Дэвид Линдорф
ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ 2
Одной из раздражающих особенностей Паули была его привычка перебивать оратора, с которым он был в чем-то не согласен. Предыдущий ассистент посоветовал Вайскопфу во избежание этой проблемы обсуждать свой доклад с Паули заранее и без необходимости не обращать внимания на критику. Тогда Паули, сидевший в первом ряду, позволял спокойно раскрыть тему, бормоча себе под нос, что уже сообщил оратору, что он обо всем этом думает.
Стремление Паули говорить прямо и откровенно наводило порой на мысль о том, что ему наплевать на чувства других людей, и в некоторых случаях это действительно было правдой. Однако Вайскопф, ставший одним из ближайших соратников Паули, оправдывает его временами резкий темперамент:
Паули любил людей и был очень предан своим студентам и коллегам. Все мы, ученики Паули, глубоко привязались к нему, не только потому, что он помог нам многое понять, но и из-за его человеческих качеств. Правда и то, что иногда с ним было трудно, но мы чувствовали, что он помогает нам увидеть наши недостатки.
В начале своего первого семестра в Цюрихе Паули получил письмо от своего голландского друга Поля Эренфеста, сообщавшего, что из Америки приехал молодой физик по фамилии Оппенгеймер. Эренфест писал, что Оппенгеймер славный парень, но работать с ним он не в состоянии. Только Паули мог помочь. Со своеобычным преувеличенным сарказмом Эренфест восклицал: “Но на поприще физики (rebusphysicis) есть только ОДИН Бич Божий!”
Паули в ответ пригласил Оппенгеймера к себе на год. Как и Эренфесту, Паули пришлось нелегко. Через полгода он написал Эренфесту, что Оппенгеймер переполнен идеями, но ждет, что разрабатывать их возьмутся другие. Однако между двумя молодыми учеными существовало и более глубинное различие. Далее Паули пишет: “Есть одна вещь, которой я надеюсь вскоре добиться: чтобы Оппенгеймер, по крайней мере, по отношению ко мне, принял мою манеру общения! Это абсолютно необходимо … поскольку формальная вежливость есть великая ересь, и эта догма для меня непоколебима … [она] должна быть безжалостно вырвана из человеческих отношений”. Эту “безжалостность” отлично иллюстрирует отзыв Паули об одной технической статье: “Это даже до неправильного не дотягивает”.
Прямо высказывая свое мнение, он ждал того же и от окружающих. Лучше всего это выразил Вайскопф:
Широко известная резкость Паули была выражением его ненависти к полуправде и неряшливому мышлению, но она никогда не была направлена на конкретного человека. Паули был необыкновенно честен: его искренность была почти детской. Он всегда прямо говорил то, что думал. Паули не хотел никого обидеть, хотя иногда непреднамеренно это делал. Он терпеть не мог полуправду и непродуманные идеи и не выносил обсуждений “недопеченных” теорий.
Хотя прямота Паули отметала вежливость и формальность, и его зачастую считали грубым и даже пугающим, для тех, кто хорошо его знал, “он был примером того, как можно вести тихое, созерцательное существование в интеллектуальной и моральной целостности”.
Хотя Паули переехал в Цюрих, а Гейзенберг жил в Лейпциге, расстояние не помешало друзьям вместе работать над общей теорией квантового поля. Из переписки видно, с каким энтузиазмом они относились к этим совместным исследованиям. Однако контраст между Гейзенбергом и Паули был поразителен. Гейзенберг был энергичным баварцем, им двигало честолюбие. Он также был превосходным пианистом, но рано понял, что физика ему дается лучше. И оказался прав: в тридцать один год он был награжден Нобелевской премией за вклад в развитие квантовой теории. Тем не менее, после переезда в Лейпциг он оказался более известен как пианист, нежели как физик. В то время как Паули предпочитал высказывать новые идеи в письмах и публиковал только полностью завершенные работы, Гейзенберг бросался публиковать каждую свою мысль еще в зародыше. Несмотря на импульсивность характера, Паули был консервативен, тогда как Гейзенберг был революционером.
Гейзенберг был ученым высочайшего уровня, однако он утверждал, что не опубликовал ни одной работы, не отдав ее сперва на суд Паули. Так поступали и прочие физики всех возрастов. “Was sagt Pauli? (Что говорит Паули?)” было обычным вопросом среди его современников. Однако то, что Гейзенберг и многие другие постоянно нуждались в его отзывах, было Паули в тягость. Благодаря способности указать на неверную мысль он завоевал репутацию “совести физики”. По словам Ханса Тирринга, Паули незаметно превратился в “верховного судью” в вопросах ценности и верности теоретических предположений. Паули, впрочем, раскритиковал также несколько достойных теорий, задержав их разработку, однако в свою защиту он говорил, что никогда не назвал плохую идею хорошей. Он также отговорил своего коллегу Ральфа Кронига от работы над революционной теорией электронного спина, которой позже занялись другие физики.
Если приписывать скептическое отношение Паули к некоторым новым идеям его консерватизму, будет, пожалуй, уместно ознакомиться с воспоминаниями Абрахама Пайса о словах Паули однажды за обедом в 1946 году:
Во время обеда я в первый раз заметил его хасидскую манеру: он ритмично и плавно покачивался взад-вперёд. Что-то было у него на уме. Он заговорил о том, как трудно найти проблему в физике, над которой стоит работать, и прибавил: “Возможно, это потому, что я знаю слишком много”. Тишина; он продолжал раскачиваться. Затем: “Вы много знаете?” Я рассмеялся и сказал, нет, немного. Вновь наступило молчание, пока Паули обдумывал мой ответ, затем: “Да, возможно, вы многого не знаете”. Секунду спустя: “Ich weiss mehr, я знаю больше”.
Быть может, молодой коллега напомнил Паули об ушедшей юности, когда восторг от обретения нового знания вдохновлял его. Возможно, консерватизм Паули происходил как раз от избытка знаний: “я знаю слишком много”.
Даже в юные годы Паули мог сдержать свою тягу к постоянному познанию и посвятить себя другим занятиям. Однажды он и Гейзенберг, работая вместе, столкнулись с особенно сложной задачей. Пока Гейзенберг лихорадочно искал решение, у Паули внезапно изменился вектор. Творческий дар увлек его далеко в сторону от интеллектуальных пристрастий. Год спустя в письме к своему датскому коллеге Оскару Клейну Паули так вспоминает об этом:
В начале семестра [осенью 1928 года] я был довольно далек от физики. Я был очень ленив… но в то же время чувствовал себя посвежевшим и пребывал в хорошем настроении. Для забавы я сделал набросок утопического романа под названием “Путешествие Гулливера в Уранию”. Я задумал написать его в манере Свифта как политическую сатиру на современную демократию, а именно на все, что попахивает отдаленностью от выборов, парламентов, голосов и преимуществ!
Пока Паули был поглощен своей фантазией, пришли вести от Гейзенберга, который нашел решение задачи. Паули немедленно отправился в Лейпциг, чтобы встретиться с Гейзенбергом и составить план дальнейшей совместной работы. “Так я был неожиданно выдернут из ленивой мечтательности и с головой окунулся в работу” — писал он. “Утопический набросок (к счастью) был похоронен в недрах моего стола (и пребывает там до сих пор), а некоммутативные функции пространства-времени были, в свою очередь, извлечены оттуда”.
Видимо, в попытке написания политической сатиры выразилось желание Паули услышать голос своей души, а не разума. Однако судьба распорядилась иначе, и письмо Гейзенберга вновь воспламенило разум Паули и вырвало его из литературных мечтаний. Как и следовало ожидать, он посчитал это удачей, поскольку интеллект охранял его от столкновения с собственными чувствами. Однако, как покажет будущее, это столкновение было ему крайне необходимо. Словами о глубоко похороненных бумагах он точно выразил реально существующую проблему. Как позже понял Паули, подавленное чувство подобно дремлющему в организме вирусу, ждущему ослабления иммунной системы, чтобы нанести удар. Но все это было еще впереди.
Хотя внешне Паули “состоялся”, эмоционально он был на пределе. Благоприятное начало новой карьеры было с самого начала омрачено сложным периодом в его жизни, испытанием, которое ему еще предстояло пройти. В конце концов судьба привела его к открытию глубин своей сущности, тех частей своей личности, о существовании которых он и не подозревал.
Еще в ноябре прошедшего года его глубоко поразило самоубийство матери (ей было сорок восемь лет). Вскоре отец снова женился на скульпторе Марии Роттлер, тех же лет, что и Паули, к досаде последнего. Прибавьте к этому его собственный неудачный брак.
Во время своих визитов в Берлин Паули познакомился с юной танцовщицей по имени Луиза Маргарет Кете Деппнер. Их брак, заключенный в декабре 1929 года, с самого начала был несчастливым. Энц пишет: “Паули не был избранником Кете, она проводила большую часть времени в Берлине и еще до свадьбы познакомилась там с химиком Паулем Голдфингером, за которого впоследствии вышла замуж”. К июню следующего года брак Паули начал разваливаться, и в ноябре 1930 года дело закончилось разводом. Энц продолжает: “Паули позже заметил: Я бы понял, если бы она нашла себе тореадора, но заурядный химик…” Вероятно, эта язвительная шутка была попыткой скрыть боль отвергнутого.
Хотя развод, естественно, вызвал эмоциональный кризис, Паули осознал, что невроз начал беспокоить его еще в Гамбурге. В 1956 году, оглядываясь назад, он пишет Юнгу (23 октября 1956): “Тогда, тридцать лет тому назад, мой невроз был уже ясно различим как полный разрыв между дневной и ночной жизнью в моих отношениях с женщинами”. Его эмоциональное состояние продолжало ухудшаться, он начал много пить и часто попадал в опасные ситуации — и все-таки продолжал исполнять свои профессиональные обязанности, которые, без сомнения, помогали ему держаться на плаву. Тому примером следующий примечательный случай.
После развода Паули сделал эффектное и, что было для него необычно, поспешное сообщение, которое оказалось прорывом в физике и имело важные последствия. Через неделю после бракоразводного процесса Паули отправил открытое письмо конгрессу экспертов по радиоактивности в Германии, чтобы его зачитали перед заседанием. В нем шла речь о теоретической дилемме, касавшейся “бета-лучей”, которая могла быть решена при помощи радикального допущения, что закон сохранения энергии на квантовом уровне нарушается. Бор поддерживал такое решение, проблемы но для Паули оно было подобно убийству священной коровы. “Дорогие радиоактивные дамы и господа”, — говорилось в письме, — “Я предпринял отчаянную попытку … спасти … закон сохранения энергии. А именно — рассмотрел возможность существования в ядре электрически нейтральных частиц, которые я буду называть нейтронами [впоследствии нейтрино]”. Эта новая частица, по его предположению, обладала нулевой массой и нулевым зарядом. Письмо завершалось объяснением, что лично он не смог принять участие в конференции из-за бала в Цюрихе, поскольку его “присутствие там совершенно необходимо”.
Заявление Паули было крайне дерзким, поскольку на тот момент были известны только две субатомные частицы — электрон и протон. Поэтому предположение о наличии в атоме третьей частицы было поистине революционным. Хотя еще тридцать лет ее существование оставалось неподтвержденным, присутствие этой частицы в составе атомной головоломки было жизненно важным для развития основополагающей теории материи. Сегодня нейтрино также является решающим фактором для понимания Вселенной. С характерной иронией Паули называл нейтрино “глупое дитя кризиса моей жизни”.
Хотя концепция нейтрино появилась не вдруг, похоже, что эмоциональный кризис Паули ослабил сдерживавший его консерватизм и позволил ему высказать предположение, которое некоторые сочли попросту нелепым.
Подвергшись атаке того, что он позже назвал “кризисом своей жизни”, Паули по совету отца обратился за помощью к Карлу Густаву Юнгу. В то время Юнг читал лекции в ETH, так что у Паули была возможность ознакомиться с юнгианской психологией. Во время их встречи в январе 1932 года Юнг предложил Паули консультироваться у одной из своих начинающих учениц, Эрны Розенбаум, объяснив, что это необходимо именно из-за трудностей Паули в общении с женщинами.
Так начались эти отношения терапевта и пациента, которые помогли Паули открыться для мира снов, изменившего в итоге его жизнь. До этого Паули использовал интеллект, чтобы загородиться им от своих чувств, и чтобы пробить эту стену, была необходима атака бессознательного.
Глава 2. Тысяча сновидений: Духовное пробуждение.
Я вижу горящую гору и чувствую: огонь, который
нельзя погасить — священный.
Вольфганг Паули.
Паули имел общее представление о юнгианской психологии: Юнг был известен в Цюрихе и читал лекции в ETH. Вне сомнения, Паули знал, что его сны будут важной частью анализа. Однако после первой его встречи с Юнгом этот анализ пошел по пути, отличному от ожидаемого.
Юнг сразу распознал в Паули исключительную личность. Паули не только проявил необыкновенное понимание смысла своих сновидений; его сны были архетипическими, то есть появлялись из более глубокого уровня психе, который Юнг называл коллективным бессознательным, — вневременного пространства, аналогичного инстинктам, психической почвы, из которой вырастает сознание. Юнг работал с Паули особым образом, учитывая эти факторы.
О коллективном бессознательном Юнг писал так:
Вдобавок к нашему непосредственному сознанию, которое имеет полностью индивидуальную природу и которое мы считаем исключительно эмпирической психе … существует вторая психическая система, имеющая безличную, коллективную, универсальную природу; она одинакова у всех людей. Это коллективное бессознательное не развивается индивидуально, а наследуется. Оно состоит из изначальных форм, архетипов, которые могут быть осознаны лишь опосредованно и определяют некое психическое содержание.
Архетипы помогают обозначить структуру психе; они — источники образов и мотивов, на протяжении веков отражавших различные стороны человеческой природы. Хотя совокупность образов зависит от культуры, сами архетипы — это выражение основ человечности, позитивных и негативных. В сновидениях архетипы обычно имеют нуминозный характер.
Три основных архетипа — анима, анимус и самость. Анима, во сне обычно предстающая в виде незнакомой женщины, представляет возможность дополнить мужское сознание элементами женской психе. Анимус — мужской двойник анимы для женщин. Хотя качества анимы соотносятся с опытом общения с реальными женщинами, со временем они могут быть ассимилированы и стать скорее “функцией”, чем символом, дополнив мужскую психе.
Самость, которая обычно представлена символами целостности, ассоциируется с основным пластом психе, который Юнг описывал как высшую личность — из нее и развивается эго. Однако самость всеохватывающа, ее символизм дает смысл психе, упорядочивает ее. В юнгианской концепции Божественный принцип считается символом самости, а не наоборот.
Во снах Паули четко определяются самость и анима, как и тень — часть личности, которую он не осознавал. Это три основных компонента первоначальных сновидений Паули: самость, анима и тень.
Юнг обнаружил, что некоторые символические образы их снов его пациентов и его собственных схожи с символами из алхимических текстов семнадцатого века и раньше. Он считал, что это сходство подтверждает его гипотезу о существовании коллективного бессознательного, которое он считал почвой для сознания. Он отмечал, что первоначальные сны Паули несут в себе этот алхимический символизм.
Особенно интересен встречающийся в ранних снах Паули символ мандалы, который проходит через цепь сновидений как развивающийся символ самости. Мандала на санскрите означает круг, который сам по себе является символом целостности, не имея ни конца, ни начала. Мандала обычно состоит из круга и квадрата, напоминая оконную розетку в церкви. Хотя мандалу воспринимают как религиозный символ по всему миру, основной источник ее символизма Юнг обнаружил именно в алхимии. Опыт научил его, что сон, содержащий мандалу, помогает направить дезориентированную психе, но мандала также может быть и вдохновляющим символом, ведущим сновидца к повышению духовного осознания.
По контрасту с рациональным сознательным разумом Паули архетипические образы из его снов представляли иррациональную реальность — иррациональную в том смысле, что он не искал их, не желал их появления и не мог понять их умом.
Юнг писал: “[Для Паули] слово ”душа” было ничем иным как интеллектуальной непристойностью, к которой он не хотел иметь никакого отношения”. Бессознательное ответило на этот пробел в психической структуре Паули длинным рядом визуальных впечатлений и снов, в которых с ним время от времени спорил внутренний голос, и если Паули не мог достойно ответить, это причиняло ему беспокойство. Как заметил Юнг, “[Паули] имел огромное преимущество, поскольку был невротиком, и когда он пытался игнорировать свои сны или не слушать внутренний голос, невротическое состояние немедленно возвращалось”.
Паули попал в поле зрения Юнга в период, когда последний столкнулся со скептическим отношением к своей концепции архетипов: некоторые считали, что аналитик находится под влиянием архетипических снов своих пациентов. Направив Паули к одной из своих студенток с объяснением, что ему нужно работать с женщиной, Юнг также надеялся показать, что архетипические сны являются свидетельством естественного процесса, независимого от его влияния. Выбирая жизнерадостную молодую девушку Эрну Розенбаум на роль психотерапевта Паули, Юнг преследовал сразу две цели:
Терпеливое наблюдение за тихими изменениями в душе дает результат, и лучше всего—когда ими не управляют снаружи и свыше. Я с готовностью признаю свое величайшее уважение к тому, что происходит в человеческой душе, и очень боюсь побеспокоить и исказить естественный процесс неуклюжим вмешательством. Вот почему я вообще воздержался от изучения этого случая и доверил эту задачу новичку, не обремененному моими знаниями.
После пяти месяцев терапии с Розенбаум Паули три месяца работал со своими снами самостоятельно, разыскивая источники для амплификации их архетипического содержания, а затем два года занимался анализом уже с Юнгом.
Пытался ли Юнг извлечь свою выгоду за счет пациента, когда планировал такую схему работы? По мнению второй жены Паули, Юнг оказал ему плохую услугу, но сам Паули считал иначе. Результат их работы показывает, что такая организация анализа пошла пациенту на пользу. С разрешения Паули Юнг опубликовал свои комментарии к семидесяти двум его снам и видениям из четырехсот записанных за восемь месяцев, предшествовавших их совместной работе. Последовательность их появления в Eranos Jahrbuch (1935) иллюстрирует процесс противостояния пациента с различными частями его личности, которые были исключены из сознания. Чтобы установить равновесие, все эти части необходимо было интегрировать.
Юнг верил, что эти сны изменили отношение Паули к жизни. Рассматривая их в более широком контексте, зная будущее Паули, мы понимаем, что они также направили его на внутренний путь, или, говоря алхимическим языком, путь magnum opus — великой работы. В этой главе разговор пойдет о ряде снов и видений Паули с частым привлечением интерпретаций Юнга. Хотя выборка невелика, явно видна тенденция, говорящая о постепенном психическом развитии. Это выглядит так, как будто самость способствует постепенному формированию целостной личности.
СНЫ И ВИДЕНИЯ ПАУЛИ
Первый сон определяет основу, из которой развивается дальнейшее действие. Внешняя простота сна обманчива: на самом деле он несет в себе символизм, имеющий отношение к последующим сновидениям.
Сновидец находится на вечеринке. Уходя, он по ошибке надевает чужую шляпу вместо собственной.
Значение этого сна стало понятно лишь по прошествии множества других. Как мы увидим далее, шляпа была связана с самостью, тогда еще чуждой для Паули.
Далее бессознательное дает сигнал к действию:
Сновидец окружен толпой расплывчатых женских образов. Внутренний голос говорит: “Сначала я должен уйти от Отца”.
Внутренний голос, выражение самости, фактически говорит: “Прежде чем иметь отношения с женщинами, ты должен оставить Отца”, имея в виду архетип. Отцовский принцип стоит на пути Паули.
Однако образ реального отца окрашивает то, как переживается архетип, проникая в мужскую личность сына во всевозможных обличьях, позитивных и негативных. Нет ничего удивительного в том, что отец, известный химик и профессор медицины в Вене, способствовал интеллектуальному развитию своего сына. Однако, хотя сон показывает, что опыт настоящего отца отсекал Паули от женского начала, в трансформации нуждался именно архетипический Отец.
Чтобы вырваться из пут интеллектуализма, Паули нуждался в другом символе, достаточно привлекательном, чтобы составить конкуренцию интеллекту. И он явился ему в виде женской фигуры, которая появляется в трех следующих гипнагогических видениях как незнакомка. Эти видения показывают, что проблема Отца была воспринята серьезно. Незнакомка — это анима, архетипическая женская энергия, пробуждающая уникальный мужской потенциал. Она притягивает энергию самости, помогая мужчине завершить создание цельной личности. Вот как сам Паули описывает эти видения:
(1) Женская фигура в вуали сидит на ступеньках лестницы. (2) Женщина приподнимает вуаль с лица. Оно сияет подобно солнцу. (3) Незнакомка стоит на овечьем пастбище и указывает путь.
Лестница из первого видения указывает на возможность восхождения или нисхождения. Исходя из дальнейших снов, подразумевалось нисхождение в бессознательное.
Во втором видении незнакомка открывает свое лицо, и оно “сияет подобно солнцу”. Ее отождествление с солнечным сиянием показывает Паули возможность иного света, отличного от того, который дает интеллект. Можно связать это с древним поклонением солнцу, практикой, известной еще людям времен палеолита; в алхимии это соответствует солификации (solificatio), то есть освещению изнутри, полной противоположности свету разума.
В третьем видении анима “указывает путь” к “овечьему пастбищу”, которое Юнг соотносит с “землей детей”, миром фантазии. Взрослый человек может вести себя как ребенок, но все же не найти связь с самим внутренним ребенком. Паули необходимо было установить связь с духом детства, который помог бы ему сбросить броню интеллекта, ранее защищавшую его от чувств и фантазий.
Далее во снах появляется новый персонаж:
Сновидец находится в Америке в поисках работника с острой бородкой. Говорят, что у каждого есть такой работник.
Для Паули остроконечная бородка ассоциировалась с Мефистофелем из “Фауста” Гете. Он действительно сыграл Мефистофеля в пародийном скетче на праздновании десятилетия Института теоретической физики имени Нильса Бора в Копенгагене в 1932 году. Учитывая склонность Паули прямо возражать своим коллегам, он как нельзя лучше подходил для этой роли. А теперь он встретил демона из глубин собственной души.
Нельзя упускать из виду фразу “Говорят, что у каждого есть такой работник”. Согласно алхимической традиции, этот работник представляет собой Меркурия. Меркурий был известен алхимикам как дух, бывающий как добрым, так и злым. В лучшем случае он несет перемены, подобно Мефистофелю. Но если человек, которому явился Меркурий, высокомерен и ставит превыше всего свои знания, эти перемены могут быть и к худшему. Можно предположить, что именно этот дух несет ответственность за временами разрушительное поведение Паули. Задача состояла в том, чтобы найти для него разумный выход.
Далее во снах появляется архетип матери. У Паули всегда были хорошие отношения с матерью. Во сне она совершает очень важное символическое действие.
Мать сновидца переливает воду из одного сосуда в другой. Она совершает это действие с большой торжественностью: оно крайне важно для внешнего мира. Затем отец сновидца отказывается от него. (Второй сосуд ассоциировался с сестрой).
В то время как Отец представляет интеллект, архетипическая Мать — источник жизни. Во сне она передает драгоценную воду сестре, показывая, что Паули движется от привязанности к материнскому архетипу в сторону анимы, которую здесь олицетворяет сестра.
Любопытное утверждение, что действие “крайне важно для внешнего мира” (и это особо подчеркивается) требует рассмотрения. Анима может помочь вывести мужчину из интеллектуального мира в мир чувств и привязанностей. Фраза из сна выразила предсознательное понимание того, что должно было стать одной из основных задач Паули: необходимость связи науки и духа анимы. В следующем видении появляется сам человек с остроконечной бородкой.
Действие происходит в первобытном лесу. Смутно видны угрожающие очертания слона. Затем огромное существо—медведь или пещерный человек—пытается ударить сновидца дубиной. Внезапно появляется человек с остроконечной бородкой, пристально смотрит на агрессора, и тот замирает, зачарованный. Но сновидец испуган. Голос произносит: “Всем должен править свет”.
Эти образы вызывают страх, почти панику. Однако в целом видение показывает, что в бессознательном содержится средство, способное обезвредить силы тьмы. Этот урок необходимо было усвоить: в бессознательном есть и зло, и добро. Столкновения с темными силами, о которых интеллект ничего не знает, нельзя избегать. Бессознательное скрывает в себе иной мир, притягательный и пугающий. Голос предостерегает сновидца: чтобы уберечь эго от полного поглощения бессознательным, необходим свет сознания.
По мере развития символа мандалы основные образы начинают идентифицироваться с абстрактными понятиями — поворотом, ориентацией, центрированием и симметрией — несущими в себе психологическое значение. В некоторых снах выразилась необходимость избавления от одностороннего интеллектуализма. Другие по силе вдохновения можно назвать “религиозными”, имея в виду идентификацию с безличным или космическим уровнем психе. Все начинается с элементарного символа круга:
Сновидца преследует незнакомка. Он убегает от нее по кругу.
На одном из уровней этот сон, видимо, символизирует невротическое состояние Паули — бег по кругу в попытке сбежать от собственной анимы. Но если вспомнить, что круг — также символ мандалы, можно заключить, что невроз имеет более глубокую причину. В любом случает, независимо от того, как мы воспринимаем конкретный сон, само движение по окружности определяет некую точку в центре этой окружности.
Для алхимиков эта точка представляла собой невыразимый словами принцип, ассоциируемый с Божественным. Герард Дорн, алхимик, живший в семнадцатом веке, предлагает следующее сравнение:
Неоспоримо, что [Божественное] нельзя ощутить органами чувств, оно невидимо, бесконечно, неопределимо, неизмеримо и, если можно так сказать, оно приводит все вещи к единому центру… И потому у этого центра нет конца, ни одно перо не в состоянии описать его мощь и бездонную пропасть его тайн.
Взяв за основу то, что центр — признак самости, сновидец получает архетипическую структуру, связывающую невроз с самостью. Рассматривая самость как воплощение целостности, Юнг верил, что за любым неврозом стоит “религиозная” проблема, то есть сновидцу необходимо осознать существование высшей личности.
В следующем сне центр имеет очень важное символическое значение:
Сновидец находится на борту корабля. Он занят освоением нового метода вычисления координат. Иногда он оказывается слишком далеко, иногда слишком близко: нужная точка как раз посередине. Он видит схему, на которой изображен круг с точкой в центре.
Корабль в море может определить свое положение по Полярной звезде, неподвижной точке, центру, вокруг которого как будто вращается небесный свод. Паули увидел эту “неподвижную точку” в самом себе, и по ней ему теперь нужно было ориентироваться. Сон показал Паули, как важно знать свое положение относительно этого центра. Находиться к нему слишком близко означает эгоцентризм — в разговорном смысле слова; отдаление же от центра означает потерю контакта с ориентиром.
Постепенно отношения Паули с бессознательным развивались. Как показывает следующий сон, это развитие проявлялось в изменении архетипа Отца.
Сновидец отправляется с отцом в аптеку. Там можно дешево купить ценные вещи, в том числе особенную воду. Отец рассказывает ему о стране, в которой добывают эту воду. Затем сновидец пересекает Рубикон на поезде.
Здесь мы видим, что архетип Отца обладает чрезвычайно ценным потенциалом. Отец Паули во сне обладает знаниями о таинственной воде, известной алхимикам как материал для создания философского камня. Это aqua mercurialis, преобразующее вещество, от которого зависят все алхимические процессы. Во сне вода стоит дешево — намек на то, что она недооценивается. Обесценивание “особенной воды” можно истолковать как обесценивание бессознательного, что представляет не только изначальное отношение Паули, но и западную мысль вообще. Со временем Паули понял, что бессознательное — неотъемлемая часть реальности, игнорирование которой чревато ужасными последствиями.
“Пересечение Рубикона” означает решительный шаг Паули по направлению к бессознательному. Цезарь должен был пересечь эту реку на пути из Галлии в Италию, куда он направлялся, чтобы утвердиться в Вечном Городе — несомненно, Паули знал эту историю. Легендарные слова Цезаря “жребий брошен” здесь можно отнести к обязательству, которое Паули дал внутреннему процессу. То, что он перебрался через реку по железной дороге, позволяет предположить, что некая направляющая сила вела его к месту назначения.
Далее следует особенно потрясший Паули сон, который затронул его страхи на доразумном уровне.
Толпа людей обходит площадь против часовой стрелки. Сновидец стоит не в центре, а ближе к краю круга. Люди говорят, что нужно воссоздать гиббона (бесхвостую обезьяну).
Эта сцена носит ритуальный характер. В алхимии такое движение соответствует circumambulation (движению по кругу), а движение против часовой стрелки означает движение вокруг центра, отличного от эго. Весь образ напоминает древнюю идею “квадратуры круга”.
Юнг писал об этом сне:
[Поскольку] в западных мандалах средневекового христианства престол божества находится в центре… символ в нашем сне представляет наиболее яркий контраст этим метафизическим идеям, поскольку… в центре нужно воссоздать гиббона. Понятно, что путь левой руки (к бессознательному) ведет не ввысь, в царство богов и бессмертных идей, но вниз, к естественной истории, к животным, инстинктивным основам человеческого существования. Таким образом, мы имеем дело… с дионисийской мистерией.
Гиббон символизирует животные инстинкты Паули, показывая, что его основная задача — принятие своей животной натуры (антропоидной психе).
В более раннем сне о незнакомке, сидящей на ступеньке лестницы, еще не было понятно, восхождение или нисхождение предстоит сновидцу. Теперь ответ был получен.
Мотив кругового движения продолжает появляться, но теперь он несет еще более глубокое значение, как, например, в следующем сне:
Квадратное помещение, в нем проводятся церемонии, цель которых—превращение животных в людей. От двух змей, ползущих в разных направлениях, нужно немедленно избавиться. В помещении находятся различные животные, в том числе лисы и собаки. Люди движутся по периметру помещения и дают животным в каждом углу укусить себя за голень. Если кто-то попытается избежать укуса, все будет потеряно. Теперь появляются более крупные животные—быки и козлы. Четыре змеи расползаются по четырем углам. Затем все участники церемонии шеренгой выходят наружу. Двое жрецов вносят огромную рептилию и дотрагиваются ею до лба бесформенного существа. Из него тут же вырастает человеческая голова. Голос провозглашает: Это попытки бытия.