Норманди Эллис
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 1
Это книга о внутреннем паломничестве, и Древний Египет предстаёт в ней живыми землями памяти, познания и духовного опыта. Автор ведёт читателя через сновидения и мифы, образы Исиды и Осириса, через символику света, сердца, преображения и воскресающей души — к глубокому пониманию своей бессмертной природы, которая настолько же проста, сколь и трудна для постижения.
Личная судьба здесь соединяется с религиозной традицией, человеческая боль — с поиском смысла, изучение древних текстов — с вниманием к тайным движениям сердца.
Эта книга обращена к тем, кто способен воспринять идеи древних религий как опыт целостной жизни, как труд души, как бережное вслушивание в язык символов. Написанная с редкой исповедальной силой, она снова подтверждает для читателя благородную правду о нас: ни одно истинное знание, обретённое даже и в глубокой древности, не утратит свой свет — пока человек способен обрести в себе спокойное мужество искателя истины.
ЧАСТЬ 1
НЕБЕСНЫЙ СВЕТ
Пусть колокол звенит, который может.
Забудь о подношении своем.
Пронзила трещина всё, что возможно,
И свет сочится из нее ручьем.
— Леонард Коэн[1]
1
ДОТЯНУТЬСЯ ДО CВЕТА
Всё что осталось от древнего царского города в Тель-эль-Амарне — это несколько глиняных кирпичей и обломков. Вечный песок пустыни кружит на фоне высоких скал. Сотни прямоугольных гробниц, высеченных в скале, зияют, словно темные, открытые рты. Время от времени высоко в бескрайнем синем небе кружит ястреб, но солнце так сильно светит и слепит глаза, что невозможно долго наблюдать за птичьим полетом. Приходится отворачиваться и подглядывать за ним украдкой.
Даже в былые времена царский город Ахетатон находился вдали от оглушительных толп огромного храмового комплекса в Луксоре. Расположенное в пустынной равнине в самом сердце центральной части Египта, это негостеприимно-жаркое место, даже в древние времена, редко посещали. Здесь преданные богу Солнца Атону оставались и мечтали, не отвлекаясь на повседневные заботы других людей. Солнечный народ построил для себя рай из голых камней и песка.
Ахетатоном восхищались художники, поэты и архитекторы. В храме солнечного бога всё время шло строительство: безупречные алтари, возвышающиеся обелиски и высеченные глифы причудливо изображенного фараона Ахетатона, воздающего хвалу солнечному диску. В процессе творчества, праздновалась и повседневная жизнь — резвились животные, смеялись дети, а корзины из тростника были наполнены обилием пищи. Город славился аллеями деревьев, разросшимися цветами, травяными садами и роскошными особняками из белого камня. Царский дворец, воздвигнутый для царицы, был таким же красивым и усыпанным драгоценными камнями, как сама Нефертити.
Ахетатон просуществовал тридцать недолгих лет, но ведь подобные утопии не могут сохраниться надолго. Остается лишь борьба между тем что есть и тем что могло бы быть. Сегодня, внутренние углубленные части дворца открыты для солнечных лучей, песка и ветра. От пальмовых деревьев и садов не осталось ни корня, ни веточки. Еще до царствования Рамсеса Великого отполированный белый камень царского дворца был разграблен и вывезен для использования в строительстве других сооружений. Только отслаивающаяся краска внутри темных, зияющих гробниц, всё еще позволяют ощутить радость и покой Атона — обещание вечного света.
Свет как видимое проявление бога
И всё же сила небесного света творческого духа, солнечного Бога, продолжает свое существование, изливая свою жизненную силу и любовь, как это было на заре времен — независимо от того, называется ли этот источник творения Ра, Амон, Яхве, Христос, Ахура Мазда или Вакан Танка Кин, как его называет народ лакота. Свет — главная загадка космоса.
Древние боги света порождали сами себя, стремительно двигались из небытия в бытие, изливая свою всемогущую энергию во все формы. Боги — не только источники самих себя, они — тела, проявленные во времени и пространстве. Свет является основой видимой вселенной, между тем световая энергия — это нечто большее, чем то, что воспринимается глазом. Нам известны, но невидны, такие лучи как ультрафиолетовые, рентгеновские, альфа, бета, гамма и дельта лучи. Возможно, мы еще не обнаружили волны важных энергий, которые пронизывают всю вселенную. Гимн Нового Царства Амону гласит:
Он — Владыка Вселенной, начало всего сущего…
Ни одному богу не известна его истинная форма…
Ему не приносят свидетельства.
Он слишком таинственный, чтобы его слава была явлена,
слишком великий, чтобы вопрошать о нем,
слишком могущественный, чтобы быть познанным[2].
Древние египтяне верили, что есть великие боги, недоступные и непознаваемые даже для других богов. Это говорит о том, что за большую часть завесы знания люди проникнуть не в силах. Если там и есть Нечто, нам придется принять это в акте веры. Это Нечто — духовный замысел Бога.
Какой космический толчок дал начало Великому взрыву света и жизни? Древние египтяне говорят, что боги, желая обрести образ и форму, создают сами себя. Это желание порождает мир, резонирующий внутри нас — видимых формах Бога — как духовное стремление создавать, действовать и быть. Суть поиска на протяжении всей жизни заключается в «тоске». Именно эта тоска
заключает в себе парадокс стремления познать себя и познать Бога. Речь идет о падении в форму, о боли разлуки и желании вернуться в непорочность, независимо от того называем мы этот источник Единством с Богом или мирным спокойствием в сердце Великого Колеса Жизни.
Но, по правде говоря, само наше бытие создано Божественной Волей ради появления различия и многообразия, множества тел в Едином. Мы — разнообразная вселенная, вращающаяся то в одну, то в другую сторону. Мы — множество голосов, поющих одну песню. Мы — хаос в более крупном, всё еще скрытом от нас узоре.
Свет — это источник жизни, электрический пульс и связующая сила, которая шипит и клокочет через природу и человеческое тело, через каждое животное, каждую хромосому и каждый атом. Древнеегипетские «Тексты саркофагов» характеризуют образ Верховного Бога так: «Он подобен тому, что создает». Мы языки пламени, занявшиеся от Единого Огня. Мы — боги в теле Божьем. Писательница Карсон Маккалерс видит этот заряд как созидательную силу любви, Божий дар всему человечеству. Старик в крошечной кофейне передает молодому парню тяжело добытую мудрость о единстве жизни и любви так: «Сынок, знаешь ли ты, как должна начинаться любовь?.. Дерево. Камень. Облако».
Поклонение и молитва
Где бы фараон Древнего Египта ни возводил храм для богов, его гравировщики высекали его изображение с руками, воздетыми к небу. Однако этот молитвенный жест древнее фараоновского Египта. Семь тысяч лет назад, изображения танцующей женщины с поднятыми руками, похожей на птицу, посвящались Великой Богине. Молитва может принимать форму жертвы, прошения, поклонения и медитации. Иногда она осуществляется в виде ежедневного акта доброты. Но она всегда остается лишь внешним видимым признаком внутренней связи с Божественным.
Древними иероглифами, изображающими поклонение, являются открытые жесты, которые означают одновременно получение божественной благодати и предложение всего себя. Когда мужчина или женщина стоит перед Богом с широко распростертыми руками, сердце уязвимо для проникновения. Зная, что всемогущий Бог обладает мечами света, которые могут вонзиться в нас и поранить, мы всё равно целиком предлагаем себя в жертву. Мы позволяем Богу сразить нас, убить в нас нечто «иное», и затем войти и жить в нашей форме для того, чтобы Бог познал Божественное через нас, возродил и перестроил нас в иных созданий, в тела, более наполненные Светом Бога.
Позиция преклонения и прошения коренится в ощущении беспомощности и вселенской покорности. Поклонение выражается, когда нас переполняют доброта, благодать и красота. Мольба требует ощутимых доказательств милосердия и вмешательства Бога. Но во времена огромного отчаяния, когда нас изводят сомнение и страх, крик душевной боли и вопрошание могут стать более глубинной молитвой. В таком неистовстве и настроении, когда мы противостоим ужасу, вопросам и сомнениям, когда мы боремся с разочарованием, мы можем всплеснуть руками, подобно библейскому Иову, и крикнуть: «Что? Что? Господь Всемогущий! Что ты от меня хочешь?» Тогда мы сталкиваемся лицом к лицу с силой Бога, находящейся за завесой. Только с помощью чистой беспримесной веры мы можем сдаться непостижимому и таким образом примириться с Великим Сокрытым Богом.
Рассвет как день первый
Во сне мы движемся от полного сознания сквозь слои осознанности и сновидений к глубочайшему сну забвения. Свет исчезает, и ночь похищает все краски дня. Когда мы ложимся спать, ничто не гарантирует нам того, что мы проснемся. Маленькие дети повторяют перед сном искреннюю мольбу: «Коль умру я до зари, Боже, душу прибери». Большинство из нас, изнуренные дневной борьбой, охотно отдают себя темноте и психической глубине. Во время сна мы пребываем далеко от привычных самих себя, от тех, кого мы любим и от мира форм. Во сне мы забываем об удовольствии и боли, о ежедневном потоке сознания и манипуляциях ума, которые сплетают наши общие иллюзии о реальности. Парадокс заключается в том, что во сне мы находимся ближе к своей истинной сущности, чем когда-либо, потому что мир сновидений населен ртутными меняющимися образами духов и богов.
Неудивительно, что древние люди верили в то, что сон — это смерть при жизни, а пробуждение — возрождение. Как среди современных, так и среди древних мистиков известны случаи, когда они проводили ночь в гробах, с целью «свыкнуться с мыслью» о смерти. Каждое утро возрождаться из смерти и смотреть на восточный горизонт, окрашенный алой кровью Матери Неба, что рождает солнце — это возрождение самих себя. Солнце, которое является символом света от Света подобно духовному огню, который горит в каждом из нас и знаменует новую жизнь. Каждый восход — это ежедневное магическое воспроизведение первого дня мира, когда все живые существа и все формы создаются заново. Рождение ребенка является рождением возможности, так же и рождение солнца — это возрождение жизненных возможностей.
Когда в повседневной жизни кто-то избавляется от своей старой личности и возрождается в духе, то о нем говорят, что он «просветленный». На заре мистик открывает не только глаза, но и затворы своего ума и сердца. Рассвет сознания подобен рассвету в мире, он позволяет видеть яснее внутренние и внешние сферы. Наполненный теплотой света, любовью и состраданием, человек развивает больше сочувствия к самому себе, к ближним и ко всему, а также глубокое уважение и благодарность за их неповторимость.
Мистик живет осознанно и охотно принимает участие в формировании Вселенского Света. В любой момент дня он или она может совершить ментальный скачок за пределы границ формы и соприкоснуться с Душой — световой сущностью всего в этом мире. Теплый дрожжевой хлеб, выпекаясь в печи становится воплощением Бога. Это не я вдыхаю аромат черного хлеба, а Бог. Мой мозг — безмолвный и мрачный, не ощущает запахов и вкусов, ничего не видит и не слышит[3]. Ему известны лишь электрические импульсы тела, треск и шипение, которые являются огнем великого Света, проходящего через него, Света, исходящего от Первого Света в Мире. Химическая реакция дрожжей, сахара и тепла, заставляющая хлеб подниматься, также является божественным огнем — Единым Огнем. Древние египтяне выражали непрерывную регенеративную силу света через метафору солнца, которая подробно излагает и его рождение, и сотворение мира в древнем тексте «Книга познания воссуществований Ра»:
Я сотворил основу для существования по желанию
своего сердца, и возникло множество вещей.
И из этого множества произошло зарождение вещей,
и вещи порождали вещи, и так возникло всё остальное,
что они произвели[4].
Обезьяны рассвета
Одно из самых резонансных изображений творческой гениальности и божественной благодати можно найти в статуях четырех кварцитовых павианов, возведенных Рамсесом Великим в его храме в Абу-Симбеле. Сидящие на корточках животные с открытыми ртами, завывая хором, поднимают вверх свои раскрытые ладони, чтобы поймать первый луч рассвета.
Песнопение павианов очаровывает меня своим сакральным вопросом и ответом. Животные словно спрашивают: «Кто? Кто? Кто?», а затем отвечают: «Он. Он. Он». Те же самые звуки моя инструктор по методу Ламаза учила меня повторять сквозь стиснутые зубы. Стоя на четвереньках в темноте, я покачивалась, изгибалась и выла от родовой боли. «Кто? Кто? Кто? Он. Он. Он». Я хрипло выкрикивала эти слова снова и снова, не испытывая ни малейших сомнений в том, что я «животное». Ни капли логики, ни грана ментальной обработки процесса. Я была духом плоти, который рождает дух во плоти.
Будучи священными животными Тота — египетского бога мудрости и божественного разума — павианы почитались у древних жрецов и писцов как носители слов силы, языка света, тех хриплых раскатистых гласных с помощью которых бог Птах сотворил мир. Впервые я увидела этих четырех завывающих павианов, преисполненных благоговения в музее древностей, и важность их жестов не ускользнула от меня. Похоже, желание возвращения и соединения со светом, потребность возвыситься над тьмой заложена даже в животных.
В первые месяцы после рождения Алайны, я жила в доме со множеством окон на побережье Орегона. Я часто наблюдала как моя двухмесячная дочь лежит на веранде в своей кроватке на фоне заката. Когда она агукала и тянулась через перегородку своей кроватки, чтобы ухватиться за последние ниточки дневного света, я изумлялась ее естественному духовному стремлению. Ограниченная неспособностью говорить, не считая плача, казалось, что она все равно тянется, чтобы схватиться за источник тепла, чтобы постичь источник вещей, заслоненных мраком. Я поняла этот жест как первобытное стремление к просветлению, и в одночасье уловила смысл того, что значит быть сознающим. Это значит думать только об этом: я здесь. Этот миг, это место, этот я.
Карл Юнг в книге «Воспоминания, Сновидения, Размышления» описывает свой визит в Африку, где он видел, как современные павианы из плоти и крови так же встречают священный восход солнца, спустя более чем три тысячи лет после того, как египтяне высекли эти изображения в Абу-Симбеле. Он пишет:
Рядом со мной находилась высокая скала, где жили огромные павианы. Обычно они с шумом и криками носились по лесу, но каждое утро они тихо застывали на краю скалы со стороны восходящего солнца, будто тоже ожидали рассвета. Они походили на павианов из храма Абу-Симбел в Египте, чьи застывшие движения напоминали молитвенные жесты. Здесь повторялся один и тот же сюжет: с давних пор люди поклонялись великому богу, избавляющему мир от тьмы, несущему в себе лучистый небесный свет[5].
Многообразие в единстве
Всё мироздание несет на себе отпечаток Творца. Поскольку все вещи состоят из духовного огня, душа Бога — это всеобъемлющий свет мира. Но лик Божий — это весь мир в деталях: имена всех его мужчин и женщин, его города и перекрестки, изобилие цветов с их ароматами, формами и красками, пение птиц и узоры на их перьях, запахи и вкусы его трав, текстуры бесчисленных песчинок. Когда готические архитекторы строили свои кафедральные соборы, они говорили, что Бог пребывает в деталях. Подобным образом, фараон Эхнатон верил, что его Бог проявляется во всем сущем:
Как разнообразен мир, что ты сотворил!
Каждое творение — тайна, свято для взгляда.
О единственный Бог, нет иного, кроме тебя.
Ты создал землю по желанию сердца,
Когда еще был один,
Наполнил ее людьми и множеством существ —
Всякого рода на суше, ходящими на ногах,
И теми, кто в небе, крыльями рассекает высь.
Далекие земли Хор и Куш,
И плодородная черная земля Египта…
И каждый взор обращен к тебе,
Чтобы постигать совершенство дневного света.
О Бог, ты в солнечном диске дня,
Смотритель всего творения — твое наследие
для всех, кто когда-либо будет.
Ты даровал зрение, чтобы узреть твою вселенную,
и все они восхваляют единым голосом дела твои.
И ты в моем сердце…
Вознеси созданий земли ради Сына твоего,
Что вышел из твоего тела огня[6].
Поэма Эхнатона о его великой любви к Верховному Богу древнего Египта характеризует мистический импульс не только тех, кто удалился в уединенное место, чтобы получать сновидения и пребывать в контакте с духом, но и всех живых существ.
В детстве я постоянно где-нибудь бродила: я следовала за зелеными водами Элкхорн-Крик, бегала через заросшие кедром и молочаем поля, гуляла по высоким настилам заброшенной железной дороги и лежала на спине под необъятным небом. Я блуждала по просторам своей юности со жгущей ностальгией по месту, в котором меня никогда не было, по земле, бегло уловимой краешком глаза или на границах сна. Если бы я нашла это место, я бы назвала его «Домом». Находясь между жизнью, которую я жила снаружи и той, которую я проживала внутри, я чувствовала боль, которая приходила волнами радости и печали. Вопреки всему я была чужаком на земле, где родилась, среди людей, которых называла семьей.
Возле моего дома, в зарослях вязов и грецких орехов, у ручья, забитого мхом и водорослями, я соорудила свое первое святилище. Я была ребенком, который тащил за собой красную тележку, наполненную пыльными банками из-под консервов, поломанными досками и расползающимися соломенными вениками. Исполненная чувством своего священного долга, я спешила по улице, к крошечной поляне в лесу, где подметала листья и мульчу, пока земля под ногами не становилась плотно утрамбованной. На кронах деревьев я устанавливала шероховатые сосновые алтари из досок. Я заполняла эти ниши покрытыми мхом камнями, морскими лилиями и стрелолистами. В пыльных стеклянных банках я раскладывала гроздья фиалок, магнолии, пираканты, спиреи и форзиции. Самым удивительным было то, что одним летом я добавила в коллекцию хрупкие, как бумага, панцири — темно-коричневые остатки оболочек цикад, все еще цеплявшиеся за кору деревьев.
Когда мои драгоценные сокровища были расставлены на своих полках, цветы разложены, а мое убежище вычищено, я устроилась на земле в дебрях. Слушая журчанье воды, я лежала, растянувшись под заросшими деревьями. Пестрый бело-зеленый свет струился по моей коже, образуя красные и синие вспышки под закрытыми веками. Над головой пульсировали знойное солнце, прохладный ветерок и танцующие тени. Иногда я видела струю солнечного света сквозь ветви деревьев. Золотистые руки света словно ласкали мои волосы, мои губы, мои стопы. Там, в одиночестве я была одной из древних жриц. Молилась ли я? Да, но я не называла это молитвой, потому что все молитвы, которые я знала, казались мне постоянными просьбами об одолжении. Там, в дебрях, я не испытывала никакого недостатка, я ощущала глубину и наполненность, и в то же время параллельно свет и пустоту. Иногда под этим небом я тихо плакала — это были слезы счастья без всякой причины. Мне казалось, что больше никто не испытывал подобного.
[1] Cohen, “Anthem”, Stranger Music, 1993, 373.
[2] Gardiner, Zeitschrift für aegyptische Sprache, 1905, 34.
[3] Ackerman, A Natural History of the Senses, 1991, 307.
[4] Book of Knowing the Becomings of Ra, author’s trans. Ref. Budge, Gods of the Egyptians, vol. 1, 1969, 296-297.
[5] Jung, Memories, Dreams, Reflections, 1963, 26B-269.
[6] «Гимн Атону», приписываемый фараону Эхнатону, 1365 г. до н. э. См. Foster, Echoes of Egyptian Voices, 1992, 5-10.