Джеймс Хиллман

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ

*При использовании смартфона, рекомендуем располагать его горизонтально

---

ВНУТРИ

Джеймс Хиллман

Одна несомненная вещь, которой мы все научились, занимаясь анализом – это важность малого и подробного. Я начал свое юнгианское путешествие (и я точно использую слово «путешествие», потому что это было географическое путешествие из Гималайской Индии через Израиль и Швецию в Цюрих) гигантскими шагами. Индия, Типологии, Индивидуация, Великие Сны, Универсальные Символы (я хотел написать свою первую диссертацию об идее Духа и вторую о Времени), я имею в виду нечто БОЛЬШОЕ! Но теперь я, кажется, делаю муравьиные шаги, обращаю крошечное внимание на мельчайшие вещи.

Вот почему такое скрупулезное название – «Внутри». Впрочем. я пока не знаю, получится ли оно меньше или больше, чем большое. Это уже один из аспектов вопроса сегодняшнего вечера: имеет ли «Внутри» измерения, размер, форму, место?

Прежде чем мы перейдем к этому, напомню о том, что мы все уже знаем. «Внутри», без сомнения, является духовным словом. «Внутри» – это, определенно, «в»: в глубинной психологии: в анализе, в терапии, в переносе, в любви, в отношениях, в трауре, в вашей голове, а не в вашем теле. И, будучи когда-то в зачатке – «в» теперь стало глубже, пошло дальше, стало «внутри» – ключевым термином для полного погружения: в наблюдение за птицами, в рэп, в мексиканскую кухню.

История нашей области подтверждает это обычное использование слов «в» и «внутри». С самого начала психоаналитические беспокойства были сосредоточены на внутренней топографии и динамике областей, фигур и сил, воспоминаний и чувств, потоков и комплексов, все из которых представляются внутренними, изнутри, внутри, в глубине.

Особенно чувства – они сохраняются и выпускаются наружу. Они находятся глубоко внутри, и они постоянно проявляются как внутренняя отражающая окраска и ритм внешнего поведения. Основным возражением против бихевиоризма и поведенческой терапии со стороны глубинных аналитиков было то, что у бихевиоризма нет «внутреннего». Там нет никакого «внутри».

Короче говоря, основная деятельность в анализе происходит внутри. Там, где находится его действие. Вот где скрывается истинный человек, этот внутренний «Я», разбирающийся в этом внутреннем мире. Что произошло в прошлом и может произойти в будущем, означает проработку родительских вмешательств, ноющих пережитков внутреннего ребенка, уходящей интроверсии либидо и редуктивных исследований тени. Это угрызения совести, как называл Джойс раскаивающийся самоанализ. «В» – это ключевой предлог в анализе, я считаю, более важный, чем «с». «В» – это ключевое направление психологического движения, ключевое место психодинамики и привилегированное положение духовных ценностей.

Джеймс Хиллман первоначально выступил с этой статьей в аспирантуре Pacifica в Санта-Барбаре, Калифорния. Он является вышедшим на пенсию старшим редактором этого журнала и издателем публикаций Spring.

Особенно характерными для юнгианского анализа являются такие «внутренние» слова, как temenos, контейнер, vas hermeticum, священное пространство, а также предостережения, почерпнутые из аллегорических историй и мифов об открытии бутылки, чтобы дух не сбежал, открытии коробки, спасенной из подземного мира, или открытии кувшина со злом. 

«В» – это привычка ума, которую каждый из нас неизбежно разделяет. То, как мы постигаем «в», частично является результатом институционализации. Я имею в виду закрепление возникающих идей в парадигмах, с помощью которых мы воспринимаем опыт. Мы, аналитики, несмотря на нашу возросшую способность размышлять и анализировать, не застрахованы от институционализированного мышления. По сути, мы более, чем большинство других специалистов, сожалеем именно об общности наших размышлений, поскольку инструменты анализа, которые мы используем, чтобы осмыслить нашу профессию, являются теми самыми концепциями, которые предлагает институт. Мы ежедневно становимся свидетелями великого тупика, о котором часто писал Юнг: психике очень трудно, если не невозможно, осознать себя с помощью психологии. Как познающий познает самого себя?

Объясняем ли мы наш институционализм догматической приверженностью (человека) нашей школе или удобному консерватизму чувствующей функции (в противовес проблемной мыслительной функции), или мы используем определение глупости Вацлава Гавела как «принятие идей без размышления о них» – все эти грехи институционализированного разума, которые мы наблюдаем в правительстве, науке, журналистике, религии или в нашей области и которые мы так ненавидим, вполне могут быть результатом предшествующего, изначального греха – буквализма. Под буквализмом я подразумеваю «естественное и традиционное» значение чего-либо как оно представляется, без смысла или второго уровня, как говорится в словаре, «без метафоры, преувеличения, неточности» или предположения. Принимая слова в их первичном смысле.

Первичное, однако, подразумевает вторичное, иначе зачем использовать термин «первичное»? Первичное подразумевает возможность множественного числа, еще один дополнительный смысл. Мифологическое «буквальное» означает без Гермеса/Меркурия, без богини Пейто, которая является иногда как Афина, иногда как Афродита. «Буквально» означает как ничего сложного, ничего хитрого, ничего очаровательного.

Что касается нашей конкретной темы, «внутри», мы находим «внутри» буквализованным как определенное место, в которое мы попадаем – бессознательное, тело; или определенное время в прошлом. Эта буквализация заставляет нас забыть, что сказал учитель: не психика во мне, а я в психике. Мы забываем и буквализуем душу внутри кожи, разум внутри черепа, мечту, эмоции, память внутри «Я», пренебрегая коллективной психикой, anima mundi, в которой мы проживаем наши жизни весь день напролет.

Позвольте мне здесь выделить несколько основных лингвистических применений слова «в». Я делаю это отчасти для того, чтобы мы лучше осознали, в какое затруднительное положение нас ставит «в». И, как сказал Юнг, становление сознательным требует дифференциации. Итак, давайте просто рассмотрим эти варианты использования. Вы можете найти их в своем словаре или учебнике грамматики, где их нашел я.

Предлог «в» означает в пределах пространства, времени, состояния, ситуации, обстоятельства. «В» – как ограниченное, лимитированное, определенное. Как я уже говорил: в анализе, в любви, в затруднении, в суде, в опасности, в спешке, как раз вовремя. «В» – как состояние ограниченного бытия, будь то в саду, в беспорядке или в анализе. Заключение. Мы должны сказать «в рамках»? Поэтому, когда мы говорим, что душа находится в теле, мы не только узко подразумеваем «внутри» как буквально внутри тела, мы также подразумеваем, в более широком смысле, ограниченное, лимитированное обстоятельствами тела.

«В-» также является префиксом, имеющим несколько значений (речь об английском префиксе in- – прим. ред.).

1. Отрицательный привативный префикс: нерешительность, невнятный, неприемлемый, несправедливость, невменяемый, инцестуальный (как нечестивый), неспособный. Это негативное или привативное «в» заменяет «не» как бессознательное (в 19 веке употреблялось слово «неосознанное»).
2. Префикс «в» также означает продолжение движения вперед. Заходить, проникать, входить во что-то, а затем быть в рамках этого или внутри этого. Когда-то существовал глагол «в» (to in), как «в жатве» (to in the harvest).
3. Это продолжающееся внутреннее значение смешивается с третьим значением префикса, которое приходит из тевтонского (3) и латинского (2), объединяется в слова (через французский) с префиксами, такими как заключенный, охваченный, объятый, окутанный, пойманный в ловушку, зачарованный; укоренившийся, проглоченный, врожденный,  инициированный – где мы очень «внутри» и продолжаем движение все больше и больше внутрь в состояние описываемого.

В двух словах: «В» – это слово-ловушка. Казалось бы, слово «внутри» действует как архетипическая сила – погружаясь в бессознательное, вы действительно и поистине глубже погружаетесь в свою ситуацию, свои чувства, свои воспоминания и охватываетесь переносом. 

От предлога и приставки всего лишь небольшой шаг до существительного «внутрь». Те, кто «внутри», являются входящими как инсайдеры. Человек «внутри» посвящен в то, что происходит внутри привилегированного убежища, в границах определенного состояния, времени или места.

Включение, предмет наших встреч, со всеми его вирусами и опасностями, вполне рационально вытекает из нашей профессиональной помощи «внутри». Как доминанта нашей профессии, «в» выстраивает нас так, что мы, кажется, вынуждены беспокоиться о границах и рамках, возможно, больше, чем в любой другой профессии. «В», по-видимому, действует как смысловая сила, постоянно втягивающая нас во внутреннюю работу с последствиями, которые являются благоговейными, исключительными и изолирующими, несмотря на все усилия сообщества, общественного сознания и акцента на отношениях.

Семантическая, грамматическая дифференциация, которую я только что поставил перед вами с помощью целей, выходящих за рамки анализа префиксов и предлогов, направлена на сам анализ, вашу работу, юнгианскую работу, а также область, населенную миллионами искренних, преданных, занимающихся внутренней работой по самообучению и терапии самопомощи, а также концепциями и установками, которые действуют в этой работе.

Я также стремлюсь к чему-то большему, чем к деконструктивной критике и злоупотреблению анализом, которому я предавался в последние годы. Дебуквализация необходима; видеть насквозь – это фундаментальный психологический ход. Чтобы психотерапия оставалась терапевтической, ей необходимо постоянно совершенствовать свою систему поддержки – свои концепции и установки. Вытеснение также необходимо. Это держит нас в напряжении, вынуждая нас обновляться. Деконструкция необходима, потому что она может уберечь нас от фундаментализма, от американского переиздания стандартных работ, выпущенных в Цюрихе пятьдесят лет назад. Может быть, я здесь слишком личный, потому что я начал свое обучение там в 1953 году, более сорока лет назад, и мой разум все еще распечатывает тексты, скопированные со старой цюрихской матрицы жесткого диска. Я всегда сопротивляюсь страху перед этим влиянием.

Итак, я стремлюсь не только выяснить, что не так (боевой метод, который только более жестко укрепляет вас в вашей защите анализа), я стремлюсь сейчас найти корни того, что правильно в анализе, с помощью различных мифов, отличных от тех, которые я искал в прошлом. Неудовлетворенный парадигмой «мать-дитя» и теорией развития, объясняющей психическую жизнь, я обратился к Психике – мифу об Эросе как основе анализа, затем к роли дионисийского сознания для растворения аполлонического определения становления осознанным, затем к изучению Сатурна и Сенекса для критики формулировок Юнга о Самости, к месту Афины в определении нормальности и ненормальности психологии, и совсем недавно, к атаке на наши условности, вытекающие из Эдипа, чтобы показать, как этот миф повлиял на наш метод с самого начала: метод самопознания, ослепление, самостоятельный поиск и выяснение – миф, который все еще управляет методом.

Все это время я пытался разобраться в мифах анализа. Почему происходящее обладает такой силой, очарованием, которое не может быть объяснено светскими, социальными и редуктивными объяснениями. Анализ остается загадкой, а загадки лучше всего объясняются мифами.

Наш поиск делает еще один шаг и один поменьше – менее эротический, менее дионисийский, а также менее сатурнианский – в миф об «в». Как только мы дебуквализируем «в», мы можем признать, что это скорее ограничивающая концепция, чем концепция фактического местоположения здесь или там. Как только мы освободимся «внутри» от картезианских головоломок, которые настигают нас в личной субъективности против объективного мира или в противостоянии разума против материи, мы сможем, наконец, осознать, что любое место в мире предлагает свою внутреннюю сущность и может непрерывно углубляться. Даже когда мы признаем, что глубокий психологический анализ не является единственным хранилищем «внутри», мы все равно волей-неволей остаемся с затягивающей привлекательностью анализа как привилегированной службой внутреннего. Кроме того, мы остаемся с классически соблюдаемыми процедурами анализа – закрытой комнатой, спокойной дистанцией и теплым сопереживанием, назначенным часом, ограниченным временем, этическими кодексами, расследованием семьи, сосредоточенным вниманием, секретностью и анонимностью. Все эти процедуры поддерживают буквализацию «в» на языке, на котором говорят в частной практике, профессиональных кодексах, все это в совокупности превращает работу в ритуальное действо.

В чем же тогда сила, в ком Бог или Богиня, которые притягивают нас, удерживают нас? Что это за архетипическая настойчивость в интериоризации и сохранении святости «внутри»? Я верю, что ответ на вопрос «кто?» – это Гестия.

Поэтому сейчас я собираюсь процитировать отрывки из материала, собранного в основном пятью авторами о Гестии, которые уже изучили классические источники и погрузились в материал. Я буду цитировать книгу Фарнелла (LF) «Культы греческих государств», Жинетт Пэрис (GP), главу о Гестии в ее «Языческих размышлениях», Барбару Киркси (BK) – статью о Гестии в «Встреча с Богами», эссе Стефани Деметрактракопулос (SD) в Spring 1979 года и эссе Паолы Копполы Пиньятелли (PP) в Spring 1985 года. Чтобы сделать все коротко и незатянуто, я процитирую этих авторов, сделав несколько отдельных комментариев по ходу дела. Прошу вас взглянуть на выдержки с точки зрения аналитической работы.

Но сначала несколько общих слов о Гестии. Она была первой из всех бессмертных, кого чествовали во время возлияний и процессий перед Зевсом, перед Герой, перед Деметрой и Геей. Когда мы говорим «ваше здоровье», прост, санте, салют, кампей, лехаим – римляне говорили: «Веста!» Она была пылающим, излучающим тепло очагом. Это ее образ, ее локус, ее воплощение. Очаг на латыни – это focus, который может быть переведен на психологический язык как центрирующее внимание, которое согревает жизнь в пределах его радиуса. Это Гестия. Овидий говорит, что Гестия «ни что иное, как живое пламя». Ее имя, вероятно, происходит от индоевропейского vas – «населять». Другим источником является основа сути. Короче говоря, она находится только «внутри» и, как и сама краткость, не видимый объект, но оживляющий, просветляющий фокус, сущность души, которая обитает во всем. 

Теперь представлю отрывки, касающиеся заметок, ведения дневника, журнальных записей, записей сновидений, которые являются предметом внутренней работы. Законы Платона гласят:

«…судьи преступника, который согрешил против Богов, родителей или государства, записывают в конце каждого дня все, что имеет отношение к делу, и оставляют свитки на алтаре Гестии».

Анализ как средство существования, как питание, как питание души, как безусловная поддержка, как позитивная мать: «15 апреля в Риме беременные коровы были принесены в жертву Весте, чтобы обеспечить обильный запас молока» (SD: 67). Веста также заботилась о запасах соли и священного порошка (mola).

Анализ: по одному дню зараз, по одной сессии зараз. Сохраняя его обновленным:

«[Римским] весталкам не разрешалось держать воду в помещении и требовалось каждый день носить только то, что им было необходимо, в странном сосуде, сделанном специально для этой цели. У сосуда было такое узкое основание, что оно не могло стоять [хранение было невозможно; старая вода непригодна для использования; узость основания = строгая дисциплина сосуда] «и [этот сосуд] назывался бесполезным» (SD: 65).

Когда завершается анализ как услуга для «внутреннего»? «Анализ Фрейда, окончательный или бесконечный» (Unendlich).

«Вечное было самым распространенным прилагательным/атрибутом Весты» (SD: 72).

О семейной терапии и разрешении конфликтов. Анализ как убежище, как безопасное место.

«Споры разрешались у алтаря Гестии» (SD: 63). «Очаг также был местом заключения мира и дарования милосердия» (SD: 62).

«Она не принимает участия в войнах, обидах или делах между Богами и смертными» (BK: 105). «Гестия способна охранять образы» (BK: 106).

Следующая    группа        отрывков    свидетельствует о безличности произведения и его нуминозности; скорее о переносе, чем о человеческих отношениях. Опять же, ниже приводятся прямые цитаты того или иного из пяти упомянутых авторов.

«Центральным аспектом сознания Гестии является склонность к анонимности» (SD: 60). «Когда люди клялись Гестией, они клялись святым очагом, не обязательно какой-либо личностью» (LF: 361/2).

«Наименее антропоморфное из эллинских божеств» (LF: 345).

«Сильное присутствие, а не личность».

«Скорее нумина, чем божество» (LF: 362).

О конфиденциальности и безопасности аналитического теменоса.

«Фраза «он приносит жертву Гестии» стала пословицей для тайного дела» (LF: 357).

«Священное убежище, где можно найти приют» (GP: 168).

«Жертвоприношение Гестии никогда не бывает насильственным, кровопролитным» (стр. 44).

Об отсутствии личного вмешательства, то есть идея Фрейда о том, что анализ происходит путем «воздержания».

«О ней почти не было историй» (BK).

«Она не указывает на какое-либо движение» (GP: 167).

О природе аналитического прогресса и описаниях самого себя.

«Она всегда сидит на круглых элементах, точно так же, как места, где ей поклоняются, являются круглыми» (PP: 46).

О первенстве семьи в анализе личности.

«Особенно связана с жизнью и законом семьи и клана» (LF: 355).

«Единственная настоящая служба, совершенная в ее честь… похоже, была семейной трапезой» (LF: 356).

«Без нее у людей не было бы праздников» (Гомеровский гимн Гестии).

«Она руководит знаменитым превращением «из сырого в приготовленное», «превращая природу в пищу» (PP: 43).

Я хочу прокомментировать здесь, чтобы отличить буквально семью в смысле Геры не как семью в контексте рождения ребенка или даже дома как такового, а скорее, как внутреннюю психическую структуру, которую мы сейчас формулируем как семейную систему. То, что римляне называли родом (gens), тот невидимый царящий дух, общая душа семьи, разделяемая за общей трапезой, первичный цивилизующий акт. Не выращивание пищи или приправа к пище Деметры и Афродиты, а ритуал совместного поедания пищи. Фаст-фуд в Burger King и «еда на бегу» могут больше «нарушить Гестию» и нанести вред сердцу души, чем все другие предполагаемые причины семейной дисфункции, такие как отсутствие отцов, насилие по телевизору, наркотики, жестокое обращение и так далее. Давайте вспомним, что совместная трапеза занимает центральное место в греческой, итальянской, еврейской, восточной, афроамериканской и среднезападной фермерской жизни, так что ритуальная совместная еда, а не совместный сон, может быть чем-то, что аналитики в служении «внутри» Гестии могли бы рассмотреть. Вернемся к цитатам:

«Она не покидает своего места; мы должны прийти к ней» (GP: 167).

В «Федре» Платона, когда одиннадцать Богов отправляются на Олимп, Гестия «одна пребывает дома» (SD: 61).

«Ей приписывают изобретение отечественной архитектуры» (GP: 169).

«Ее образ – архитектурный» (BK: 104).

«Ее образ и ее место идентичны» (BK: 104).

Из этих отрывков я делаю вывод, что анализ, как гестийский ритуал внутреннего, должен проходить в закрытой обстановке. Только там может быть сосредоточенность. Аналитик не назначает внешних встреч, не звонит на дом, потому что ритуал – это одно из мест. С самого начала на Бергштрассе и Зеештрассе аналитическое сознание «происходит» в священном пространстве, фокусируясь на психическом содержании.

Внутреннее раскрывается в стенах и может быть извлечено из своего неправильного места в «моей» прошлой истории, «моей» личной жизни и буквализма «моих» отношений. Приход к терапевту, вхождение в пространство терапевта и выход оттуда, у его двери, ощущается в напряженности ритуала входа и выхода из гестианских границ.

Архитектурно Гестия была в паре с Гермесом (PP passim & GP: 169f). Он снаружи, она внутри. По мере того как мы все больше погружаемся в гипертрофию Гермеса – киберпространство, компакт-диски, сотовые телефоны, спутниковое телевидение, 300 кабельных каналов, ожидание звонков, виртуальные реальности – я могу быть подключен везде «снаружи» и буду все более отчаянно нуждаться в центрирующей круговой силе Гестии, чтобы не испариться в пространстве. Другими словами, в наш век чрезмерного Гермеса классический юнговский внутренний анализ как ритуальное наблюдение за Гестией может оказаться более необходимым, чем когда-либо прежде.

О конкретных сексуальных проступках в терапии:

«[Гестия] невосприимчива к силе Афродиты и… к стрелам Эроса» (BK: 104).

«Сексуальность должна быть скрыта от Гестии… ее желание – никогда не выходить замуж» (SD: 56).

Вы все знакомы с историей о Гестии, дремлющей у очага, когда Приапос переступает порог ее владений, чтобы напасть на нее, но она просыпается от предупреждающего крика осла и отгоняет его. Огню Приапоса не место в сиянии очага. Прямой безудержной сексуальности не место. Этот воображаемый источник страха, разразившийся анализом с самого первого случая с Йозефом Брейером, и этический пуризм, с которым ему противостоят, принадлежат к мифу и ритуалу Гестии. В Риме, например, служанки-весталки в ее культе были девственницами. Если кто-то был запятнан каким-либо образом – соблазнительной ходьбой, длинными волосами, вызывающей одеждой или даже слишком шутливым и остроумным отношением, то они хоронились заживо в землю, изолированные и «удаленные» (это слово в тексте), а в нашей профессии удаляется имя из списка аналитиков, отлучается от сообщества. Наш тихий конформизм воплощает ритуалы древнего культа, тем самым утверждая себя в этом культе. Наша сексуальная чистота в отношении анализа – это больше, чем моральная пуританская корректность Америки; этого требует Богиня «внутреннего».

Последний набор отрывков может показаться неожиданным из-за нашей несколько манихейской онтологии, которая так радикально отделяет «внутри» от «снаружи». Мы могли бы предположить, что Гестия полностью принадлежит внутреннему, даже если ее описывают как безличную, невредимую, неэмоциональную и неэротическую. Эти отрывки говорят о чем-то совершенно другом:

«С Гестией мы находимся в коллективной сфере. Это Артемида, а не Гестия, заботится об уединении» (GP).

«Ее наблюдательным пунктом в греческом полисе был Пританеон, общая ратуша» (LF: 347).

«…священный огонь… на очаге ратуши; возможно, это могло рассматриваться как душа, и, следовательно, как процветание государства» (LF: 353-54).

«Гестия… также является центром ойкоса (oikos), что означает проживание и обитель, но в то же время также означает поселение на городской территории и агломерацию. Гестия изображена сидящей на омфале (omphalos), или Пупе Земли…» (PP: 44).

Как        домашняя   жизнь         принадлежит       городу,       так    и общественная жизнь принадлежит частной сфере. Под эгидой Гестии, которая является первой и центральной во всех случаях, городская администрация и домашнее хозяйство не разделяются. Оба призывают к одному и тому же фокусу, который напоминает об управлении безличными полномочиями как в частных, так и в общественных вопросах. Чтобы помнить об этих силах, наше общество обязано пройти анализ, чтобы снова сосредоточиться на внутреннем пламени. Но выход из анализа также будет дан Гестией, то есть путем поддержания этого пламени в ратуше и в ритуалах демократии.

В заключение я хотел бы прояснить в этом нагромождении заметок, полу-мыслей и цитат, что именно я пытался наглядно продемонстрировать. Во-первых, я хотел установить превосходство маленького слова и приставки «в» как доминанты нашей аналитической онтологии. Итак, я провел для вас обзор семантики слова «внутри».

Затем я хотел продемонстрировать подход архетипической психологии, заручиться ее методом для спасения феномена. Феноменами в данном случае являются сильные чувства и важные ценности, которые остаются привязанными к слову «внутри» даже после того, как мы применили интеллектуально деконструктивную кислоту. Даже после делитерализации «в» и признания того, что это не буквально где угодно – привлекательность внутреннего, сокровенного, входящего, интровертного, заключенного не исчезнет.

Итак, затем я обосновал эту привязанность к «в» как архетипически обоснованную, то есть наша любовь к внутреннему анализу проистекает не только из исторической привычки находить душу внутри тела или из избытка субъективизма и персонализма, которые мы культивировали в нашей христианской культуре со времен Августина и Декарта, и наиболее политкорректных мыслителей с тех пор, включая Фрейда и даже Юнга. Вместо этого я утверждал в последней части своих наблюдений, что глубокая важность придается этому процессу Гестией, и что анализ, помимо этого, во многих случаях является воплощением мифа об Эросе и Психее, Деметре и Персефоне, Гадесе, Гермесе, Геркулесе и особенно Эдипе с его саморазрушительными выводами. Анализ – это ритуал Гестии, обряд, который заботится о ее очаге.

Для меня это выявление Гестии среди осколков моего разрушенного аналитического храма было чрезвычайно полезным откровением, потому что она не знает различий между публичным и частным, между внутренним и внешним в смысле психологического понимания и политической деятельности, различий между собой и сообществом. Служа Гестии, едва ли можно быть более скрытным и молчаливым или более общественным и социальным. Обнаружение Гестии среди собственных внутренних руин также означает для аналитиков то, что Гестия – это та, кто делает нашу работу священной, а также то, что делает пациент. То, что мы делаем в ратуше, чтобы огонь продолжал гореть, является такой же частью создания души, как любое сновидение, любое воспоминание, любая эмоция или любое озарение.