в наследство педагогам, стала предпосылка об отдельном уме.
Философам, психологам и историкам понадобится немало времени, чтобы распутать эту сложную историю и решить, какие её части стоит сохранить, а какие — отбросить. Здесь же я хочу подчеркнуть, что концепция коллективного сознания нисколько не умаляет ценности, которую наша культура придаёт человеческой индивидуальности — будь то индивидуальность светская или коренящаяся в богословском дискурсе. Индивидуальность не требует онтологической изоляции. Я глубоко убеждён в ценности и важности человеческой индивидуальности и вижу в ней эмерджентное свойство нашей вселенной, знаменующее собой эволюционный порог огромной значимости. Такая индивидуальность нисколько не ущемляется признанием глубинной связности сознания, которая интегрирует отдельные личности в более широкие ландшафты осознавания. Напротив, как мы увидим, коллективные измерения разума действительно питают и поддерживают нашу сложную индивидуальность.
Ньютоновская физика уступила место квантовой механике, и сегодня права личности обсуждаются в контексте растущего понимания нашей коллективной ответственности друг перед другом и перед другими видами, однако убеждение, что материя — это единственная реальность, продолжает оказывать огромное влияние на интеллектуальную жизнь наших университетов. Убеждение, что всё во вселенной можно объяснить, исходя исключительно из физической реальности, сформировало в наших аудиториях нарратив, который обычно преподносится как «научный взгляд» на жизнь. Профессора регулярно внушают студентам, что наука «доказала»: за существованием нет никакого более глубокого замысла, кроме слепого случая, а выживание сильнейшего — это основной закон, управляющий всей эволюцией, а следовательно, и всем сущим. Этика — всего лишь укоренившиеся в культуре привычки, а судьбу нашу определяют гены. В контексте этого безжалостного редукционизма студентов учат: когда умирает их физический мозг, умирают и они, на этом всё. Студенты вольны «верить» во всё, что им заблагорассудится, относительно существования после смерти, но им также говорят, что если они хотят мыслить критически, то могут прийти только к одному рациональному выводу. Утверждать какую-либо форму жизни после смерти — значит либо тешить себя иллюзиями, либо переносить религиозные верования донаучной эпохи в научную эру, где им больше не место.
Меня печалит, что большинство моих студентов не в курсе: передний край науки уже давно разобрал по кирпичикам этот редукционистский материализм, и всё больше учёных в один голос заявляют о несостоятельности многих постулатов такого мировоззрения. Как заметил философ науки Карл Поппер в своей книге «Th e Self and Its Brain», в двадцатом веке материализм «вышел за собственные рамки». В то время, когда физики предполагают, что лишь 4 процента энергии вселенной в действительности видимы, а теоретики суперструн выдвигают гипотезу, что вселенная имеет не три, а одиннадцать измерений, многие из традиционных доводов в пользу материализма звучат, мягко говоря, наивно. Сегодня мы, кажется, находимся в процессе отделения научного метода от метафизической гипотезы, господствовавшей в момент рождения науки, но перемены такого масштаба требуют времени.
Если и есть тема, которая выделяется в этом стремительно меняющемся интеллектуальном ландшафте, так это, думаю, тема взаимосвязей. В какой бы области мы ни искали, повсюду мы обнаруживаем, что системы, прежде считавшиеся отделёнными друг от друга, на самом деле взаимосвязаны. Вот уже несколько десятилетий мы впитываем причудливую целостность мира, описываемого квантовой механикой. Теорема Белла, получившая ныне эмпирическое подтверждение, являет вселенную, которая мгновенно осознает себя вне зависимости от расстояния. Изначально считалось, что квантовая запутанность ограничена субатомным миром. Однако теперь учёные обнаруживают, что её эффекты «масштабируются» до нашего макроскопического мира, а значит, мир, в котором мы живем, несет в себе признаки квантовой связанности. С этим согласуются и другие дисциплины. Теория хаоса показала нам, что макромир пронизан голографическими паттернами и фрактальными повторениями. Феминистские авторы убедительно доказывают, что концепция атомистического «я» — творение по сути своей мужское и резко контрастирует с тем, что некоторые называют «связующим Я», более естественно вытекающим из женского опыта. Экология же показывает, что в природном мире жизненные системы проникают друг в друга столь глубоко, что выделить в этой матрице один вид из другого — невероятно сложная задача. Не стирая границ между дисциплинами, основополагающее прозрение, проступающее из всего этого, кажется очевидным: отдельные части жизни невозможно осмысленно изолировать от систем, в которые они встроены. Постулат об экзистенциальной отделённости противоречит практически всему, что мы сегодня узнаём об устройстве природы.
И всё же, когда мы обращаемся к преподаванию, кажется, будто мы до сих пор живём в ньютоновской вселенной, населённой отдельными «я» и изолированными умами. Квантовая революция ещё не проникла вглубь наших основных психических моделей. Революция взаимосвязи ещё не преобразила то, как учителя взаимодействуют со студентами. Инерция материалистической парадигмы и власть опыта эго заставляют нас замечать лишь самые осязаемые аспекты преподавания, упуская из виду те тонкие взаимодействия, что разворачиваются вокруг нас повсюду.
Парадигма отдельного ума многому нас научила, но немало истин просто не могут прорасти в таком ландшафте. По сути, большинство истин, которые я стремлюсь здесь донести, в таких условиях не вызревают. Проведя в университетах всю свою профессиональную жизнь, я понимаю, насколько странно могут звучать мои идеи для людей, воспитанных в старых парадигмах. И всё же мы должны выйти за пределы атомистической модели сознания по двум основным причинам: потому что эта модель принципиально неполна и потому что она ограничивает наш преподавательский потенциал.
Сегодня в мире перед нами стоит множество критических вызовов: глобальное потепление, разрушение экосистем, стремительный закат нефтяной культуры, войны за ресурсы и нарастающие международные конфликты. В таком контексте писать книгу о, казалось бы, эзотерической теме, такой как динамика коллективной психе, выглядит непозволительной роскошью. Конечно, есть проблемы и насущнее, требующие нашего внимания. И всё же, если проследить эти проблемы до их истока, обнаружится, что многие из них коренятся в непонимании фундаментальной истины о нашей жизни. Изолированное «я» — это «я» противоестественное; разделённое «я» творит разделённый мир. Вступая в новое столетие, когда будущее нашей планеты будет решаться на многих фронтах, крайне важно признать истину нашей взаимозависимости и взаимопроникновения — истину настолько пронзительную, что она достигает самого сердца нашего существа. Если эта книга внесёт хотя бы малый вклад в этот сдвиг в нашем коллективном самопонимании, стало быть, она написана не напрасно.
Образовательная среда
Поскольку идеи, которые я собираюсь изложить, лежат вне русла популярной мысли, я решил, что лучше всего начать с рассказа о том, как они проявились в моей преподавательской работе в университете. Я постарался подкрепить эти идеи достаточным количеством научных данных, но то, что последует дальше, — это по большей части история личного открытия. Поэтому, прежде чем приступить к ней, мне стоит немного пояснить читателю, где и что именно я преподаю.
Я работаю в Янгстаунском государственном университете (Youngstown State University) — это общедоступный государственный университет на северо-востоке Огайо, где учится около тринадцати тысяч студентов. Как и во многих провинциальных государственных вузах, главная задача YSU — обучение на бакалавриате, есть лишь несколько магистерских программ и одна докторская. Большинство наших студентов — приезжие, они ездят на занятия из дома, и почти все они — первые в семье, кто поступил в колледж. Я работаю на кафедре философии и религиоведения. В образовательном плане я человек широких взглядов и значительную часть своего времени посвящаю общим курсам по мировым религиям и восточной мысли. Ещё я читаю лекции по психологии религии, трансперсональным исследованиям, буддизму и сравнительной духовности. Сквозная тема, которая проходит через все эти курсы, — сознание. Меня неизменно увлекает один и тот же вопрос: что такое сознание по своей природе? Каковы его возможности и закономерности? Где проходят его границы?
Янгстаунский государственный университет находится в довольно тяжелой экономической и социальной обстановке. Основу экономики города до 1977 года составляла сталь, пока отрасль не рухнула за год до моего приезда. Девятнадцатого сентября того года, в день, который местные жители прозвали «черным понедельником», закрылся крупнейший сталелитейный завод, и более четырех тысяч рабочих лишились мест. За этим последовало закрытие других заводов и смежных производств, ввергнув Янгстаун в водоворот неудержимого экономического спада; счёт безработных пошёл на десятки тысяч. Привычный уклад жизни рухнул, город истекал кровью. За последующие двадцать пять лет его население упало со ста сорока тысяч до восьмидесяти — испытание, которое мало какой город способен вынести.
Ещё до того, как всё это случилось, за Янгстауном уже закрепилась репутация одного из самых политически коррумпированных городов Соединённых Штатов. В 1963 году газета “New York Post” назвала Янгстаун «Городом преступности США». Мафия, пустившая корни ещё во времена сухого закона, держала город в своих руках на протяжении трёх поколений, проникнув в его общественные институты как никто и никогда прежде. В конце концов, в 1999 году четырёхлетнее расследование ФБР по делу об организованной преступности в округе Махонинг привело к обвинительным приговорам для сорока шести человек; сорок два из них заключили досудебную сделку. «Я не могла поверить в то, что существует такое коррумпированное место, как округ Махонинг», — сказала помощник прокурора США Джулия Стиллер, покидая зал суда[2]. Худшее уже позади; началось возрождение.
В такой обстановке YSU становится для жителей северо-восточного Огайо символом надежды на лучшее будущее. Наши студенты приходят в университет, чтобы построить для себя иную жизнь, и подходят к этой задаче с суровым прагматизмом. Здесь преподавание — не тихая совместная игра учёных и будущих учёных, а мир суровой борьбы, где всё даётся с боем. Я учу там, где Ржавый пояс[3] встречается с Библейским поясом[4], подчас причудливо искривляя людские судьбы, где программы коррекционного образования латают дыры в аттестатах выпускников городских школ и где мужчины и женщины старшего возраста в большом количестве возвращаются в вузы, составляя более 35 процентов наших учащихся, — картина, знакомая многим государственным университетам по всей стране. Так выглядит образование на передовой Америки.
Я упоминаю об этом, чтобы прояснить одну мысль. Если то, о чём я собираюсь рассказать, возможно здесь — в столь сложных обстоятельствах, значит, это возможно где угодно. Это не результат привилегированной академической среды или элитарного состава студентов. Потенциал, который я описываю, заложен в самой человеческой природе.
Если вы преподаёте, чтобы оказывать подлинное воздействие в такой обстановке, вам придётся быть готовым работать на пределе. Я называю это преподаванием в полном контакте. Это жёстко, но это и весело. Я нисколько не извиняюсь за то, что хочу, чтобы студенты запомнили свой опыт общения со мной. Я хочу, чтобы они упорно работали и глубоко размышляли о жизни. Я хочу, чтобы они пересмотрели свои допущения и поставили под сомнение священные истины. Студенты, быть может, и не осознают этого, но, переступая порог моей аудитории, они попадают в додзё — школу обучения боевым искусствам, где всё по-настоящему. Моя аудитория — нечто подобное. Здесь к студентам будут относиться с величайшим уважением и учтивостью, но их также будут испытывать, прощупывать их защиту и расширять их пределы. Я пойду практически на всё, чтобы достучаться до того самого студента на последнем ряду, во взгляде которого читается: «Разбудите меня, когда это кончится».
Поскольку некоторые переживания, о которых я расскажу в следующих главах, могут показаться необычными, стоит, наверное, упомянуть, что и моё личное прошлое, и моё академическое образование были вполне традиционными. Я вырос на американском Юге, в Виксберге, штат Миссисипи, — городе, ставшем символом Гражданской войны и месте, где находится крупнейшее в стране отделение Инженерного корпуса; там работал администратором мой отец. Воспитывался я в районе для среднего класса на окраине города. Природа была моим вторым домом, и, хотя со временем я оставил благородные искусства охоты и рыбалки, которым научил меня отец, любовь к миру природы сохранил навсегда. Оттуда я отправился получать высшее образование: изучал теологию в Университете Нотр-Дам, затем получил степень магистра в Кембриджском университете и докторскую степень по философии религии в Брауновском университете. Несмотря на всё это высшее образование в области религии, а может быть, как раз благодаря ему, к моменту завершения аспирантуры я был убеждённым агностиком. Хотя во мне уже теплился интерес к глубинным возможностям человеческого сознания, типичное воспитание и традиционное образование делали меня последним человеком, от которого можно было бы ожидать, что он напишет книгу, которую вы держите в руках.
Оглядываясь назад и спрашивая себя, что же привело к переменам в моём мышлении, о которых здесь рассказано, я во многом должен благодарить за это своих студентов. Год за годом они ломали меня и заново собирали, разрывали на части и восстанавливали. Именно благодаря им моё понимание того, что происходит в аудитории, стало намного глубже, и я навсегда благодарен за дар их присутствия на этом пути. Идеи, изложенные в этой книге, — это не моё открытие, а наше.
В дальнейшем повествовании я расскажу о том, что в моей аудитории удавалось, но пропущу дни, когда всё шло не так гладко, когда я бывал утомлён или рассеян, когда студентам было тяжело раскачаться и вдохновение находилось с трудом. Каждому учителю знакомы такие дни. Мерило того, чем я хочу поделиться, — не удачные и неудачные дни. Я говорю о глубинной реальности, которая служит нам основанием и в хорошие, и в плохие дни. О том, что, когда мы преподаём, у нас под ногами всегда что-то пытается случиться, постоянно пробивается вверх, в пространство класса. О силах природы, которые сплетают наши умы воедино, пока мы работаем, соединяя грани нашего существа в коллективные паттерны, отчётливо различимые, если сделать шаг назад и знать, на что смотреть. Эта взаимосвязь — наше естественное состояние. Преподавание выводит её на поверхность, но не создаёт её.
Она присутствует всегда, ожидая возможности проявить себя.
Структура книги
Книга состоит из трёх основных разделов. Часть I — «Возникновение полей сознания» — включает три главы. В первой главе рассматривается феномен резонанса в аудитории. Вторая посвящена возникновению групповых полей, формирующихся вокруг целых курсов, — подлинных «групповых умов», которые охватывают всех присутствующих студентов. В главе 3 исследуется наука, изучающая поля. Здесь я отхожу от личного повествования, чтобы обратиться к тому, что современная наука сообщает нам о способности разума к взаимодействию.
Часть II — «Работа с полями сознания» — посвящена практике работы с этими полями для преподавателей, которые хотят освоить её в своих аудиториях. В главе 4 я излагаю ряд стратегий, выработанных мною за эти годы для работы с полями, подразделяя их на четыре группы: подготовка поля, питание поля, упражнения на визуализацию и закрытие поля. В главе 5 представлена пятая стратегия — беседы в кафе. Метод «Мирового кафе» разработан Хуанитой Браун и World Café Community. Это мощная архитектура диалога, специально созданная для доступа к полям коллективного интеллекта.
В части III — «Преподавание в живой Вселенной» — совершается теоретическое отступление, чтобы глубже осмыслить духовную динамику преподавания. Описав возникновение полей сознания и предложив несколько практических советов по работе с ними, в главе 6 я перехожу к рассмотрению более глубоких экзистенциальных следствий работы этих полей. Я вписываю концепцию живой аудитории в научный образ живой вселенной и говорю о целостности, что лежит в основе всего и связывает нашу жизнь с более широким космическим порядком.
За этим обсуждением следует подборка студенческих историй, которая служит своего рода приложением к книге. Здесь я делюсь с читателем рядом пронзительных рассказов, которыми поделились со мной мои студенты, о разном опыте, который у них был. Часто этот опыт оказывался самым глубоким в их жизни. Они описывают, например, тот день, когда умерли и вернулись, чтобы поведать эту историю, или тот день, когда нечто, лежащее за пределами их понимания, протянулось к ним и коснулось, навсегда изменив жизнь. Они пишут о трудном выборе, который сделали, и об ошибках, с которыми им пришлось жить. Учитывая характер этих историй, позвольте мне прояснить, какую роль они играют в этой книге.
Поля сознания, о которых я говорю, никак не связаны с моей конкретной дисциплиной. Они возникают всякий раз и везде, где складываются необходимые для этого условия, а условия эти не знают академических границ. Истории же, собранные в заключительной части книги, всё-таки отражают мою конкретную область. Они касаются тем, которые регулярно всплывают на курсах религиоведения: встречи со смертью, опыты обращения, глубинные открытия о себе. Поэтому в этом разделе книги я меняю роль и приглашаю читателей в иное путешествие. Здесь мне хочется просто осветить череду сокровенных бесед, что случились у профессора религиоведения с его студентами. В этой части главными голосами станут голоса студентов, а я лишь обозначу канву и позволю себе пару замечаний.
Поэтому большинство этих историй напрямую не связано с темой коллективного сознания. Именно поэтому я призываю читателя воспринимать эти главы как отдельный разговор. Хочу особо подчеркнуть: я не предлагаю эти отдельные рассказы в качестве доказательства теории коллективного сознания, изложенной в основной части книги. Для обоснования этой теории я приведу тщательную аргументацию и научные подтверждения. В этих же историях я просто привлекаю общественное внимание к некоторым переживаниям моих студентов — переживаниям, о которых они часто не решались говорить, учитывая нынешний философский климат в наших университетах. Я включил эти истории сюда прежде всего потому, что они настолько прекрасны, что мне не хотелось быть единственным, кому выпала честь их прочесть. Они разделены на шесть коротких глав. Их можно читать параллельно с шестью основными главами книги, а можно оставить на потом.
Хотя эти истории по своей теме отличаются от обсуждения коллективного сознания, они пересекаются с ним в двух отношениях. Во-первых, они ярко иллюстрируют ту глубину личного опыта, к исследованию которой студентов иногда подвигает таинственная алхимия, происходящая в аудитории. Я не ставил себе целью намеренно вызвать у студентов эти замечательные опыты, но нечто побудило их проявиться. В этом смысле они служат свидетельством глубины тех преобразующих процессов, о которых я рассказываю в этой книге. Во-вторых, многие из этих работ ясно указывают на несостоятельность материалистической парадигмы — такова природа живого опыта. Они показывают нам, что жизнь обычных образованных граждан регулярно соприкасается с реальностью, лежащей за пределами физического мира. Таким образом, эти истории кладут ещё один камешек на чашу весов общественного мнения, внося свой скромный вклад в неизбежный крах этого устаревшего образа мыслей. «Живая аудитория» стала итогом многолетних размышлений о трансперсональной динамике преподавания. Разработка изложенных здесь идей прояснила для меня многое, и я искренне надеюсь, что они окажутся полезны другим преподавателям. Надеюсь также, что они поспособствуют становлению подлинно целостного подхода к образованию: педагоги должны не просто обучать человека целостно, но и сам способ преподавания обязан отражать ту глубинную целостность, что пронизывает собою всю нашу вселенную.
[1] Tarnas, 1991:280; о последовательном изложении истории становления современного субъекта/ современного «я» см. Tarnas, 1991:223–413. В своей книге “For Love of Matt er” Фрейя Мэтьюс предлагает философское обоснование панпсихизма (точки зрения, согласно которой вся материальная реальность наделена некоторой формой субъективности), которое включает в себя превосходную критику декартовского разделения ума и материи, а также помещение им ума в изолированных, отдельных человеческих существ. Вот что она пишет:
«Положение „я существую“, где под „я“ понимается конечное индивидуальное существо, чья сущность заключается в мышлении, на самом деле не следует напрямую, как полагал Декарт, из состояния прямого осознания определенных мыслей. <…> [Его аргумент] предполагает, что в рефлексивных состояниях сознания воспринимается содержание отдельного индивидуального ума. Он не допускает возможности того, что в таких состояниях воспринимаемое может быть всего лишь точкой локальной рефлексивности в более широком поле осознания. Наш непосредственный опыт не может раскрыть нам, кто является реальным субъектом нашей субъективности — глобальный или конечный индивидуальный субъект. Следовательно, индивидуальный ум и „я“, которые Декарт, по его утверждению, выводит из своего аргумента „cogito“, на самом деле уже предполагаются им заранее: он просто допустил дискретность своего субъекта, что затем позволило ему отделить ум от остальной реальности» (2003:37; курсив автора).
[2] “End of the Line,” Mike Tobin, Th e Cleveland Scene, April 8, 1999, htt p://www.clevescene.com/ issues/1999–04–08/feature.html; “Crimetown USA — Th e city that fell in love with the mob (Youngstown, Ohio),” David Grann, Th e New Republic, July 10, 2000, htt p://www.highbeam.com/library/doc3.
asp?DOCID=1G1:63330703
[3] Промышленный Средний Запад США (прим. пер.)
[4] Районы на юге и Среднем Западе США (прим. пер.)