Шошана Ферштман
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Глава первая
Возлюбленный при дверях
Сплю я, а сердце моё не спит, вдруг я слышу…
Песнь Песней, 5:2-4[1]
Я помню сон, который мне приснился накануне звонка матери. Во сне я в отчаянии блуждаю по длинным коридорам — возможно, по музею. Иду мимо картин на стенах, но одно из полотен особенно приковывает моё внимание — это картина Гибралтарской Скалы на берегу между Испанией и Марокко. Вижу, как скала раскалывается и обрушивается в море. Голос во сне говорит: «Моя Гибралтарская скала рушится». На следующее утро звонит мама и сообщает, что у неё обнаружили рак яичников, который уже распространился на желудок. Я лишаюсь дара речи — сон всплывает в моей памяти и приобретает конкретный смысл.
На следующий день мой терапевт-немец пригласил меня на службу памяти о Холокосте (Йом Ха-Шоах), которая была запланирована в синагоге в Мендосино недалеко от места, где я жила. Его пригласили выступить с речью о том, как он смог исцелиться после войны. Родился он в Германии в семье секулярных евреев. Ранние годы жизни он провел как беженец, спасаясь с матерью от бомбардировок, которые совершали союзники. Во время нашей совместной работы я еще не осознавала своей иудейской духовной идентичности, но помню яркие сны о том, что я — член немецкой еврейской семьи, которая покидает наш дом и бежит от нацистов, хотя ближайших родственников, которые были в Германии во время войны, у меня нет.
Я согласилась прийти на службу, но после звонка матери меня начали одолевать сомнения. Я волновалась о том, что пребывание в храме сорвёт плотину в моей душе, и я не смогу сдержать поток горя по моей матери. Возможно, впервые в жизни моё волнение из-за посещения службы Йом Ха-Шоах было связано со страхом быть накрытой и коллективным горем тоже.
Ночью перед службой у меня был другой сон. Я ехала к Джин ТуБирс Джейкобс, духовной наставнице из американских индейцев, у которой я училась много лет. Во сне машина сломалась, и я остановилась на обочине. Вместо того чтобы продолжить путь, как я планировала, я бросила машину у дороги и пошла обратно домой. Сон был глубокий и озадачивающий.
По расписанию, перед службой была часовая медитация, на которую я решила сходить. Когда я пришла, я была единственным посетителем храма. Вскоре пришёл мой терапевт. Немного погодя, к нам присоединилась Маргарет Голуб, которую я никогда не видела до того. Я не могла вспомнить, когда в последний раз была в храме — скорее всего, на чьей-то свадьбе или бар-мицве в нашей семье. Этот храм отличался от храмов, куда я ходила в юности: он был в обычном помещении в красивом месте у океана, с деревянной отделкой, выполненной вручную.
Пока мы сидели втроём в тишине, я сосредоточила взгляд на нер тамид — вечном свете, который лился над Ковчегом, где хранится Тора. Тогда я ещё не знала о смысле нер тамид, но ощутила, как меня тянет к его неяркому, но могущественному сиянию в полумраке помещения. В какой-то момент у меня было ощущение, что множество пар рук, которые сплелись на моём сердце, начали размыкаться, словно открывая моё сердце уровень за уровнем. Когда руки одна за другой размыкались, я ощущала, как моё сердце открывается и становится всё более сосредоточенным на присутствии в моменте. По мере того как руки слой за слоем открывали глубины моего сердца, я слышала голос, который говорил: «Вот душа еврейская… сердце еврейское». Слова эти тронули меня до глубины души. Из моих глаз хлынули слёзы, и я разрешила себе безмолвно отдаться этому опыту и позволить ему преобразить меня.
Я начала позволять себе чувствовать печаль и страх из-за болезни матери. Как только я это сделала, я осознала, что мне не нужно бояться того, что не смогу держать горе в себе, потому что сама синагога была сосудом, сотворённым именно для того, чтобы удерживать нас на глубинах наших страданий. Чувствуя себя защищенной храмом, я разрешила себе открыться тому горю, которое охватило меня с момента получения новостей.
После службы Йом Ха-Шоах я вышла к машине и увидела, что припарковалась так, что колёса на пассажирской стороне зарылись в канаве, и я не могла выехать. Я вернулась в синагогу позвонить в службу эвакуации. Как только я вошла, я вдруг вспомнила свой вчерашний сон, в котором моя машина застряла на обочине. Было ощущение, что важно обратить внимание на развитие событий. Я вошла в храм и обнаружила, что все ушли, — осталась только раввин Маргарет, которая любезно помогла мне позвонить в службу эвакуации Национальной автомобильной ассоциации (ААА). Слава Богу, что это было до появления сотовых телефонов — это означало, что мы с раввин Маргарет прождали целый час до приезда буксира. Сидя рядом с ней, я была очарована её открытым и сияющим присутствием. Одновременно я ощущала себя неловко — чувство характерное для меня в еврейский религиозных местах. Возможно, это наследие моих подростковых лет, когда я ходила в синагогу с друзьями, притом что мои родители не были практикующими иудеями, и я сгорала от стыда из-за того, что буквально была в этом приходе «белой вороной».
К моему большому удивлению раввин Маргарет прямо спросила у меня о моём отношении к иудаизму и поинтересовалась, а не чувствовала ли я себя чужой. В среде, где я выросла, если человек не был частью прихода, от него держались подальше. Это ощущение изгнания поселилось во мне. Кроме того, до того, как я родилась, мои бабушка и дедушка по материнской линии, которые выросли в ортодоксальных еврейских семьях, стали миссионерами у мессианских евреев — тех евреев, которые принимали Иисуса как Спасителя.
В юные годы я много времени проводила в их миссии в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка: раздавала еду бездомным в подвальной кухне и часто заходила в часовню, где мой дедушка проводил службы. Пока я росла, другие люди воспринимали моих бабушку с дедушкой как сумасшедших из-за их вероубеждений, что только усиливало мой напряжённый стыд за их духовный выбор. Мои ближайшие родственники держались иудейской идентичности, и я росла преимущественно в еврейских районах Бруклина и Квинса, ходила в летний еврейский лагерь всё детство и в синагогу на бар- и бат-мицву друзей и родственников. И хотя в подростковом возрасте я тянулась к иудаизму, в раннем взрослом возрасте я никогда всерьёз не рассматривала иудаизм в качестве личного духовного пути, а вместо этого ощутила притяжение к природным и традиционным верованиям коренных народов.
Вопросы раввина Маргарет приглашали поговорить на темы, которые были для меня под запретом, а также поразмышлять о моём напряжённом отношении к иудаизму. До того момента поговорить об этом мне никогда не предлагали и, уж разумеется, не было таких предложений от раввинов. Слова, которые я говорила Маргарет, я до этого никогда не говорила даже самой себе. Я рассказала об ощущении того, каково быть чужой в приходе, когда растёшь; каково быть смущённой тем, что семья не состояла в приходе; и каково было принимать на себя осуждение, которое я слышала по отношению к бабушке и дедушке. Пока мы разговаривали, во мне зажёгся свет, который позволил мне взглянуть на мои личные отношения с иудаизмом, на растущее осознание того, что я испытываю такой большой стыд и страх отвержения, скрытый страх того, что в моём иудействе есть изъян. И он такой большой, что, возможно, я даже не могу называть себя еврейкой.
В ответ раввин Маргарет поделилась личным опытом того, каково быть чужой в иудаизме, пока растёшь. Казалось невероятным то, что этим со мной делилась раввин. Как может раввин ощущать себя настолько чужим в иудаизме? Я всегда полагала, что у практикующих иудеев было то ощущение сопричастности, которого у меня не было.
Самой удивительной частью её рассказа для меня было то, как она описывала непродолжительный период в 1970-х, когда была членом христианской общины. «Ничего себе!» — подумала я. Раввин, который свернул на путь христианства! Это тронуло самые глубокие уголки моего чувства отчужденности. В тот момент я поняла, что подсознательно испытывала страх и стыд за то, что мессианский иудаизм, которого придерживались мои бабушка с дедушкой, сделали меня неподходящей для участия в жизни иудейской общины. Благодаря тому, что раввин Маргарет щедро поделилась со мной историей личного страдания, я ощутила, что то, что я всегда подсознательно воспринимала как стену, превратилось в ворота — ворота, которые впервые распахнулись в моём сознании. Когда приехал буксир, я покинула синагогу с осознанием того, что глубоко во мне произошли перемены.
И только сейчас, когда я пишу этот текст по возвращении из недавнего путешествия по югу Испании, я задаюсь вопросом о тех образах, что выбрало моё подсознание. Гибралтарская скала между Испанией и Марокко рушится, у меня уходит почва из-под ног, пока я размышляю о неизлечимой болезни моей матери, — на том самом месте, через которое в конце пятнадцатого века прошли сотни тысяч евреев, оторванных Испанской Инквизицией от земли, которая была их домом больше тысячи лет.
Моё возвращение в иудаизм произошло нежданно-негаданно из глубины моей же души. Мою жизнь захватил мощный подсознательный процесс, и я, следуя за снами и видениями, ответила. Примерно за пару лет до встречи с раввином Маргарет, я ходила на курсы массажистов в Институте Хартвуда в Северной Калифорнии, где меня пригласили на обед в Шабат. Для меня было большой честью быть приглашённой. После обеда мы уселись в круг, взявшись за руки, и вместе пели еврейские песни. Ни одну из них я не знала, но ощущала, что они резонировали с чем-то внутри меня. Из моих глаз хлынули слёзы, и у меня было ощущение, что, хотя я никогда тех песен не учила, что-то в глубине души их узнавало.
После недели в Хартвуде я наткнулась на работу Руперта Шелдрейка о феномене, который он назвал морфическим резонансом. По Шелдрейку, когда мы участвуем в ритуале, мы входим в морфическое поле всех людей во времени и пространстве, которые когда-либо участвовали в этом ритуале[2]. И я задалась вопросом, а не попала ли я в Хартвуде в морфическое поле моих еврейских предков, которые всё время принимали участие в ритуале Шаббата.
В то время я не искала возвращения в иудаизм. И хотя традиция находила у меня отклик в детстве и ранней юности, мой быстро растущий феминизм серьёзно осложнил моё отношение к молитвенникам и службам, которые казались чересчур патриархальными. Вместо этого мой духовный голод сначала привёл меня в феминизм, в духовные практики почитания природы и потом в духовные практики американских индейцев, участие в которых было честью для меня, как защитницы прав племён, которые жили под угрозой геноцида и лишения прав собственности. Меня совершенно потрясло предположение Джин ТуБирс Джейкобс — моей духовной учительницы из племени чероки-чокто (и отчасти еврейки) — о том, что, возможно, учения коренных американцев находят во мне отклик, потому что я тоже происхожу из племени, хоть никогда и не воспринимала себя как его часть.
Обучение ритуалам американских индейцев и участие в них породили опасения в культурной апроприации. На конференции юристов по проблемам экологии старейшина из индейцев обучал людей, которые индейцами не были, обретать исконные традиции, откуда каждый из них вышел. Я хотела быть частью традиции, которая была бы похожа на мою собственную, но в то же время обладала бы такой же глубиной, что и практики коренных американцев, которым присуща неустанная благодарность, взаимопричастность, смирение и благословение. Когда я начала читать утренние молитвы на иврите, я была глубоко удивлена, обнаружив, что благодарность и смирение также занимают центральное место в ежедневных иудейских практиках.
Незадолго до моего осознанного возвращения к иудаизму, ТуБирс обучила меня практике шаманского путешествия для общения с предками. Я обнаружила, что меня посещают восемь моих прапрабабушек и прапрадедушек. Их присутствие я переживала как братство четырёх пар, которые окружали меня вниманием и направляли меня. Все они происходили из местечек (штетлов) в черте осёдлости на территории Польши и России и почти все были ортодоксами, хотя соблюдение ими религиозных практик в моей семье никогда не обсуждали.
После встречи в синагоге с раввином Маргарет я углубила отношения с моими предками и обнаружила, что ищу возможностей принимать участие в ритуалах, практиках и учениях иудаизма. Я начала обучение в центре иудейской медитации Хокмат ХаЛев в Беркли и пошла на годичный курс по еврейским целительным практикам, который преподавали раввин из течения Еврейского Ренессанса и другие учителя, плотно погружённые в традиции иудейского мистицизма[3].
Я начала посещать ежегодные национальные собрания или каллахи, которые устраивал «Алеф — Альянс за Еврейский Ренессанс». То, что я испытывала, было потрясающе. В Еврейском Ренессансе религиозные ритуалы уже не проводились в шаблонных и заученных форматах. Учителя, рукоположенные ребе Залманом, а также богословы иудейского феминизма и те, кого вдохновляло движение хавура (самообразование на началах эгалитарности), породили расцвет духовного самовыражения, при котором практики хасидского мистицизма и ранние традиции каббалы обрели новое дыхание. Молитвы, ритуалы и учения помогали участникам открыться отношениям с Божественным и позволить Ему их преобразить. Атмосфера креативности, спонтанности, глубины и подлинности рождала благоговейный трепет и открывала сердце.
Отклик был не только на философский аспект учений, но и на телесные практики и глубину чувств, которых так не хватало в том иудаизме, который я практиковала в детстве. Я посетила своё первое собрание каллы в общине Еврейского Ренессанса через несколько месяцев после смерти моей мамы. При регистрации меня спросили, пребываю ли я в трауре. Когда я сказала, да, мне дали чёрную ленточку, которую я прикрепила к именному бейджику. Мне объяснили, что в Святом Храме Иерусалима соблюдающие траур прихожане первый год траура заходили через отдельную дверь. Я была ошеломлена тем, что мою тяжёлую утрату приняли с уважением. Это было так непохоже на мой опыт в обычном мире, где мое горе едва ли замечали в первые недели после смерти моей матери.
Обычно я склонялась к изучению теории, но интуиция подсказала мне пойти на семинар по двигательным практикам с раввином Мириам Марон. Когда я начала двигаться с другими членами нашей маленькой группы, горе начало находить выход из тёмных щелей и дало о себе знать в моём теле.
Я почувствовала себя в безопасности и позволила слезам хлынуть из моих глаз. Мириам подошла ближе и принялась шептать на ухо вполголоса молитвы на иврите. Когда я открылась горю, я повалилась на пол от его интенсивности. Мириам осталась со мной, накрыв меня пледом из тонкой ткани, и поддерживала молитвами. Еврейские молитвы словно сформировали вокруг меня кокон, и я ощущала присутствие не только моих предков, но и моего народа. Я смогла себе позволить развалиться на части — позволить расколоться узкому сосуду, в котором я стойко и в одиночку пыталась сдерживать горе, веря в то, что меня удерживает нечто гораздо большее.
Меня также тронула та глубина, на которой ритуалы, молитвы и общий экстаз меняли людей вокруг меня. Я захотела узнать больше о них и их путешествиях — что привело этих людей в это место глубокого раскрытия, и как это влияло на них психологически и духовно? Истории, собранные в этой книге, рассказали разные люди, которые проделали путь от разрыва с иудаизмом к глубокому и искреннему приобщению к нему, участвуя в практиках и жизни общины Еврейского Ренессанса.
Несколько лет назад я отмечала праздник Самайн (осеннего равноденствия) вместе с участниками движения «Викка» под руководством Мириам Симос (в тексте Стархок), которая возглавляла возрождение духовности на основе феминизма и почитания природы. Сейчас Симос занимается интеграцией практик «Викки» и иудаизма в течении под названием «Иуведовство»[4]. Симос пригласила нас в путешествие на Яблочный Остров, чтобы навестить предков. Во время медитации я увидела, как моя лодка приплыла на Остров, и я сидела, с надеждой ожидая и приглашая моих предков. Появился Иаков, мой прапрадедушка по материнской линии, предложил мне свой тфилин (филактерий для молитвы) и посоветовал мне углубить ежедневные духовные практики. Я попросила его о руководстве при написании книги о возвращении евреев в иудаизм. Он сказал с широкой улыбкой: «Расскажи им то, что было в нас прекрасного».
[1] Здесь и далее цитаты из Библии приводятся по изданию «Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового завета в современном русском переводе». Под ред. М. П. Кулакова и М. М. Кулакова (ИПБ при Заокской Духовной Академии, 2015)
[2] Руперт Шелдрейк, «Присутствие прошлого. Морфический резонанс и память в природе» (Нью-Йорк: Park Street Press, 2012).
[3] В число учителей входили раввины Гершон Винклер, Тирза Файерстоун, Абрам Дэвис, психотерапевт Эстель Франкель и раввин Джонатан Омер-ман, который несколько десятилетий работал в Иерусалиме вместе с Адин Штайнзальц, которая переводила Талмуд.
[4] Мириам Симос, «Спиральный танец» (Сан-Франциско, Калифорния: HarperOne, 1999). См. тж. http:// www.jewitch.org/.