Глава 1

ПРЕДПОСЫЛКИ

На протяжении всей своей научной карьеры Юнг опирался на фундаментальное различие между структурами сознательного и бессознательного. Центром сознания он считал Эго — единственную сущность, которую наделил статусом сознательной инстанции. Гораздо более многочисленными и сложными для описания оказались элементы бессознательного. Они завораживали Юнга, и именно их изучению он посвятил основную часть своих трудов. Исследование бессознательного он начал с различения двух его уровней: личного и коллективного. Первый, по Юнгу, состоит из вытесненных переживаний — тех, что были исключены из сознания из-за несовместимости с моральными или социальными установками личности. По своей природе это как бы «тени» Эго, и потому они могут вновь стать осознанными, как только барьер вытеснения будет устранен (например, в ходе анализа). Содержание второго уровня — коллективного бессознательного — принципиально иное. Оно имеет изначально бессознательную природу и не выступает результатом личного вытеснения. Осознаваемым оно может становиться лишь опосредованно — через образы сновидений, фантазий и видений. При этом сама образность разворачивается и усложняется по мере созревания индивида. Изучая эти универсальные образы, Юнг разработал теорию коллективного бессознательного, призванную объяснить повторяемость и сходство мифологических мотивов, встречающихся в разных культурах и эпохах. Чтобы подчеркнуть объективный характер этих психических образов, он также ввел понятие «объективной психики». Этим термином Юнг выражал свою принципиальную точку зрения: «внутренний мир» человека столь же реален, объективен и доступен для систематического изучения, как и внешний мир материальных вещей.

В ходе своих исследований Юнг пришел к выводу, что материал, исходящий из коллективного бессознательного, можно сгруппировать и классифицировать. Он установил: существует ряд центров, или узловых точек, которые неизменно проявляют себя сходным образом и несут единые цели и функции. Эти центры он назвал архетипами коллективного бессознательного; сам термин «коллективное бессознательное» объединяет их все. Среди них Юнг выделял Тень, Аниму, Анимуса, Мудреца, Ребенка и других. Все они понимались им как «не-Эго» — то есть по своей природе не способны стать полноценной частью сознания.

Здесь часто возникает терминологическая путаница из-за склонности смешивать бессознательный архетип с его репрезентацией в сознании, то есть с образностью. По этому вопросу существуют разные позиции, однако в своей книге я буду рассматривать архетип как теоретическое понятие, обозначающее бессознательную сущность, а образы, которые можно сгруппировать, применяя теорию архетипов, стану называть «архетипическими» — то есть обладающими х арактеристиками, постулируемыми этой теорией. Так, предполагается, что материнский архетип, вступая в связь с реальной матерью, порождает ее образы, несущие архетипические черты. Иными словами, образ определяется с помощью соответствующего прилагательного, чтобы отличить его от самого архетипа.

Теорию критиковали за наследование идей и образов — и действительно, в литературе встречаются формулировки, подтверждающие это предположение. В ответ Юнг переосмыслил собственные идеи, определив архетип как субстрат, который, если можно так выразиться, использует чувственный опыт заранее заданным образом, чтобы порождать типические образы. Как жаль, что он так и не довел эти соображения до логического завершения в своих работах, посвященных детству. Наиболее актуальными остаются его ранние идеи в этой области, поскольку они касаются самого процесса созревания в детские годы и природы бессознательных процессов на данном этапе жизни человека.

МЕТОД АНАЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Определив предмет исследования, Юнг приступил к детальному описанию поведения архетипических образов. Для этого он использовал четыре метода, призванных вывести содержание коллективного бессознательного на уровень сознания: свободные (а чаще направленные) ассоциации, анализ сновидений, активное воображение и амплификацию. Первый метод хорошо известен, второму посвящена седьмая глава. Здесь же мы остановимся лишь на двух последних — тем более что именно они наиболее характерны для юнгианского подхода.

На определенном этапе лечения пациент начинает осознавать процессы, которые он прежде лишь смутно воспринимал и с трудом выражал обычным языком. Когда это происходило в практике Юнга, он поощрял пациента позволить своему воображению работать самостоятельно, при минимальном вмешательстве Эго. Если момент был выбран верно, возникала организованная фантазия, принимавшая форму драмы, в которой пациент выступал в роли одного из действующих лиц; так между Эго и архетипическими образами мог развиться диалог, получивший название активного воображения. Этому процессу способствуют танец, рисование, резьба по дереву или лепка из глины.

Юнг отмечал, что у отдельных пациентов в процессе активного воображения возникали образы, тесно перекликавшиеся с темами мифов, ритуалов, а также магических и религиозных практик. Этот источник информации проливал свет на их фантазии, что и позволило Юнгу начать сопоставление этих двух сфер.

Иногда может показаться, будто разработанный им метод амплификации — это своего рода интеллектуальный tour de force, и в иных руках он действительно становится таковым; однако сам Юнг понимал его иначе. Он видел в нем развитие того естественного процесса, который, как он обнаружил, спонтанно протекал у его пациентов.

Изучение серии сновидений или фантазий показывает, как их темы переплетаются и взаимно проясняются — иначе говоря, амплифицируют друг друга, постепенно приближаясь к центральному ядру с мысла.

Прекрасный пример тому — серия снов, опубликованная в книге “Psychology and Alchemy”. Описание амплификации, опирающейся на теорию архетипов, содержится во второй части этой работы Юнга; здесь же можно обнаружить и наиболее явные параллели с самими сновидениями.

В аналитической терапии амплификация всегда считалась делом второстепенным (на мой взгляд, даже необязательным) в сравнении с собственно аналитической процедурой. И все же именно сравнительное изучение мифов значительно обогатило знание символического материала, и сегодня аналитики широко используют накопленную таким образом информацию для понимания переживаний своих пациентов.

Какова же тогда ценность интеллектуального метода амплификации? Применяя его как инструмент обучения и исследования, Юнг сформулировал ряд смелых теорий об эволюционных процессах в цивилизации. На первом месте среди них стоит его тезис о том, что алхимия не только представляла собой компенсаторное развитие христианской религии, но и была предшественницей как психологии бессознательного, так и химии.

ДЕТСТВО

Чтобы глубже понять психологию детства, стоит обратиться к ранним работам Карла Густава Юнга, созданным в период его сотрудничества с Фрейдом и последующего разрыва с ним. В это время им действительно было написано множество важных трудов, впоследствии незаслуженно оставшихся без должного внимания. Наиболее значимыми среди них по праву считаются исследования, проведенные с помощью ассоциативных тестов. Именно в них впервые были наглядно продемонстрированы последствия идентификаций между родителями и детьми, оказывающие глубокое влияние на дальнейшую жизнь, а также то, насколько судьба ребенка может быть предопределена личностными особенностями его родителей. Наряду с этим на лекциях, прочитанных в Университете Кларка (1909), Юнг описал случай аналитической работы с маленькой девочкой по имени Анна (см. C.W. 17). Данное исследование стало важным дополнением к знаменитому разбору случая «Маленького Ганса», предпринятому Фрейдом, и позволило взглянуть на детскую психологию с иной стороны.

Его книга “The Theory of Psychoanalysis” (см. C.W. 4) объединяет разногласия с Фрейдом и содержит немало полезного для современного изучения развития детей, однако в 1913 году яростные нападки со стороны психоаналитического сообщества во многом затемнили ее ценность. В ней представлены взгляды, по тем временам новаторские; ныне они, если и не стали общепризнанными, то по крайней мере уже не служат предметом столь ожесточенных споров (см. Abraham 1914). Акцент Юнга на необходимости различать детскую сексуальность и ее взрослую форму, а также пищевой инстинкт — от сексуального, сегодня едва ли может вызывать прежнее смятение — особенно после работ Мелани Кляйн, которая убедительно доказала, какую огромную роль в жизни младенца играют голод, жадность и агрессия, тесно переплетенные с сексуальностью. Утверждение Юнга о том, что Эдипов комплекс есть миф, — не в том смысле, что он нереален, а в том, что по своей природе он архетипичен и потому присущ здоровому развитию ребенка, — поначалу было отвергнуто психоаналитиками, но в конечном счете получило признание.

Стоит также помнить, что в “The Psychology of the Unconscious” Юнг подчеркнул неизбежность представления о двойственной матери — столь значимого в работах Мелани Кляйн, — и проследил развитие Эдипова комплекса в диадических отношениях матери и ребенка, которые лежат в основе трехсторонней ситуации, предваряя ту, которой Фрейд придавал ключевое значение. В том же труде он развивал многообещающую, но многими игнорируемую теорию о том, как ритм преобразует примитивные инстинктивные влечения в культурную деятельность.

Не ранние идеи, которым Юнг оставался верен всю жизнь, и не экспериментальные доказательства процессов идентификации увели его от анализа детской психологии; причина, как мне думается, была глубже. Он пришел к выводу: если так многое из того, что прежде приписывали среде, на деле оказывается врожденным, если тема двойственной матери (архетипической матери) и Эдипов комплекс суть часть здорового развития — то к чему их раскапывать? Неужели текущие «задачи жизни», стоящие перед ребенком, не заслуживают большего внимания? Лучше, считал он, создать для ребенка благоприятную среду и не стимулировать в нем регрессивные процессы. Однако эта теория поступательного развития, доведенная до предела (при всей ее полезности), не работает в детской психопатологии — ведь ее формируют не одни лишь родители.

В своих поздних лекциях о воспитании (C.W. 17) Юнг, хотя и не исключал анализ детей, значительно сузил сферу детской психопатологии, сделав основной акцент на влиянии родителей. В его более поздних опубликованных работах почти нет ничего нового о детской психологии, если не считать интересного вклада в исследование одаренности (также в C.W. 17). Тем не менее, роль фиксации в развитии неврозов и психозов нельзя просто игнорировать: Юнг не упускал ее из виду полностью, но в период создания этой теории он был сосредоточен на индивидуации взрослых, что и отвлекло его от анализа детей.

Однако если рассматривать работы Юнга в целом, в них трудно найти достаточные основания для утверждения, будто психопатология ребенка выступает исключительно результатом интроецирования или отождествления с нежелательными бессознательными процессами родителей. В то же время, когда этот тезис только формировался (и Юнг был не единственным, кто придерживался подобных взглядов), мысль о решающей роли родителей стала актуальной и необходимой. Позже эта идея была частично забыта, превратившись в ошибочную догму, отрицающую индивидуальность детей, однако в последнее время она начала переживать возрождение. Представление о том, что родительская психопатология может нарушать, искажать или блокировать процессы созревания у детей, сегодня приобретает все большее и притом устойчивое признание.

По моему мнению, хотя Юнг и не придал своим взглядам на эти проблемы окончательной формы, он, несомненно, считал, что исследовать детство не имело смысла, пока его более важная работа (посвященная жизни взрослого) не будет в достаточной мере завершена и не получит признания. Однако всегда было очевидно: если его концепцию архетипов нельзя будет применить к детству, вся теория окажется уязвима для серьезной критики. Поэтому неудивительно, что в поздние годы он начал применять технику амплификации к детским снам (как это уже было сделано в первом издании этой книги). Результаты этих исследований сохранились лишь в виде семинарских отчетов, тогда как публичного изложения его взглядов так и не последовало.

Среди ранних аналитиков Фрэнсис Уикс была единственной, кто столь глубоко и основательно работал с детьми. Ее книга «Внутренний мир детства» (“The Inner World of Childhood”) представляет собой чуткое и проникновенное развитие идей, заложенных Юнгом. Уикс первой применила теорию психологических типов к детскому возрасту и разработала тонкие методы работы с примитивными аффективными процессами ребенка. Возможно, еще более значимой оказалась ее роль в популяризации мысли о том, что источник многих отклонений в развитии кроется в бессознательных идентификациях с родителями. Вывод о том, что родителям, желающим создать для ребенка благоприятную среду, следует в первую очередь заботиться о собственном психическом здоровье, сегодня кажется почти банальным, однако в свое время он был крайне необходим. Следуя за Юнгом, Уикс дала мощный импульс к уточнению тех концепций, которые слишком часто спекулируют на обывательских предрассудках, подменяя подлинную заботу о ребенке родительскими проекциями.

В своей работе Уикс выступает против прямого исследования бессознательных процессов у детей — позиция, которая до сих пор вызывает споры среди аналитических психологов. Критики порой упускают из виду, что сам ее подход, при всей осторожности в применении теорий к детству, формировался под влиянием устаревших теоретических воззрений на природу детской психики. В частности, на нее воздействовали некоторые спекулятивные идеи Юнга о наследственности, например, следующие:

В этом инфантильном зародышевом состоянии скрыты не только зачатки будущей взрослой жизни, но и все унаследованное человечеством достояние, безграничное по своему объему.

(C.W. 8, par. 51)

Хотя эти идеи и могут казаться достойными внимания, следует отметить, что впоследствии Юнг существенно их пересмотрел: доказательная база для них крайне скудна, а имеющиеся данные допускают иные, более убедительные интерпретации. Интуиция Уикс была развита прекрасно — именно она позволяет ей фиксировать наблюдения, представляющие непреходящий интерес, — однако та же интуиция побуждает ее пренебрегать деталями, которые на первый взгляд кажутся несущественными, но совершенно необходимы для корректной оценки ее выводов с позиции современных знаний. В результате ее постоянные отсылки к «ребенку» становятся слишком обобщенными, чтобы быть по-настоящему полезными. Возраст детей, имеющий первостепенное значение, зачастую вовсе не указан, также остались за скобками и некоторые важные фрагменты описываемых историй.

ЦЕЛЬ РАЗВИТИЯ

Для концепции Юнга была важна ориентация на цель. Он подчеркивал, что развитие ребенка направлено к зрелости: необходимо укрепить Эго, чтобы обрести контроль над внутренним и внешним миром, и принять коллективные стандарты — порой, кажется, почти любой ценой для себя. Однако остается открытым вопрос: действительно ли такой путь ведет к подлинному развитию? Поскольку я буду рассматривать созревание ребенка в ином ключе — как процесс, связанный с индивидуацией, — используя при этом понятия, заимствованные у Юнга, нам, вероятно, потребуется кратко остановиться на том, как он сам понимал соотношение индивидуации и коллективной адаптации.

Юнг (1923) противопоставил коллективные цели и индивидуацию, выразив это так:

Индивидуация… в широком смысле есть процесс формирования уникальной, единичной личности; в частности, это развитие психологии индивида как чего-то отличного от общей, коллективной психологии. […] Прежде чем индивидуацию можно будет поставить во главу угла как цель, необходимо сперва выполнить воспитательную задачу — адаптироваться к необходимому минимуму коллективных стандартов.

(C.W. 8, par. 562)

Согласно основному направлению работ Юнга и в рамках его аналитических исследований, индивидуацию преимущественно представляют как процесс, начинающийся у людей, приближающихся к среднему возрасту. В этот период проекции коллективной психики на мир необходимо отозвать, чтобы осознать их принадлежность индивиду, а не просто принимать на том основании, что это «то, что все делают, думают и чувствуют». Ребенок же, напротив, должен, по мнению Юнга, оставить значительную часть своей психики, спроецированной в мир, и приспособиться к «необходимому минимуму коллективных стандартов» — в этих рамках он и сможет развивать свою личную жизнь. Из этого следует, что для ребенка тем более важно не рефлексировать над общепринятым: он не в силах повлиять на социальные, политические и религиозные воззрения своего времени, да и нужды в этом у него нет. Однако по мере взросления дети нередко начинают придерживаться иных, гетеродоксальных взглядов на эти предметы — обычно в рамках бунта против господствующих точек зрения, о которых они высказываются со значительной уверенностью. Таким образом, они склонны занимать не индивидуальную, а иную коллективную позицию, пусть и противоположную той, что была навязана изначально.

Согласно Юнгу, индивидуация также включает в себя освобождение от противоположностей посредством их иррационального или символического разрешения; для этого противоположности должны быть признаны как равноценные.

Когда противоположности наделены полным равенством прав, что подтверждается безоговорочным участием Эго и в тезисе, и в антитезисе, возникает замирание воли; ибо воля уже не может действовать, если за каждым мотивом тотчас встает равный ему по силе контрмотив. П оскольку жизнь не терпит остановки, происходит накопление жизненной энергии, что неминуемо привело бы к невыносимому напряжению, если бы не возникала новая примиряющая функция, способная возвыситься над самой коллизией.

(C.W. 8, par. 608)

Таким образом, индивидуация предполагает цель, противоположную цели детства, где первостепенно укрепление Эго; напротив, цель индивидуации формируется лишь после того, как «возникает замирание воли».

Согласно этой теории, чтобы начать индивидуацию, необходимо сначала обратиться к архетипам — именно они способны символически разрешить столкновение противоположностей. Хотя сам процесс обращения к архетипам схож с тем, что происходит в детстве, его цель оказывается принципиально иной. Сознательное обращение к архетипам становится возможным лишь тогда, когда индивидуация превращается в осознанный выбор взрослого человека; ребенок же просто обречен на соприкосновение с архетипическими формами и процессами, не имея ни возможности, ни необходимости рефлексировать над ними.

Проблемы детей, тесно связанные с созреванием Эго — процессом, который, согласно Юнгу, ведет к доминированию последнего, — также рассматривались им в рамках учения о психологических типах. Юнг выделял две установки: экстраверсию и интроверсию, а также четыре функции: две рациональные (мышление и чувство) и две иррациональные (ощущение и интуицию). Конкретный человек принадлежит к определенному типу, если он наилучшим образом адаптируется, опираясь на одну установку и одну функцию. Это не означает, что другие установки и функции вовсе отсутствуют. Они оказываются подчиненными, латентными или вытесненными, хотя зачастую остается неясным, какие именно. Задача ребенка заключается в том, чтобы утвердить свои наиболее эффективные, преобладающие установку и функцию, формируя таким образом основу своей индивидуальности. Таким образом, ребенок обретает опору в своей подчиненной позиции и постепенно начинает ощущать себя все более осознанным и, как предполагается, самостоятельным. Впоследствии молодой человек с помощью проекции может делегировать непроявленные функции окружающим: так, влюбляясь, он, как правило, наделяет женщину проекцией своей подчиненной стороны, своей Анимы, что порождает отношения, полезные как с психологической, так и с биологической точки зрения. Почему же ребенку необходимо развивать и полагаться именно на ведущую функцию? Потому что подчиненная функция противостоит ей: интроверсия — экстраверсии, мышление — чувству, интуиция — ощущению. Если бы он принял их все, это отбросило бы его назад, к проблеме противоположностей, между которыми ему суждено колебаться, — а именно от этой проблемы он и должен освободиться. Не потому ли дети видят свой идеал в герое, сражающемся со своей противоположностью?

Я намеренно заострил противопоставление между индивидуацией и развитием Эго, поскольку в период работы над первым вариантом этой книги именно это противоречие находилось в центре научных дискуссий. Величие и масштаб индивидуации, ее религиозное измерение и социальная значимость приковывали внимание и вызывали живой интерес.

Однако в “Psychological Types” определение индивидуации допускает и иной взгляд. «Индивидуация, — пишет Юнг, — неразрывно связана с развитием сознания из первоначального состояния тождества» (p. 563). В других его работах, как подробно отмечает швейцарский психоаналитик Йоланда Якоби, ее можно считать непрерывным процессом, длящимся всю жизнь. Хотя эту позицию разделяли некоторые аналитические психологи, детальной проработки она не получила вплоть до выхода книги Якоби “The Way of Individuation”. Именно Якоби, таким образом, стала первым автором, который всесторонне и систематически развил данный подход.

Поэтому я, к сожалению, не могу принять ни ее собственные формулировки, ни другие, еще менее полные. Все они так или иначе опираются либо на представление об индивидуации как об «инстинкте», либо подразумевают телеологию, от которой биология давно отказалась — и, на мой взгляд, не без оснований. Кроме того, Якоби, в частности, утверждает, что биологические и адаптивные цели формирования и развития Эго служат лишь прелюдией к тому развитию, которое необходимо для созревания процессов, обычно называемых индивидуацией, во второй половине жизни. В ее концепции есть следующее противоречие: усиление адаптации к социальным требованиям не может быть частью индивидуации, если отстранение от этих требований составляет ее главную задачу. Я не против парадоксов или противоречий там, где они отражают символические данные, от которых невозможно абстрагироваться без потери смысла. Однако, по моему мнению, индивидуация — это центральное понятие, связанное с определимыми процессами, а не символ. Поэтому парадокс здесь не оправдан и, на мой взгляд, излишен. В этой книге я надеюсь убедительно показать, что индивидуирующие процессы активны уже в младенчестве и детстве и выступают неотъемлемой частью созревания.

Чтобы показать это, я буду опираться на концепцию Самости, несколько отличную от юнгианской, хотя и в его собственных формулировках нет полной последовательности (см. Fordham, 1963). С одной стороны, Юнг определял Самость как целостность психики, включающую Эго и архетипы, тем самым подразумевая, что эти структуры — части единого целого. С другой — рассматривал Самость как особую сущность, организующую все части и стоящую над ними, то есть как нечто отдельное и превосходящее их. Примирить эти два представления оказывается весьма сложно.

Обращаясь к проявлениям Самости, Юнг остается последовательным: по своей сути они символичны и представляют собой единство противоположностей. Именно поэтому создать удовлетворительную теорию Самости трудно: любое утверждение о ней можно оспорить — по крайней мере, так обычно понимают ее символическую природу. Отсюда и распространенное мнение, что Самость есть высшая тайна, которую нет особой нужды прояснять. Связав Самость (как эмпирически, так и теоретически) с религиозным опытом, в частности с познанием Бога, Юнг тем самым приблизил ее к теологическим умозрениям об окончательной реальности. Я не стану рассматривать эту сторону его работы: она почти никак не связана с процессами созревания в детстве, да и эта область по праву принадлежит философии и теологии. У Самости множество аспектов, о которых мы знаем мало или совсем ничего, а ее подлинная природа и без того достаточно сокровенна, чтобы, не гипостазируя чувство тайны, видеть в нем, как я полагаю, стимул к дальнейшему поиску, а не самодовлеющую цель.

Нельзя отрицать, что понимание Самости как последней тайны вступает в противоречие с идеей ее реализации в качестве цели индивидуации, ведь чтобы быть реализованной, Самость должна стать познаваемой. Однако, как часто отмечают, реализация Самости как раз и предполагает переживание ее тайны. И тем не менее индивидуация — вопреки распространенному мнению — не ведет к мистицизму, хотя логично было бы ожидать обратного, если бы Самость была главной тайной.

Позже, в ходе развития своих идей, Юнг предложил иную концепцию: Самость как организующий, центральный архетип. Эта переработанная концепция хорошо объясняет некоторые из его эмпирических данных, однако она, очевидно, видоизменяет или даже упраздняет понятие тотальности, поскольку теперь Самость понимается как одна из ее частей. Противоречие, на мой взгляд, можно разрешить, если признать, что здесь задействованы два уровня абстракции. Понятие Самости как тотальности строится на абстрагировании от данных, которые рассматриваются как символы или репрезентации Самости: каждый из них неполон, но в своей совокупности они ведут к теории целостности. Самость же как организующая архетипы менее абстрактна, ближе к эмпирическим данным и, можно сказать, менее теоретична.

Насколько концепции, разработанные Юнгом и другими, были мною использованы, развиты или отвергнуты — станет ясно из последующих глав. Заранее же можно сказать, что модель Эго, архетипов и Самости сохраняет свою силу — так же, как сохраняется и значение родительских фигур для развития ребенка и понимания психопатологии. Символическая образность и внутренний мир, на которые Юнг обращал столь пристальное внимание — отчасти чтобы компенсировать частое отрицание самого их существования, — также займут в книге важное место.

Особое внимание я уделил Самости — организованной тотальности сознательных и бессознательных систем. Применение этой концепции к ребенку позволяет рассматривать его как самостоятельное существо, внутри которого происходят процессы созревания. Ребенок здесь не включает в себя ни мать, ни семью. Значение постулирования первичного единства станет очевидным в дальнейшем. Однако уже сейчас стоит отметить: это единство понимается как основа, на которой держится чувство личной идентичности и от которой берет свое начало индивидуация.

С этой позиции цель родителей — помогать созреванию Самости. Это, в свою очередь, способствует тому, что ребенок обретает уверенность в собственных силах — сначала в отношениях с родителями, братьями и сестрами, а затем и со всем остальным миром, который открывается ему по мере взросления.

Пока что я не упоминал многочисленных психоаналитиков, к трудам которых буду обращаться в следующих главах. Их работы (за исключением, разумеется, работ Фрейда) не предшествовали моим собственным исследованиям, как это было с трудами Юнга и Уикс. Дело в том, что я изначально не опирался на психоаналитические теории и не имею психоаналитического образования. Что касается Фрейда, я не намерен подробно разбирать его работы. Одна из причин в том, что не считаю себя их авторитетным знатоком, и с моей стороны было бы самонадеянно обсуждать их так же, как я обсуждал труды Юнга.

Однако в начале работы меня особенно вдохновляли исследования Мелани Кляйн в области детского психоанализа — они были одними из первых в своей теме. Совершившие переворот в британской детской психотерапии игровые техники также имели для меня огромное значение. Более того, уже в 1935 году многие теоретические положения Кляйн казались мне созвучными идеям Юнга. Например, ее концепция бессознательной фантазии и понятия хорошего и плохого объекта словно сами просили, чтобы их включили в теорию архетипов и противоположностей. Кроме того, ранние конфликтные ситуации — такие как яростные агрессивные атаки младенца на тело матери — представлялись мне аналогичными мифологическому сюжету о герое, убивающем чудовищ. Об этом я упоминал еще в 1944 году, в первом издании этой книги. Я также пришел к признанию важности депрессивной позиции — в той версии, которую разработал Винникотт.

Тот факт, что другие психоаналитики (по-видимому, независимо друг от друга) включили понятия Самости и ее репрезентаций в свои концепции, а индивидуация стала признаваться чертой созревания, представлял для меня, разумеется, огромный интерес. Возможно, однако, тема станет понятнее, если я добавлю замечание о плодотворном диалоге между двумя школами — аналитической психологии и психоанализа, — который многие годы ведется в Лондоне. Этот диалог внес значительный вклад в мою работу и в работу других членов Лондонского общества аналитической психологии. Но он не мог бы состояться без непрерывного изучения трудов Юнга, а также без личной переписки и бесед с ним и фрау Юнг, которые продолжались вплоть до их кончины. Все это дало мне надежную опору, чтобы продолжать исследования и двигаться вперед, в новые области.

Pages: 1 2 3